Грусть горчит

У нее была необычная красота. Нерешительная, несколько вкрадчивая. Ее эффект – как при своевременном введении анестезии или принятии яда замедленного действия. Вся ее сила не сразу действует на тебя. Тебе нужно хоть на мгновение взглянуть на нее. Последить за тем, как она работает.

Вот в каком ключе я думаю, когда думаю-таки о Каллиопе Ленг. О том, как она запросто притягивала к себе мой взгляд, только входя в комнату, – и как удерживала его в плену, даже на меня не глядя. Все вокруг нее, казалось, выстраивалось будто в соответствии с ее присутствием – подобно планетам, послушно выходящим на орбиту вокруг тлеющей звезды.

В те первые несколько мгновений ты успеваешь понять, что она хорошенькая, но именно в последующие мгновения понимаешь… нет. Ты был неправ. Хорошенькая – это недостаточно. Это и близко не подходящее к ней слово. Такая, как у Каллиопы, красота во всем ее коварном великолепии заставляет тебя во что-то поверить. Ты увязаешь в ней, и все жизненные истины предстают перед тобой в другом свете.

Девушка рядом со мной – не она. Мы стоим, прислонившись к моей машине, на гребне холма, откуда открывается вид на сверкающие огни города. Я не знаю, зачем мы сюда приехали. Может быть, я предпочел бы смотреть на городские огни, чем на кого-то, кто не является моей Каллиопой. Кого-то симпатичного – и только. Кого-то, кто мог бы быть кем угодно, но не той, кого я хотел бы увидеть.

– Как понять, что окончательно потерял себя? – спрашиваю я без особых вопрошающих интонаций в голосе, так как мне не хочется знать ответ. – Как узнать, что ничего не осталось?

Я чувствую на себе ее взгляд, когда она спрашивает, что я имею в виду. Беспокойство в ее голосе такое липкое и приторное, что меня тошнит. Интересно, что бы она сделала, если бы я бросился с обрыва. Интересно, закричала бы она – или просто отвернулась.

В кармане моей ветровки лежит сломанная заколка для волос, когда-то принадлежавшая Каллиопе, – единственная ее вещь, которую я сохранил. Мне нравится говорить себе, что она все еще хранит аромат ее полуночных волос, хотя пахнет просто холодным пластиком. Засовывая руку в карман куртки, ощущая знакомое присутствие этой маленькой зазубренной булавки, я просовываю ее острый конец под ноготь большого пальца. Укол боли приятно жалит, словно что-то заслуженное.

Девушка рядом со мной спрашивает, что случилось. Она говорит мне, что я выгляжу так, будто вот-вот заплачу. Жаль, что я не смогу реально расплакаться.

Позже прохладная, пустая темнота моей квартиры становится бременем. Кажется, она торжествует от отсутствия комфорта что снаружи, что внутри меня. Огни города за моим окном кажутся странным образом более зловещими, чем с высоты. В их незнании меня есть холодная жестокость. Лос-Анджелес – суровый хозяин. Может быть, именно поэтому я никогда не смогу уехать отсюда.

Здесь мне быть.

Двигаясь наугад в темноте, я сажусь на диван и беру пульт от стереосистемы с кофейного столика. Мой уколотый палец запинается на припухлой гладкости кнопки включения, раковой опухоли под кожей. Я говорю себе «не стоит», хотя знаю, что всегда буду это делать.

Ее голос, доносящийся из динамиков, подобен первой сигарете, выкуренной при лунном свете после плотного поцелуя с сосудом, полным яда. Это голос кого-то, кто знает, что грусть – слаще, когда ею делятся. От такого голоса вспоминаешь детство, хотя я давно позабыл, каково это – быть невинным.

Мне нравится притворяться, что она поет для меня, но я знаю, что это не так. Я не думаю, что она когда-либо пела мне одному.

Беспечным жестом я достаю шпильку из кармана и втыкаю ее острие под ноготь другого большого пальца. Я проталкиваю ее глубже, делаю паузу, приостанавливаюсь, углубляюсь… Боль ощущается как нечто иное. Я чувствую, как ее рот касается моего в темноте ее спальни. Как ее пальцы – в моих волосах, спускаются по затылку, по выступающим позвонкам. Моя рука между ее бедер – короткие всплески ее дыхания у моего уха. Ее жар. Медленный ритм ее тела. Ее теплый язык на моей шее, влажные зубы, впивающиеся в мое плечо. Нарастающее крещендо ее голоса, поднимающееся как из тумана, подтаскивающее меня к краю бездонной пропасти, а затем – толкающее вниз, в ее бесконечные глубины.

Тяжело дыша, я вынимаю булавку из большого пальца и подношу ее вплотную к лицу. В темноте капля крови черна, как сама ненависть. Прикоснувшись к ней языком, я ощущаю вкус утраченного.

Раньше я верил, что жизнь ведет меня к некой цели. Путь был освещен светом маяков. Вдалеке мелькали вращающиеся огни, видимые с залитой дождем палубы корабля, который угодил в шторм.

Теперь я вижу, что всего лишь барахтаюсь на одном месте, в темноте.

Сатурн в девятом доме

Бледная смерть – или ее призрак, дразнящий фантом – углубляет изможденные тени на ее лице. Ее иссохшее тело похоже на увядшую гвоздику в обрамлении узкой больничной койки. Бинты на ее запястьях и выше такие белоснежные, что легко забыть, что они скрывают.

В ее глазах – выжидательная мольба, когда она смотрит на меня, как будто хочет, чтобы я что-то сказал. Я не знаю, что сказать. Все, что я могу, – спросить ее, почему она это сделала. Я могу догадаться о причинах, но все равно спрашиваю.

– Я была не в настроении пить кофе, – говорит она.

Я смотрю на ее повязки. Тонкие белые простыни приподнимаются и опускаются, зримо подчеркивая хрупкость ее тела.

– Это слишком очевидное преуменьшение, – говорю я ей. – Расскажи мне как есть.

– Я никогда не была такой смелой, как ты. Это ведь ты у нас по гороскопу Лев.

– Насколько я помню, Лев – трусливый. Или это был Железный Дровосек?

– Нет, Лев. Но на самом деле он всегда был храбрым. Просто сомневался в себе.

– Верно, – говорю я. Мои пальцы жаждут отвлеченного утешения в виде сигареты. Они вылавливают «Зиппо» из кармана моей куртки, принимаются крутить-вертеть зажигалку. – Я, наверное, попросту забыл.

– Ты же читал эту книгу?

– Нет.

– И я не читала.

В ее взгляде слишком много гнетущего уныния. Когда я отвожу глаза, она говорит:

– Я так давно тебя не видела.

– Ты же знаешь, что с людьми делает этот город. Он отбирает у них время. – А затем, ибо эти два предложения сами по себе звучат пошло и дешево, я добавляю: – Прости меня.

– Я все хотела сказать тебе, что прочитала твой новый рассказ. Про заколку для волос.

Между нами повисает молчание, которое тянется слишком долго. Я поправляю очки и спрашиваю ее, понравилось ли ей, потому что не знаю, чего еще она от меня хочет.

– Почему ты продолжаешь писать о ней? О той певице, Каллиопе Ленг. – Она делает на ее имени некий ироничный акцент. – Это ведь как ковырять незажившую рану. Снова и снова себе порезы наносить.

– Наверное, я пытаюсь кое-что выяснить.

– О ней или о себе?

– Я не знаю. – Я заставляю себя смотреть на нее, хотя это причиняет боль. Это боль иного рода – не та, к которой я привык. Смотреть на нее – все равно что взглянуть на полузабытый счет, который точно знаешь, что не сможешь оплатить, или сделать лишний крюк по Скид-роу[13], просто чтобы напомнить себе, насколько плохими могут стать дела у людей.

У меня нет счетов, которые я не мог бы себе позволить.

И я не езжу по Скид-роу.

Ее взгляд лениво падает на зажигалку в моей руке.

– Покажи фокус, – говорит она.

– Какой именно?

– Как ты разжигаешь огонь прямо между пальцами.

Я открываю «Зиппо», чиркаю кремнем, а затем начинаю водить огоньком по костяшкам пальцев. Дрожащее пламя становится желтым пятном.

– Ты такой классный. Надо думать, быть таким все время – утомительно.

Я закрываю зажигалку и кладу ее обратно в карман.

– Зачем ты пришел сюда? – спрашивает она. – В больницу. На что ты рассчитываешь?

– Мы – друзья, и я должен о тебе заботиться. – Слова в той или иной степени правдивы, но я не могу придать им должной искренности. Они звучат в жестяном, механическом тембре. Так мог бы звучать робот. Или программа по преобразованию текста в речь. – Я волнуюсь за тебя, – добавляю я, но это звучит ничуть не лучше.

– Нечего волноваться. Ты свои трудности преодолел. А у меня… не думаю, что получится.

– Ты меня плохо знаешь. Я – все под тем же завалом.

– Ну, так или иначе, ты справляешься с жизнью хоть чуть-чуть, да получше моего. – Она поднимает свои забинтованные запястья и коротко, безрадостно улыбается. И хотя я знаю, что это неправильно, меня оскорбляет такое сравнение. Я хочу рассказать ей о ночах, когда лежу, свернувшись калачиком, на своем диване, так сильно желая заплакать, что это приводит меня на грань крика. Я хочу рассказать ей о безымянной пустоте, которая живет в глазах, смотрящих на меня из зеркала. Хочу рассказать ей о холодной панике, которая возникает из ниоткуда, и отчаянном стремлении вернуться к чему-то, чего я не могу вспомнить (и в существовании чего даже не уверен). Но все это не имеет никакого отношения к тому, о чем она говорит, поэтому вместо этого я снисходительно сообщаю:

– Я – скакун на другом треке. В совершенно ином потоке. У меня не такая конкуренция, как у тебя. Менее жесткая, не такая беспощадная. Глупо нас сравнивать.

– Ты читал, что говорят критики? О фильме?

Я закрываю глаза. Мои зубы стучат друг о друга. На мгновение я думаю о том, чтобы солгать, но решаю, что это не имеет значения, потому что она, вероятно, сама знакома со всеми их мнениями. Должна быть знакома, раз уж она лежит здесь, с бинтами на запястьях.

– Да, – сказал я. – Кое-что почитал.

– Они в восторге. Им все понравилось. Особенно, конечно, она, эта Трейси Скай. Все о ней говорят наперебой – мол, как же хороша эта бестия в кадре. – Набегающие слезы придают ее глазам серебристый блеск в резком свете флуоресцентных ламп. Они оставляют блестящие дорожки на размытой коже, обернутой вокруг ее черепа.

– Это просто тупой научно-фантастический фильм, – говорю я ей. – Ты еще увидишь, что о нем напишут критики на «Rotten Tomatoes». – Нет никакого способа сказать ей, что фильм собирается собрать полмиллиарда долларов в прокате. Я подозреваю, что она и так это знает.

– Это должна была быть я. Не Скай. Я. Они даже не дали мне шанса. Даже контракт не давал им права заменять меня. Но они им попросту подтерлись. – Она говорит это слабым, без убежденности, голосом. Нет смысла раскрывать ей глаза на правду – бинты на руках слишком явственно сообщают, что ей она прекрасно известна. Правда – причина ее нахождения здесь, в больничном покое, после попытки свести счеты с жизнью.

Медсестра просовывает голову в дверной проем. Ее глаза сурово прищуриваются, когда взгляд останавливается на мне. Носогубные складки грозно очерчиваются.

– Вам нельзя здесь находиться, – говорит она откровенно враждебным тоном. – На часы смотрели? Время посещений давно закончилось!

С облегчением я встаю. Еще раз смотрю на бледный манекен на кровати. Моя подруга отвечает на этот взгляд с мрачной безнадегой, которую я слишком хорошо понимаю.

– Я еще приду тебя повидать, – заверяю я ее.

– Нет, – говорит она, – не придешь.

Когда я ухожу, она окликает меня по имени. Я замираю в дверях, но не оглядываюсь.

– Каково это? – спрашивает она. – Когда тебя знают столь многие, но понимают единицы?

Я молчу, но вовсе не потому, что не знаю ответ.

Ночь опускается на город с внезапностью, от которой у меня всегда кружится голова: раз – и накатывает темнота, несет с собой холод, напоминая о близости города к пустыне. Иногда я чувствую, как что-то наблюдает за мной с черных холмов, надвигаясь, как молчаливые гиены. Буквы, слагающие слово «Голливуд», маячат презренными белесыми идолами. Их вид слишком настойчиво сообщает, что я один – и безумно далек от дома.

Афиша «Сатурна-9» у кинотеатра «Чайниз» разит калейдоскопической насыщенностью цветов. Оттенки багряного неона проникают сквозь линзы моих очков – и вызывают приступ дурноты, возвещающий о надвигающейся мигрени. Имя Трейси Скай бросается в глаза с ходу – оно набрано крупным футуристическим шрифтом. Она обряжена в какое-то бикини времен космической эры, ее волосы цвета хрома развеваются за спиной. Она – нарисованное безумным аэрографом божество, святое и развращенное одновременно.

– Что бы подумала моя мама? – спросила та моя знакомая-актриса, которую врачи с трудом откачали, на следующий день после первой примерки надлежащего гардероба. Притворная скромность так плохо сочеталась с ее макияжем.

– Твоя мать на том свете, – сказал я ей. Сказал так, будто это имело значение. Будто для нее самой это какие-то новости.

– Каллиопа была там. Она сказала, что я выгляжу хуже некуда. Полное непопадание.

– Думать забудь про то, что там болтает эта Каллиопа, – беспечно заявил я, и тогда актриса бросила на меня кривой взгляд, заставивший почувствовать что-то близкое к стыду. – Давай не будем о Каллиопе, – попросил я.

Движущиеся картинки, мелькающие на экране в затемненном зрительном зале, связаны таким образом, что требуют более пристального внимания, чем я смогу или захочу им уделить. Сюжет – что-то об истощающихся ресурсах Земли и чудесном спасении в лице скопления не так давно открытых лун, вращающихся вокруг Сатурна. Что-то там есть и о дружественной цивилизации бесполых гуманоидных людей-растений, угнетаемых исключительно мужским видом межгалактических колонизаторов с чешуйчатой алебастровой кожей. Война, любовный треугольник. Много компьютерной графики. Продакт-плейсмент для Apple, Microsoft, Amazon, Google, Raytheon. Действо завершается на ноте приятной неопределенности, предполагающей неизбежное продолжение.

Люди хлопают, когда зажигается свет. Я присоединяюсь к ним, ибо хочу чувствовать себя частью чего-то. Хочется какой-никакой причастности.

В своей машине я увеличиваю громкость радио, чтобы не слышать оглушительные крики бродяг, шатающихся по Голливудскому бульвару.

Я говорю себе, что поеду прямиком домой. Говорю себе это, даже когда съезжаю с дороги на открытое парковочное место у обочины. Даже когда вставляю свою кредитную карточку в счетчик, дрожа на сухом ветру, проносящемся над тротуаром, я говорю себе, что поеду прямой наводкой домой.

Атмосфера в баре пропитана токсичной фамильярностью. Надо думать, именно поэтому я продолжаю сюда возвращаться. Темнота тут того же оттенка, что и ее волосы. Пульсирующие басы музыки – это биение ее сердца у меня в груди. Гул неразличимых голосов – шелестящий шепот ее тела под прохладными простынями. Еле заметное напряжение проступает на темном, цвета крепкого кофе, лице барменши, когда она замечает меня. Когда я присаживаюсь на один из табуретов, меня уже ждет запотевший стакан с грейпфрутовым соком и тоником. Я долго всматриваюсь в его темно-розовые глубины, прежде чем поднести к губам – терпкий привкус впивается холодными зубами ностальгии.

– Ее здесь нет, – говорит барменша. Она молода, но в ней есть что-то не от мира сего. Ее добродушно-презрительное выражение напоминает мне об учителях, чьих имен и лиц я не могу вспомнить.

– Ты всегда выглядишь такой счастливой, когда видишь меня.

– Что бы ты вообще сделал, если бы увидел ее? Что бы ты сказал? Как ты думаешь, что бы произошло?

– Мой отец ругал меня, когда я в детстве строил гипотезы. Он научил меня не делать этого.

– Ну, ее здесь никогда нет. Я видела ее всего один раз, и это было в ту ночь, когда она была с тобой.

– Кое-кто сказал мне, что она больше не пьет.

– Смотри-ка, у вас есть что-то общее.

– У нас много общего.

– Серьезно, ты должен взять себя в руки. На тебя просто… жалко смотреть. Да, я хотела сказать – «трогательно», но… – Барменша замолкает. Ищет что-то в моем лице – и не находит. – Ты должен двигаться дальше, в общем.

– Я так далеко «продвинулся», что это меня пугает. Я – далеко не в той же точке, где мы с ней развели мосты.

– Но ты все еще здесь, не так ли? Мог бы давно уже ходить в другие места.

– Редко встретишь бармена, желающего спровадить постоянного клиента куда подальше.

– Уж кто-кто, а ты – никакой не постоянный клиент. Ты просто приходишь сюда и сидишь с угрюмым видом над своим дурацким дешевым безалкогольным напитком. Одним и тем же.

– Ну, зато я все еще оставляю чаевые. Мелкие, ну да с дрянной овцы – хоть шерсти клок…

– Послушай, я просто хочу помочь. Ты гоняешься за призраком. Это нездоровая фигня.

Я бросаю взгляд в сторону танцпола. На первый взгляд все девушки всегда похожи на Каллиопу. Одеты в белое, волосы – цвета полуночи. Но потом я моргаю, и ни одна из них не похожа на нее. Я моргаю – и образ исчезает.

Когда я снова поворачиваюсь к барменше, то спрашиваю ее, смотрела ли она «Сатурн-9».

– Ты не похож на человека, которому по нраву такие киношки, – говорит она.

– В нем хотела сняться моя подруга. В главной роли, да только ее разменяли на Трейси.

– В этом городе такой случай, поверь, самый типичный.

– В смысле?

– В том смысле, что кто-нибудь в чем-нибудь постоянно не преуспевает.

– А послушать моих знакомых, так все они – победители по жизни.

– А сам-то ты – победитель? Везде преуспел?

– Нигде.

– Поэтому ты такой отощавший? Денег едва хватает на аренду жилья?

– Я просто гоняюсь за кучей призраков разом.

– Поймал хоть одного?

– Насколько могу судить, нет.

Двадцатка, которую я кладу под пустой стакан, когда ухожу, – это своего рода извинение. Повышенный налог на занимаемое мной пространство. «Прости, что пришлось меня терпеть», – как бы говорю я. Но даже этой платы, очевидно, недостаточно.

Я брожу по своей квартире в темные часы, предшествующие рассвету, в полубреду от грез наяву, вызванных беспокойством и бессонницей. Непролитые слезы застилают мне глаза, в то время как улей голосов гудит в голове. Мерцающий призрак возле моей входной двери соткан из цветочных теней, и я мог бы его прогнать щелчком выключателя, или даже если бы посмотрел прямо на него… но это не то, чего я хочу. Платье Каллиопы, платье цвета слоновой кости, имеет ту же чешуйчатую текстуру, что и кожа космических угнетателей из «Сатурна-9».

– Я сегодня был в больнице, – говорю я призраку.

– То есть надел свой космический костюм, чтобы навестить депрессивного землянина в тщетной попытке ощутить вкус подлинности. – Я говорю себе, что голос призрака – не шум из воздуховода, не приглушенное стрекотание вертолета и не отголоски лая собак на улице. Этот голос живет в моих навязчивых воспоминаниях, такой прекрасный и коварный; самая жестокая музыка из всех.

– Мы с ней знаем о вещах, о которых не ведают другие. Наша непохожесть не делает меня менее реальным.

– Ты всего лишь мечтал покинуть этот мир ради бескрайнего «ничто» в ночном небе. Ты никогда по-настоящему не пытался на эти самые небеса попасть.

Я смотрю на маленькое прямоугольное лезвие, поблескивающее между моих пальцев. Я порезался, вынимая его из блестящего крепления безопасной бритвы, и медленная струйка крови стекается в крошечную лужицу на деревянному полу.

– Я хотел написать тебе записку на прощание, – шепчу я.

– Ты повелеваешь приливами, наводненными мусором. Твое царство – плавучая грязь.

Я закрываю глаза и спрашиваю у призрака:

– Ты бы навестила меня в больнице?

– Видишь в зеркале Аполлона, но на деле ты – лишь презренный отпрыск Сатурна, Гадес.

– Почему я не могу сбежать от тебя? – Мой голос пережат застрявшим в горле рыданием.

– Потому что твоя дорога из желтого кирпича всегда ведет в одно и то же место. У тебя не хватит смелости с нее сойти.

Входная дверь приоткрыта, когда я открываю глаза. Лунный свет пронизывает то пустое место, где совсем недавно был призрак. Кровотечение из пореза остановилось. В воздуховоде тихо, вертолет улетел, собаки больше не ругаются меж собой. Тишину нарушает один только капающий кран – тяжелые капли падают в девственно чистую воду в полной ванне, остывшую несколько часов назад.

Я бросаю все и бегу в ночь: погоня за привидением началась.

Я – одинокая охотничья луна, приговоренная к своей безличной орбите.

Венера в доме Рака

Я говорю себе, что проблема – в чем-то внешнем. Извне. Всему виной город, говорю я себе: суетливое уличное движение, ненавистный скрежет машин, пустые улыбки – пустота в душах, которую легко увидеть. Протяни руку – и потрогаешь ее, эту пустоту.

Я говорю себе это, потому что так проблему легче решить. Всего-то – уехать отсюда.

Ссутулившись напротив меня в тускло освещенной кабинке в «El Cid», Саммер Пристли спрашивает, что, по моему мнению, я найду там, в пустыне. Что я собираюсь увидеть там, чего нельзя увидеть где-то еще. Я смотрю на стакан с грейпфрутовым соком и тоником и понимаю, что мне не хочется это пить. Столь многие вещи стали нежеланными, еще больше – попросту утратили для меня всякую полезность.

– Я на выходные – и обратно, – успокаиваю я ее.

– И что потом? Что произойдет, когда ты вернешься – и ничего не изменится?

– Я не знаю. В последнее время я стараюсь не лгать себе.

– Все, что ты делаешь, – это бесконечно лжешь себе.

– Вопрос перспективы.

Она снимает солнцезащитные очки и изучает меня.

– Какая-то странная муха тебя укусила, – наконец выносит она вердикт.

– Это все город сказывается. Нужно просто уехать на пару дней.

– Ты одет в белое. Никогда не видела на тебе этот цвет. – Она садится прямее. – И откуда у тебя этот шарф на шее?

Наши сигареты тлеют в пепельнице между нами. Мы к ним не прикасаемся. Я смотрю, как мне подмигивают из столбиков пепла угольки, и говорю:

– Есть ощущение конца, от которого я не могу избавиться. Кажется, все идет к некоему финалу. – Перевожу взгляд на пустую сцену. Уже поздно; мы – похоже, единственные гости. – В воздухе так и носится запах гари. Я к нему почти уже привык.

Саммер прослеживает мой взгляд и говорит:

– Помнишь, мы пришли сюда посмотреть, как поет Каллиопа? В тот вечер она была в белом. И на шее у нее был повязан шарф.

– Это было очень давно.

– Но именно тогда я поняла. Все обрело смысл.

– Какой смысл? Что и как ты поняла?

– Поняла, насколько ты сломлен. И что ты никогда не позволишь кому-то настоящему полюбить себя.

– Кому-то настоящему, – эхом повторяю я. Слова – как расплавленный пластик на языке.

Она берет свою сигарету и затягивается. Моя погасла.

– Тебя интересуют только жестокие призраки, – говорит она.

Я не нахожу, чем ей возразить.

– Скоро найдешь себе очередную? – спрашивает она. – Времени-то уже много прошло. – Когда я не отвечаю, она продолжает: – А, вижу, уже нашел. – Она прищуривается, сжимает губы в жесткую полоску. – Это та, о ком я думаю? Та, что косит под Джейн Фонду?

Я поднимаю свою потушенную сигарету и сильнее вдавливаю ее в пепельницу. Хотел бы я оказаться лишь столбиком пепла под ней.

– Мельпомена Люкс, – бормочу я. Ее имя – темное заклинание. Черная магия. Вуду.

Саммер закатывает глаза.

– Ох, как звучит! Снова какая-то из древнегреческих муз.

– Не знаю, как о ней написать. Критики зовут ее «звездой брутального фэнтези».

– Она – пьяница, как и почти все другие твои пассии до нее?

– Ей всего двадцать четыре.

– И что это должно значить?

– Маловато для «пьяницы».

– Значит, что-нибудь другое найдется. Ты наступишь на старые грабли, дружище. Сам же понимаешь, разве нет? Кругом тебя раскиданы капканы, а ты и рад в них угождать.

– Известная беда лучше ожидаемой неизвестности.

– Ее образ ты тоже потом примеришь на себя? Начнешь носить плиссированные юбки и чулки до бедер? Покрасишь волосы и отпустишь челку?

Я зарываюсь пальцами в шарф у себя на шее.

– Все не так просто, как ты иногда себе представляешь, – говорю я ей.

– Мне ли не знать. Но с моей нынешней позиции все кажется до одури простым.

– Видимо, все зависит от позиции.

– И какую занял ты?

– Стараюсь вообще ничего никогда не занимать.

Мой телефон продолжает жужжать, когда я оставляю Саммер одну в баре и отправляюсь в пустыню. Я не проверяю уведомления, потому что знаю, что ни одно из них не будет носить то имя, которое я хочу видеть.

«Ты будто робот», – сказала мне одна девица ранее на этой неделе, когда я выскользнул из ее спальни, пахнущей шоколадом и латексом. Я оглянулся на ее зареванное лицо с потекшей тушью, заляпавшей скулы и переносицу. «Ты ничего не чувствуешь». Чего я не сказал ей – так это того, как сильно я хотел бы, чтобы ее слова оказались правдой.

До рассвета остается несколько часов, когда я прибываю в Палм-Спрингс. Черные холмы – это злокачественные образования. Если я прищурюсь, то смогу увидеть горящие алые глаза, наблюдающие с их вершин. Злобный шепот сокрыт в дуновениях теплых ветров, гуляющих над парковкой отеля, – голос, похожий на мой или на кого-то другого; больше не видно никакой разницы. Я спешу в вестибюль.

В моем номере имеются три зеркала, и все они сделаны из обычного стекла. Мои волосы длиннее, чем я их помню. Темнее, но со светлыми прядями. Не такой уж я и высокий, как мне прежде казалось. Интересно, что же меня так обточило в собственных глазах.

«Какая-то странная муха тебя укусила», – сказала Саммер.

Я не вижу в зеркале ничего незнакомого – только то, что я предпочитал игнорировать.

Игнорировал и буду игнорировать впредь.

Следующий день я провожу в истоме страдающего бессонницей, не обращая внимания на постоянные вибрации своего телефона и жуя таблетки корня валерианы, покуда хожу по этим извилистым, похожим на лабиринт коридорам. Я продолжаю полагать, что столкнусь тут с кем-нибудь или с чем-нибудь. Медуза. Минотавр. Надвигающаяся угроза таится за каждым углом, но никогда не проявляет себя.

Снаружи светит апокалиптическое солнце. Его лучи скребут по моим мозгам, как мерзкие паучьи лапки, – так недолго и с ума сойти. Я стою у края бассейна, глядя на мерцающую воду. Отражение на его поверхности – не мое собственное. Представляю, как утопаю, захлебываюсь. Это несложно, потому что я много раз об этом думал. Утопление – как спорт или хобби. Давно ли я нормально дышал? Не из-под слоя воды. Не могу вспомнить.

Ночь окутывает пустыню, и я оказываюсь на вечеринке по случаю выхода на пенсию безликого руководителя студии в роскошном особняке недалеко от отеля. Я здесь никого не знаю. Все моложе меня. Музыка слишком громкая, и повсюду что-то блестит. Шипуче-сладкий запах шампанского навевает дурноту. У девушки, которую я отвожу в отель, в глазах ужасная серьезность – может быть, даже настоящая. Я мог бы объяснить ей, чем все заканчивается, но в этом не было бы никакого смысла. Смысл неуловим и иллюзорен.

Когда несколько часов спустя она собирается уходить, я говорю ей, что никогда не смог бы полюбить ее.

– Почему нет? – спрашивает она. Она стоит в дверях, накручивая прядь бронзовых волос на палец. Ее улыбка довольно игривая – как будто мое заявление было шуткой. Думаю, так оно и могло быть, но обстоятельства уж больно неподходящие.

Я ненадолго касаюсь пальцами мягкого тепла ее лица.

– Ты слишком настоящая, – говорю я ей. – Ты никогда не смогла бы причинить мне боль так, как я этого хочу.

Она делает шаг ко мне и спрашивает, какую же боль я ищу.

– Я ничего не ищу, – говорю я ей. – Я уже все нашел. И до сих пор нахожу, раз за разом.

Той ночью мне снится, что я стою на сцене в темном прокуренном баре, одетый в белое, с удушливым колючим шарфом, обернутым вокруг шеи. Голос, поющий в микрофон, похож на мой, но звучит чуждо. Я никогда не умел петь, но меняющиеся лица в толпе не улавливают фальшь, да и я сам – тоже. Под светящимся знаком «Выход» стоит светловолосая девушка; я не могу разглядеть ее лица, но мне это и не нужно.

Просыпаюсь незадолго до восхода солнца, и девушка в моей голове шепчет: «Ты обречен продолжать превращаться в худшие версии всех, кто причинил тебе боль». Я не помню, кто она, но осознаю, что знал ее, и я помню время, когда она сказала это. Я помню, что напоследок она задала мне вопрос:

– И кем же ты станешь в следующий раз?

Я, пошатываясь, выхожу на темную парковку, теребя в руках сигарету, которая никак не желает разгореться. У входа в отель есть фонтан, из окружающего его мелководного бассейна вздымается статуя Венеры. Никогда не замечал ее, хотя в отеле бывал уже не раз. Я подхожу к ней, захожу прямо в бассейн. Легкий водяной туман от фонтана холодит лицо, слезы-капельки конденсата оседают на стеклах очков. Опускаясь на колени у подножия статуи, я размышляю о ложных божествах и молюсь тем, которые еще более нереальны – коих попросту не существует.

Спуск

Каллиопа продолжает смотреть на меня со своего места на сцене, и это похоже на конец света. Я не слышу слов, которые она поет в микрофон, потому что кислотный дождь в моей голове заглушает все. Остальные, кто был с ней на сцене – гитаристка, басистка, барабанщица; женщины, все они, – с таким же успехом могли бы вообще там не быть. Для меня только она и важна. Всегда только она и играла какую-то роль.

На крыше нас столпилось по меньшей мере две сотни – мы соприкасаемся плечами, когда по толпе проходит волнение; танцуем, как языки пламени, под звуки ее песен… и я не могу не подмечать, что ее взгляд раз за разом, упорно находит меня в этой жуткой толпе. По крайней мере, мне так кажется. Она может заставить тебя почувствовать себя особенным одним лишь взглядом в твою сторону. Этот взгляд превращает всех остальных в ничто. Один-одинешенек среди столбов презренного праха, ты забываешь и себя, и все надежды на жизнь – все существо молит лишь о том, чтобы она посмотрела на тебя. Чтобы она тебя заметила.

Букет роз, который я сжимаю в кулаке, внезапно кажется абсурдным, когда Каллиопа заканчивает свое выступление. Толпа начинает расходиться, чары рассеиваются, и я стою один, с цветами в руках, будто школьник. В моей голове, в зацикленной фантазии, я ведь собирался протолкнуться сквозь все эти тела и преподнести ей розы. Как некий оберег, означающий все то, о чем никто из нас не смеет сказать вслух. Люди ведь делают подобные вещи в кино. Люди многое делают в кино. Реальная жизнь гораздо менее романтична, но понимаешь это не сразу.

Я отворачиваюсь от сцены, избегая призрачного света ее пронзительного взгляда, и, чуть пошатываясь, подхожу к краю крыши. Высокая стеклянная перегородка настолько идеально отполирована, что кажется, будто можно пройти сквозь нее и упасть на забитую транспортом улицу в сотнях футов внизу. Вдалеке, среди темных холмов, испещренных оранжевым светом, бледнеет слово ГОЛЛИВУД. Вертолеты вяло и низко кружат над сверкающим городом, их прожектора бесцельно мечутся туда-сюда. На такой высоте очень легко почувствовать себя оторванным от всего – то есть внять мертвенному опустошению в душе еще более чутко.

Рядом со мной какая-то девушка. Ей, думаю, немного за двадцать, отсутствующий взгляд прикован к экрану телефона. Когда я толкаю ее локтем, ее глазам требуется мгновение, чтобы сфокусироваться на мне. Как будто она пробуждается ото сна.

– А? – отрывисто спрашивает она. Нетерпеливо, раздраженно. Я морщусь, но все равно протягиваю ей цветы. Она хлопает глазами, глядя на них.

– Типа, что это вообще такое, – тараторит она.

– Ничего особенного. Просто цветы.

– У меня есть парень.

– Я тебе ничего не предлагаю. Бери.

– Я с тобой никуда не пойду.

– Я сам никуда не тороплюсь.

Ее глаза сужаются, когда она внимательно изучает мое лицо.

– Хорошо, но, типа, в чем вообще тут дело? Ты принес это кому-то, и она отвергла тебя, поэтому ты просто решил спихнуть их на первую попавшуюся симпатичную девчонку? Я все правильно уловила?

Жестокость в ее лице, в ее голосе… это так похоже на манеру Каллиопы, что вызывает почти что ностальгию. Я чувствую сладковатый привкус – такой есть у грейпфрута. И у утраты.

– Правильно. И не переоценивай себя – не такая уж ты и симпатичная.

– Ого, да ты у нас крутой тип. – Она явно задета. – Цветы? Кто вообще в наше время их дарит? Эй, старичок! Ты из какой вообще машины времени вылез?

Я оглядываюсь на пожары на холмах и на мгновение задумываюсь, каково это – гореть, а потом осознаю, что уже и так знаю. И снова это ощущение апокалиптической завершенности. Как будто всему приходит конец. Как будто ничто больше ничего не значит. Это самое старое чувство, которое я знаю. Конец света наступает постоянно, но всегда кажется, что этот раз – первый и последний.

Ничего не остается, кроме как бросить цветы на землю. Я устал их держать.

– Ну, – говорит девушка, моргая при виде брошенных цветов, лежащих у нас под ногами, – это, типа, драматично.

Уходя, я чувствую, что Каллиопа наблюдает за мной откуда-то из-за горячей массы тел. Возникает желание оглянуться, еще раз увидеть ее и прильнуть к ней, но в этом не было бы спасения. Я сгорю в любом случае.

У меня закладывает уши в лифте, когда он мчит вниз. Двери открываются на восемьдесят седьмом этаже – кажется, здесь кинотеатр, – и трое парней лет тридцати входят в кабину. Их мягкие, одутловатые лица выглядят усталыми и безжизненными. Все они одеты в футболки с эмблемой «Marvel». Каждый из них держит фигурку супергероя. Я хочу спросить их, что они делают, куда направляются. Чувствуют ли они вообще хоть что-нибудь. Они кажутся не более реальными, чем пластиковые игрушки в их руках. Я и об этом хочу сообщить им, но это ничего бы не изменило.

Двери снова открываются в темный, малолюдный бар на семьдесят пятом этаже. Никто не заходит, и зрители смотрят на меня со скучающим ожиданием. Я ничуть не планировал здесь останавливаться, но все равно выхожу, потому что мне не нравится чувствовать на себе эти их сальные, влажные взгляды.

Моя подруга, Саммер Пристли, сидит одна в баре. Она не выглядит удивленной, увидев меня. Я сажусь рядом с ней и заказываю тоник. Бармен отмахивается от моей кредитки.

– Я подумала, что ты можешь быть здесь, – говорит Саммер. – Я слышала, что Каллиопа выступала с шоу на крыше. Уж ты-то не мог остаться в стороне, не так ли?

– Сама знаешь, как это бывает, – бормочу я. – Мотыльки, пламя. Старая история.

– Ты поговорил с ней?

– Нет. И не собирался. Я решил не дурить.

– Что ж, по крайней мере, ты сделал правильный выбор.

– Ощущения не из приятных. Такое чувство, будто вот-вот наступит конец света.

«Или уже наступил», чуть не добавил я.

Саммер закатывает глаза. Она подносит бокал с мартини к губам, делает паузу, а затем ставит его обратно на стойку, не сделав ни глотка. Ее холодный взгляд останавливается на мне.

– Ты всегда так говоришь. На самом деле это у тебя уже в привычку вошло.

– Я в курсе. Но на этот раз все по-другому. Хуже. Теперь все намного хуже.

– Это я тоже от тебя уже не первый раз слышу.

– Вот как? – спрашиваю я излишне саркастично, с незапланированной желчностью.

– Она никуда не годится, – говорит Саммер. – И ты ведь сам это знаешь, разве нет? Она – та еще кошмарная штучка. Подлая манипуляторша. Сколько вы с ней знакомы, столько она и забавляется с тобой. Это для нее тоже сродни привычке. Гореть ей в аду только за то, что твое сердце она использует как промокашку.

– Хочется верить, что у меня нет никакого сердца.

– Да, я знаю, что ты себя в этом активно убеждаешь. Но скажи-ка мне, что же ты сейчас чувствуешь? Это так у тебя дырка на месте сердца саднит или животик пучит? Бога ради…

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, отчаянно пытаясь сменить тему. – Ты же не для того пришла, чтобы на концерт Каллиопы успеть?

– Еще чего. На пятидесятом этаже проходит писательская конференция. Я не смогла бы пробыть там дольше часа – вокруг бегало так много твоих двойников. Одетых во все черное, в очках-хамелеонах. У пары-тройки даже ковбойские сапоги оказались – ну точь-в-точь как твои.

Я издаю невеселый смешок и поднимаю свой бокал.

– Жалкие пародисты! Думаю, мне этот факт должен льстить.

– Нет. Едва ли.

– Я бы хотел, чтобы ты всегда была рядом и говорила мне, что я должен чувствовать.

– Может, и буду.

Я делаю еще один глоток своего напитка, хотя мне его больше не хочется, и бросаю взгляд на танцпол. Несколько пар в тени покачиваются под замедленный поп-ремикс на песню группы Throbbing Gristle. Кружащиеся разноцветные огни подсвечивают их лица, и в этом сиянии они напоминают зомби – мертвые рыбьи глаза, отвисшие рты.

– Где все пошло не так? – слышу я свой шепот.

– Где что пошло не так? – спрашивает Саммер, глядя на меня вроде как с беспокойством.

– Я не знаю. Все это.

Она ничего не говорит, и в некотором смысле я благодарен ей за это. Я допиваю свой напиток и встаю.

– Пора идти, – говорю я ей. – Если что – я на связи. Только подергай за веревочку.

Когда я ухожу, она кричит мне вслед, что я чересчур исхудал. Я притворяюсь, что уже не слышу ее. По пути к лифту я захожу в туалет и становлюсь перед зеркалом. Я снимаю очки и смотрю на свое невзрачное отражение, силясь узнать человека, глядящего на меня. Возникает смутное желание примирить его с тем человеком, которым я когда-то был. Человеком, которым я был, когда приехал сюда почти пять лет назад, в этот город на краю света. Даже не пять лет, а, кажется, целую вечность назад. В моих глазах мелькает отдаленный отблеск чего-то напрочь утерянного – но мне невдомек, что это такое и как это снова отыскать. Я просто не обладаю, как бы это правильнее сказать, достаточной информацией.

Вцепившись в край раковины, пристально вглядываясь в незнакомца в зеркале, я пытаюсь заставить себя заплакать. Я хочу чувствовать слезы на своем лице. Я хочу знать, что я все еще реален, что за душой у меня что-то еще осталось. Думая о синефилах в лифте и их игрушках, я задаюсь вопросом: насколько я сам отличаюсь от них? Интересно, не превратился ли я где-то на своем пути в пустую, бездушную пластмассу.

Возвращаюсь в лифт, и двери снова открываются на сорок четвертом этаже. Я выхожу и прохаживаюсь по длинному коридору, который ведет в большую аудиторию, битком набитую кричащими людьми. Все они одеты в футболки с гневными лозунгами. Многие несут плакаты с призывом к пикету. Все стоят лицом к сцене с большим подиумом в центре, но на нем никого нет. Я зацепляю локтем стоящего неподалеку парня в фиолетовой бейсболке, надетой задом наперед, и коричневой рубашке, исписанной ругательствами при помощи простого маркера. Он поворачивается и смотрит на меня с таким же ошеломленным, пустым выражением, какое было у девушки, которой я пытался подарить цветы.

– Что? – рявкает он, перекрывая шум орущих голосов. У него лицо цвета замороженной домашней птицы. – Чего тебе, приятель?

– Что происходит? – спрашиваю я его. – Из-за чего все сегодня такие… злые?

Он, кажется, сбит с толку моим вопросом.

– Мы не знаем, – говорит он. – Они нам пока не сказали.

– «Они»? Кто вам пока не сказал?..

Беспомощно указывая на пустую сцену, пикетчик говорит:

– Ну, сам знаешь… те, кто за занавесом.

В нескольких футах от него беременная женщина начинает избивать худенькую девочку-подростка своим плакатом. Девочка немедленно падает, но беременная женщина продолжает колошматить ее. Я отступаю на шаг назад, когда лужица крови, расползающаяся вокруг головы жертвы, достигает мысков моих ботинок. Бескрайняя пустота в глазах беременной женщины поражает. В сочетании с ее бесконтрольной жестокостью она смотрится почти что красиво.

Я проталкиваюсь сквозь толпу и каким-то образом оказываюсь за кулисами, за занавесом, но там никого нет. Там – просто штабеля картонных коробок и бесконечные ярды размотанной предупредительной ленты, и больше ничего. Я опускаюсь на одно колено и беру в руку отрезок ограничителя. На ощупь он скользкий и эластичный.

Скорчившись там, в темноте, я испытываю внезапный прилив стыда. Я представляю, как Каллиопа стоит надо мной и ухмыляется. «Что ты здесь забыл? – спросила бы она, и ее елейный голос, конечно же, так и сочился бы ядом. – Как ты думаешь, что ты здесь найдешь?»

«Ничего, – отвечаю я пустоте, – ничего».

И я решаю не выходить из лифта.

Маленькая девочка лет шести-семи заходит на двадцать седьмом этаже. Она одна, на ней слишком много косметики. Ее лицо мокрое от слез, весь лишний грим растекся. Когда двери закрываются, она поднимает на меня глаза и говорит:

– Амелии Эрхарт не существовало.

– Ого, – только и могу ответить я.

– Ты, наверное, думаешь, что я вру, потому что тебе, мать твою, промыли мозги! – кричит она мне.

Двери снова открываются на восемнадцатом этаже. Два парня в костюмах биологической защиты стоят в темном и пустом ресторанном дворике, где все укрыто прозрачным пластиковым брезентом. Один из них поднимает руку в перчатке и говорит:

– Вы не можете здесь выйти. Весь этаж заражен.

– Произошел выброс, – говорит другой.

– Выброс чего? – спрашиваю я.

Прежде чем они успевают ответить, маленькая девочка кричит им:

– Маргарет Тэтчер была гребаным мифом. История – это ложь! – Она выскакивает из лифта и пробирается через фудкорт, ее маленькие ножки топочут по пластиковому покрытию. Двое мужчин мгновение смотрят на меня, а затем бросаются за ней. Двери закрываются.

На первом этаже я торопливо пересекаю пустынный вестибюль и выхожу в ночь. Курю сигарету, пробираясь по щиколотку в мусоре. Аромат горящего табака ненадолго смешивается с вонью гниения, дыма и выхлопных газов, прежде чем его заглушает. Скопления голодных, затуманенных глаз наблюдают за мной из тени, их владельцы воют, перекрывая шум уличного движения. Бродяги в лохмотьях карабкаются по машинам, остановленным на пересечении 7-й улицы и Фигероа, плачут и кричат, оставляя грязные отпечатки ладоней на капотах и ветровых стеклах. Кажется, они не слышат рев бессильных клаксонов.

Глядя на покинутое мной здание, я задаюсь вопросом, там ли еще Каллиопа. Интересно, что бы случилось, если бы я остался, если бы я поговорил с ней. Если бы я подарил ей цветы, вместо того чтобы оставлять их на земле так высоко надо мной. Интересно, может ли какое-либо из решений, которые я принимаю, предотвратить полнейший крах всего и вся.

Когда я достаю телефон, чтобы вызвать такси, приложение спрашивает меня:

– Куда вы направляетесь?

Я снова смотрю на здание. Твердыни из металла и стекла, уходящие в небо, мерцают, как будто пораженные сильным жаром. Оглядывая окружающий меня беспорядочный бедлам, я чувствую, что мое собственное внутреннее смятение уменьшилось. Оно стало удобоваримым, как будто я могу проглотить ком, давно стоящий в горле, и кислота в моем желудке превратит его в ничто. Я думаю, что, может быть, мой личный запас прочности – побольше, чем у этого места. Может быть, все разваливается, чтобы мы сами могли остаться в незыблемой форме.

Выбрасывая сигарету, я убираю телефон во внутренний карман пиджака и, вернувшись внутрь, бегом пересекаю вестибюль к лифту. Моя рука уже сама тянется к кнопке со стрелкой, указывающей вверх. Палец вытянут и напряжен. Касаясь гладкой, глянцевитой поверхности кнопки, я колеблюсь. Я оглядываюсь через плечо на стеклянные двери, ведущие на улицу. На хаос. Он уже кажется таким далеким. Громкость убавлена. В жуткой тишине анархический, обжигающий дождь внутри меня внезапно снова барабанит оглушительно.

Я смотрю на свой палец, лежащий на кнопке лифта, и замечаю, что под ней есть еще одна. Одна со стрелкой, указывающей вниз. Я не помню, чтобы она была там раньше. Я думал, что уровень улицы был последней остановкой. Я думал, что спустился так далеко, как только мог.

Мой палец опускается на стрелку вниз и нажимает на нее.

Двери открываются. Внутри лифта звучит песня. Не знаю чья, но точно не Каллиопы.

Я вхожу внутрь.

Двери закрываются.

Когда кабина уносит меня вниз, я закрываю глаза – и исчезаю под землей.

Лифт едет долго, поразительно долго. Я понятия не имею, на какой я сейчас глубине.

Хорошо, что его двери непрозрачны. Вряд ли мне понравилось бы то, что я мог там сейчас увидеть.

В кабине все меньше воздуха.

Жар стремительно нарастает.

Я спускаюсь.