Цитата ниже отлично отражает амбивалентное отношение к «магии», характерное для Вавилонского Талмуда:

Абайе сказал: «Сначала я считал, что нельзя есть овощи из пучка, связанного садовником, потому что это похоже на обжорство. Учитель объяснил мне, что это из-за магического воздействия (мешум де-каши ле-кешафим). Рав Хисда и Рабба бар Рав Хуна плыли на лодке. Какая-то женщина, матрона (матронита), сказала им взять ее с собой. Они отказались. Она сказала „слово“ (милта) и связала их лодку. Они сказали „слово“ (милта) и отпустили ее. Она сказала им: „Что я могу сделать вам, которые не подмываются черепком [керамической посуды] после посещения туалета, не давят на себе вшей и не едят овощи из пучка, связанного садовником?“»[633].

В этом отрывке колдовство представлено уделом злобной женщины (возможно, чужестранки), которая без видимой причины угрожает двум раввинам[634]. Интересно отметить, что раввины показаны как люди, способные превзойти эту матрону в магических познаниях. Они произносят заклинание (буквально «слово») и отменяют ее заговор. Интересно, что для заклинания женщины и контрзаклинания раввинов используется один и тот же термин, milta, – в обоих случаях означающий «чары»[635]. В тексте не говорится, что раввины черпают силы в Боге или Торе, а матрона обращается к демонам. В нем нет семантического различия между ее действием как магией и их действием как чудом, как это делается в ранних христианских трудах. Скорее, речь идет о том, что их заклинания превосходят ее. Более того, раввины не только отменяют заклинание матроны, она к тому же жалуется, что те соблюдают определенные апотропеические практики, которые защищают их от магических атак: они не подтираются осколком горшка после туалета, не давят вшей на своей одежде и не едят овощи из грозди, которую связал садовник. Оказывается, эти практики имеют параллели в древней Месопотамии, где, как пишет М. Дж. Геллер, «использование горшечных черепков и развязывание овощей встречаются в ритуалах заклинания, а обливание головы упоминается в связи с призраками в вавилонских писаниях»[636]. Таким образом, этот загадочный рассказ свидетельствует о том, что раввины знали или, по крайней мере, были знакомы с месопотамскими магическими ритуалами, и этих знаний оказывается достаточно, чтобы защититься. Однако, судя по всему, они знают гораздо больше. Магия в приведенном выше отрывке функционирует амбивалентно: с одной стороны, она демонстрирует превосходство силы Рава Хисды и Раббы бар Рав Хуна. С другой стороны, идентифицирует матрону как источник опасности. Эти аспекты магии – демонстрация власти и маргинализация социальной тревоги присущи всему Вавилонскому Талмуду и формируют модель, характерную для магического дискурса в нем. Сначала я обращусь к изображению раввинов как искусных магов.