Хотя христианские апологеты обличали богов греко-римского пантеона как демонов, а их чудеса и божественные проявления – как магию, в споре с иудаизмом им следовало вести себя осмотрительнее, потому что бог, которому поклонялись христиане, в сущности, был тем же самым. Как свидетельствуют самые ранние христианские труды, последователи Иисуса изначально были частью еврейской общины и воспринимали своего мессию как исполнение библейского пророчества. К середине II века ситуация начала меняться. Некоторые иудейские и христианские лидеры пытались определить христианство и иудаизм как разные сообщества и идентичности[552]. В процессе, напоминающем формирование магического дискурса, раввины и «отцы церкви» создали понятие ереси, которым обозначались различные формы обеих религий, считавшиеся неприемлемыми. К еретикам причислялись евреи-христиане и христиане-евреи, которые отказывались идентифицировать себя исключительно как иудеев или христиан. Такая идентификация указывает на то, что эти классификации, категории и идентичности не существовали либо существовали отдельно от этого процесса дифференциации[553]. В I веке последователи Иисуса боролись за правильное толкование и религиозную практику в иудейской общине. Марк, например, изображает Иисуса в конфликте с фарисеями, священниками и книжниками[554]. Картина, им описанная, фиксирует не столько реальный конфликт между Иисусом и религиозными лидерами его времени (хотя, возможно, и это тоже), сколько тот антагонизм, который община испытывала позднее, когда Марк уже работал над Евангелием, в отношении к своей интерпретации и распространению учения Иисуса. Конфликт представлен как проблема авторитета: кто имеет право учить и толковать закон Моисея[555]. В Евангелии от Марка религиозные авторитеты противостоят Иисусу, потому что его учение противоречит их собственному; его толкование Моисеева закона нарушает то, что Марк представляет как более строгое и буквалистское толкование фарисеев[556]. В этом споре за легитимность Марк использует чудеса, а также притчи, чтобы продемонстрировать превосходство Иисуса над фарисеями – в отличие от них, Иисус учит «как власть имеющий»[557].

В то время как Марк использует рассуждения о чудесах для того, чтобы одержать верх над противостоящими ему авторитетами, Матфей опирается на риторику библейских пророков, критикуя тех, кто отвергает Иисуса. Например, Иисус порицает города Хоразин и Вифсаиду за то, что они не приняли его призыв к покаянию:

горе тебе, Хоразин! горе тебе, Вифсаида! ибо если бы в Тире и Сидоне явлены были силы, явленные в вас, то давно бы они во вретище и пепле покаялись, но говорю вам: Тиру и Сидону отраднее будет в день суда, нежели вам (Мф 11:21–22).

Риторика знакома по библейским пророчествам; Матфей отождествляет Иисуса с пророческой традицией и маргинализирует своих оппонентов, обвиняя их в несоблюдении завета. Принятие Иисуса приравнивается к завету, а отвержение Его – ко греху. Согласно полемическому дискурсу пророков Осии (Ос. 1:2), Иеремии (Иер. 3:6) и Исаии (Ис. 1:21), такое нарушение завета равносильно идолопоклонству и даже блуду[558]. Как и у Марка, риторика Матфея относится к сектантской борьбе за власть и лидерство в религиозной и этнической общине; он стремится узаконить учение Христа в глазах антагонистически настроенных оппонентов, ставя его в один ряд с авторитетами их общей традиции, для чего использует пророческую риторику[559].

Евангелисты Марк и Матфей критикуют собратьев по иудейской общине, особенно их старейшин, за то, что они не признали Иисуса и не приняли Его учение. Однако ни один из них не осуждает «евреев» или «иудаизм» как таковой[560],[561]. Поскольку раннехристианские авторы видели в Христе исполнение еврейских пророчеств и ожиданий, они стремились узаконить его в рамках иудейской традиции. Для этого они использовали различные риторические стратегии, но не обвинения в магии – это демонизировало бы саму традицию, которую они желали унаследовать.

В Евангелии от Иоанна община евангелиста, похоже, находится в процессе отделения от общины иудеев, не принявших Иисуса[562]. Болезненность разрыва проявляется в жестких стратегиях «дистанцирования», которые использует Иоанн. Однако, несмотря на это очевидное неравенство между двумя сообществами, Иоанн никогда не прибегает к магии как к стратегии демонизации Другого. Скорее, он дистанцирует противоборствующую группу в пространстве и акцентирует ее принадлежность миру синагоги, который в Евангелии от Иоанна означает место конфликта и отвержения Иисуса. Он еще больше отдаляет другую группу, называя их евреями. Назвав евреев евреями, Иоанн говорит о том, что его община отказалась от собственной идентификации как иудеев; они больше не считают себя евреями[563].

Евангелие от Луки и Деяния святых апостолов представляют собой разрыв с тремя другими Евангелиями, поскольку в них наблюдается все больший сдвиг в сторону восприятия еврея как Другого, по отношению к которому христиане должны определять себя. Как никакой другой христианский документ прежде, Деяния святых апостолов затрагивают вопросы идентичности; в нем содержится попытка сформулировать христианское самоопределение в свете изменений внутри движения и его растущего успеха среди язычников[564]. Воспринимая служение Иисуса как переломный момент, Лука представляет мировую историю, как ковер, раскатанный в обоих направлениях – в будущее и в прошлое. Христианство играет решающую роль в исполнении Божьего замысла. С самого Адама Лука интерпретирует спасительную весть еврейских пророков как распространяемую через христианство на все человечество. Опираясь на библейскую традицию, Лука пытается понять как популярность христианства среди язычников, так и его неприятие иудеями, сформулировать положения священной истории, в которой обсуждаются отношения церкви с иудаизмом. Он понимает, что Иисус стоит в ряду еврейских пророков, отвергнутых Израилем, и воспринимает разрушение Иерусалима как божественную кару за то, что Израиль отверг Христа[565]. Спасение пришло к язычникам[566].

В этом споре не только за власть, но и за идентичность Лука рассматривает магию как важный атрибут «другого». Например, в Деяниях апостолов Лука изображает неудачи «скитающихся Иудейских заклинателей» (Деян. 19:13) в изгнании злого духа во имя Иисуса и Павла. Но строптивый дух отвечал: «Иисуса знаю, и Павел мне известен, а вы кто?» Хотя Лука избегает здесь терминов magos или goēs, ассоциация магии с контролем над демонами позволяет предположить, что речь идет о магии[567]. В этом коротком рассказе Лука использует стереотипное представление о евреях как о магах, которое, возможно, отчасти проистекает из тайны, в которой они держали имя своего бога. Повторяя этот стереотип, Лука принижает иудейских лидеров, показывая их неполноценными и не имеющими должного авторитета. Он также демонстрирует превосходство христианских экзорцистов и мощь Святого Духа[568]. В отличие от них, евреи выглядят неудачливыми фокусниками, пытающимися украсть технологию конкурента.

Этот инцидент воспроизводит три главных идеи послания Луки: превосходящую силу Святого Духа (признанную даже иудейскими «магами»), авторитет Павла, даже в глазах бесов, когда они не признают других экзорцистов, и неполноценность иудаизма, который вытеснило христианство[569]. Лука использует дискурсы магии и чуда, чтобы опровергнуть иудаизм и подчеркнуть авторитет Павла (который, вопреки утверждениям самого Павла, Лука никогда не называет апостольским)[570]. Комичный ответ демона, например, свидетельствует о легитимности Павла: не всякий может принять имя Христа и начать карьеру экзорциста, как это делают иудеи. Скорее, необходимо иметь божественное поручение от Христа[571]. Таким образом, в повествовании используется магический дискурс, для того чтобы обвинить конкурирующих еврейских чудотворцев, и дискурс о чудесах, чтобы продемонстрировать, что, хотя иудаизм является корнем христианства, он не обладает плодом или цветком, сила которого воплощается в божественном имени Иисуса, когда оно правильно используется теми, кто наделен властью.

Использование этой стратегии двойного дискурса вновь возникает в печально известной истории о Симоне Волхве, который, согласно Луке, удивлял жителей Самарии магическими действиями (tais mageiais), пока не был обращен в христианство миссионером Филиппом (Деян. 8:11). Поскольку в христианских сочинениях Симон тесно ассоциируется с ересями и обвиняется в том, что породил их, я рассмотрю его роль в раннехристианской литературе в следующем разделе, где исследуется использование магического дискурса для споров о власти в христианских общинах.