Ассоциирование женщин с магией стало аксиоматичным уже в античной литературе. Как сказала одна исследовательница: «История колдовства преимущественно является историей женщин»[114]. Эта мысль выражена еще более лаконично у раввина эпохи Второго храма: «Умножающий жен (nashim) умножает ворожбу (keshafim)»[115],[116]. Несмотря на многочисленные свидетельства древних о причастности женщин к магии, археологические находки, состоящие из дефиксионов из свинца или других прочных материалов, указывают на значительное участие мужчин в магии[117]. Примерно восемьдесят шесть процентов приворотных заклинаний выполнялись мужчинами либо от их имени[118]. Статистика увеличится, если включить в нее магию, применяемую в политике, для победы в риторических или спортивных состязаниях и т. д. Следовательно, общепринятый литературный образ колдуньи должен быть подвергнут сомнению; это не просто миметическое изображение древней жизни, как считают некоторые ученые[119]. Возникает вопрос: чем объясняется такое расхождение? Почему именно женщин представляют как практикующих магию, в то время как в магических ритуалах не реже участвовали и мужчины? Переосмыслив этот вопрос в поле гендера, а не женщин, можно иначе посмотреть на существующие проблемы. Как и магия, представления о половых различиях и соответствующих ролях мужчин и женщин в обществе – это социальная конструкция; они вовсе не предначертаны природой[120]. Более того, две эти категории действуют в бинарной оппозиции друг к другу; одна из них не может мыслиться без отсылки к другой[121]. Таким образом, когда внимание сосредоточено на мужчине, как это обычно и бывает, представления о женщине выступают в качестве зеркала, она – пресловутый Другой, на противостоянии которому строятся мужские идеалы.

Гендер также подразумевает наличие сетей и систем власти. Поэтому нет ничего удивительного в том, что магия и гендер в античных представлениях пересекаются. Упорядочивая человеческие отношения и определяя социальные роли, гендер участвует в установлении иерархии власти. Принято считать, что слабость и зависимость присущи женщине, в то время как доминирование и сила – это мужские качества. Следовательно, вопрос о том, кто кого контролирует финансово, юридически и физически, часто формулируется в гендерных терминах. Это особенно характерно для античного мира, где рабы-мужчины феминизировались, играя пассивную роль в сексуальном аспекте. Их «женская» пассивность по отношению к мужчине-хозяину выражалась как юридически, так и сексуально. Соответственно, свободные мужчины, решившие примерить на себя «женскую» роль в сексуальном плане, считались утратившими свой «мужской» авторитет и права гражданина. Таким образом, концепции авторитета легитимности и власти в значительной мере определялись в терминах пола[122].

Так, изучение магии как феномена, неразрывно связанного с гендером, не признает связь между магией и женщинами. Хотя некоторые ученые рассматривают античные репрезентации как миметические и, следовательно, подтверждают динамику власти, которая использовала магию для маргинализации как женщин, так и мужчин, их подход игнорирует идеологическую составляющую и предполагает связь между реальными историческими личностями и женщинами, представленными в этих текстах[123]. Однако, как показывает Кейт Купер, в античной литературе женщины часто обозначают нечто иное: мужской дискурс о женщинах сосредоточен на мужчинах и их отношениях с властью, а не на реальных женщинах и их жизни[124]. Соответствие женщин гендерным ожиданиям отражается на социальном положении и авторитете мужчин. Родственницы мужчины были продолжением его политического «я» и могли угрожать его «мужественности», а значит, и власти, если не демонстрировали должное «женское» поведение[125]. По этой причине изображение «женских» магических практик в древних текстах может иметь мало общего (или вообще не иметь) с реальной деятельностью женщин, вместо этого они рассказывают о «мужских» проблемах. Даже если в роли магов выступают мужчины, магия несет в себе гендерные коннотации: поскольку она воспринималась как незаконный и женоподобный источник силы, мужчина, прибегающий к ней, мог быть лишен легитимности в силу ассоциаций с женщинами и их хитростями. Именно по этой причине я рассматриваю представления о магии как тесно связанные с гендером и властью. Прежде чем перейти к рассмотрению дискурсивной роли магии в конкретных контекстах, я сделаю краткий обзор истории и специфики древней терминологии, чтобы читателям, не знакомым с древними языками, было проще вникнуть в последующее обсуждение.