@devochka_v_tolstovke:

Здравствуйте! Прошу прощения, что пишу вам, но больше мне не с кем поделиться своими чувствами. Сегодня мои мечты разрушились, и мне больно, очень больно. Человек, который мне нравится, влюблён – но не в меня. Я не знала, не догадывалась и строила планы, мечтала, распаляла свои чувства. Не знаю, как мне дальше встречаться с ним, смотреть ему в глаза. Как дышать. Хорошо, что я не успела признаться.

@jane_ne_ostin:

Обнимаю вас! Сейчас вам больно, я понимаю. Знаю, каково это – терять любимых, особенно когда не успел сказать им важные слова. Как будто часть тебя уходит вместе с ними. Но знайте: у вас всё впереди! И будет ещё тот, кто займёт место в вашем сердце, и это будет взаимно. Если вы сможете отпустить, значит, надежда есть.

@devochka_v_tolstovke:

А вы смогли?

@jane_ne_ostin:

После той истории в моём сердце была такая дыра, что ничто не смогло её затянуть. Мне повезло, что рядом оказался человек, который пригрел меня, несмотря на поломку. Но до конца я так и не отпустила. Кажется, мне уже поздно.

@devochka_v_tolstovke:

Но разве может быть поздно?

@jane_ne_ostin:

Может.

На следующее утро не хотелось даже открывать глаза. Всё болело так сильно, будто Василиса ночью пробежала марафон по городу. Первое, о чём она подумала, проснувшись, – очередное дежурство в школе: «Надо бы предупредить маму». А потом в памяти всплыл вчерашний вечер: репетиция, Александр и его девушка, вечер в музыкальной студии…

Аранжировка, которую написал Тагир, была и впрямь прекрасна. Под такую хотелось не то мечтать, не то плакать. Василиса и заплакала: она представила, как они с Александром кружатся по сцене, как его руки нежно обнимают её спину, поддерживают за талию. Его голубые глаза смотрят на неё, но… видят другую, любимую. От этого хотелось плакать ещё сильнее. Может, ей просто самой отказаться от роли, отдать её Ире без всяких претензий? Тогда всё станет проще.

– Ты своих позовёшь на концерт?

Василиса не сразу поняла, кого и куда она должна звать. Она сцепила пальцы в замок и зажала между коленей, чтобы согреть.

– Я?

– Ну не я же.

– А ты что, не будешь? – Василиса серьёзно посмотрела на Тагира.

Его улыбка сразу пропала. Он одним пальцем наиграл знакомую мелодию на пианино, потом сказал:

– Мои не придут.

– Мой папа, вероятнее всего, будет. А мама… Как всегда, придумает отговорку. – Василиса неловко поправила прядь волос, пытаясь скрыть напряжение.

– Ты всё ещё хочешь ей помочь?

Помочь? Конечно, она хотела. Может, если мама отпустит чувство вины, то напряжение и непонимание, которое было между ними на протяжении последних лет, исчезнут. И они смогут… просто поговорить по душам. Без лишних предостережений, нравоучений, недомолвок. Потому что сейчас Василисе казалось, что она одна. Совсем.

– Если хочешь, тогда позови на концерт.

– Как концерт ей поможет? Она даже на встречу со своими учениками не хочет пойти, так что ко мне не придёт тем более.

С самого её детства на все концерты и спектакли приходил только папа. Девочка так давно привыкла к этому, что даже не спрашивала маму почему. Только когда на финальных аплодисментах все дети бежали к своим родителям, а мамы смахивали слёзы с ресниц, Василиса чувствовала себя одинокой. В такие моменты ей хотелось, чтобы ей гордился не только папа, но и мама. А этот раз будет и вовсе особенным. Впервые она выступит на большой сцене и, возможно, в главной роли.

– Но ведь это очень важно для тебя. – Тагир подошёл к окну и облокотился на подоконник.

Он как будто провоцировал её. И Василиса действительно почувствовала злость. Неужели мама и теперь придумает отговорку, даже когда дочка всё знает? Один раз в жизни, когда ей это так важно, – неужели мама откажет? Неужели её чувство вины сильнее любви к дочери? Ведь если мама придёт, если она увидит Василису на сцене, то, возможно… Возможно, она поймёт, что для неё значат танцы.

С этими мыслями Василиса и вернулась домой. Не говоря родителям ни слова, девочка закрылась в своей комнате. Но потом, боясь остаться со своими мыслями наедине, всё же написала маме про Александра…

…Вставать не хотелось. Не хотелось даже думать о том, что сказать родителям за завтраком, как идти в школу, что делать, если там ей встретится Александр… При воспоминании о нём сердце сжалось от боли, а глаза защипало от слёз. Василиса быстро выбралась из-под одеяла, включила весёлую музыку на телефоне и начала собираться в школу.

На кухне никого не было, но готовый завтрак стоял на столе. Рядом лежала записка: «Родная, я ушла, папа на работе. Хорошего дня в школе!»

«Одной проблемой меньше», – подумала девочка и села есть остывшую яичницу.

В школу она не пошла.

Да, её побег, возможно, был не таким радикальным, как у Киры. И родители, скорее всего, даже не заметят, что Василиса прогуляла школу. А если не отключать телефон, то и мама волноваться не будет. Немного посомневавшись, она отключила звук на мобильном.

Девочке нравилось понятие «место силы». Это такое место, где тебе хорошо. Где уходят все лишние мысли, а на их место приходит вдохновение. Там можно отбросить тревоги и взглянуть на свою жизнь иначе.

Местом силы Василисы был танцевальный зал. А ещё она знала рецепт, как найти вдохновение даже без места. На самом деле всё очень просто: любимая музыка и прогулка по городу – большего и не надо. Идёшь и смотришь на людей, как в кино: кто-то ходит, что-то делает, обсуждает, волнуется. У каждого своя история. А ты – простой наблюдатель, который складывает чужие истории в свой рюкзак. Наблюдатель без прошлого и будущего, без переживаний. Музыка и город делали Василису счастливой, она надеялась, что и в этот раз им это удастся.

Погода сегодня была сказочной: первый по-настоящему зимний день в этом декабре. Девочка вышла из метро и сразу посмотрела наверх. Серые облака пропускали робкие лучи солнца. Большие и пушистые снежные хлопья падали с неба медленно-медленно, будто выбирали, куда приземлиться. Снежинки садились на нос и ресницы, падали на губы, и Василиса впервые за утро улыбнулась.

Она достала из кармана телефон, чтобы сделать фотографию. Затем аккуратно, стараясь ступать по свежим следам, пошла куда глаза глядят… Она шла и представляла себя со стороны, и эта картинка ей нравилась.

«До урока остаётся всего пара минут, а я опять опаздываю. За спиной рюкзак, на плече – сумка с папкой. В папке, картонной и пухлой, – зарисовки, которые пришлось доводить до ума всю ночь. Именно поэтому с утра меня спасает большой шарф и термостакан, полный обжигающего чёрного чая с бергамотом. Бездонные синяки под глазами выглядят даже мило. Я иду и заглядываю в каждое окно. Как здорово, что здесь, на Сретенском, окна низкие. Некоторые не завешаны, и можно увидеть чью-то мастерскую или необычный магазинчик…»

Василиса улыбнулась: сегодняшняя прогулка удалась. Она поправила невидимую папку на плече, проверила время на телефоне – оказывается, прошло почти два часа, – и отправилась домой.

Уже подходя к дому, она заметила маму: та торопливо выходила из подъезда. Со стороны могло показаться, что она просто куда-то спешит, но Василиса сразу поняла, что мама волнуется.

Девочка замедлила шаг и стала вглядываться в мамину фигуру: пальто застёгнуто не на ту пуговицу, на голове – платок, который она никогда не носила. Походка – маленькие осторожные шаги, будто она перебегает по камням через глубокую лужу и боится упасть.

И тут Василиса вспомнила: сегодня тот самый день! Встреча выпускников. Она совсем забыла про неё, хотя каждое утро, уходя в школу, краем глаза замечала белый конверт на тумбочке. Девочка даже хотела написать маме анонимно и как-нибудь выведать, что она решила по этому поводу. Но после репетиций сил не было совсем, и Василиса засыпала сразу, как только голова касалась подушки.

Вот почему мама так волнуется! Значит, всё-таки решилась? Значит, она готова отпустить своё прошлое? Пока Василиса думала об этом, мама скрылась за поворотом. Не зная почему, она побежала следом.

Они прошли по оживлённой улице – девочка чуть позади, постоянно выискивая в толпе маму, – а потом оказались на маленькой площади, окружённой несколькими зданиями. На первом этаже одного из них было кафе. Мама замедлила шаг, ушла с центральной улицы в сторону. Василиса спряталась за киоском с журналами, делая вид, будто разглядывает прессу.

Мама тем временем подошла к кафе. Остановилась недалеко от входа. Потом взглянула на наручные часы, сделала несколько неуверенных шагов назад, оглянулась. Василиса по её губам прочитала нечто, похожее на: «Как же нелепо я выгляжу, боже!»

Мама всё не решалась войти внутрь, и девочка уже начала постукивать ногами друг об друга: становилось холодно. Тут она заметила компанию девушек, которые шли от остановки в сторону кафе. Мама тоже их увидела, и Василиса сразу поняла, что та узнала этих людей. С силой сжав ручки своей сумки, мама натянула капюшон и, опустив глаза, поспешила в противоположную от кафе сторону. Компания прошла мимо неё.

Василиса засунула обе руки в одну варежку и через шерстяную ткань стала дуть на замёрзшие пальцы: «Мама, мамулечка, только не уходи, пожалуйста», – просила она мысленно.

Женщина пока не уходила. Она достала телефон из сумочки и, щурясь от снега, стала нажимать на экран. Василиса почувствовала, как в кармане завибрировало.

– Привет.

– Привет. Уже вернулась из школы?

– Подхожу к дому, заболталась с Кирой. А ты ушла куда-то? – девочка наблюдала, как мама оглядывается на кафе и прижимала холодный телефон к щеке. Василиса боялась даже дышать.

– Да, вышла в магазин, – соврала мама.

– У тебя, кажется, сегодня должна быть встреча? Ты не пошла? – Василиса видела, как мама убрала телефон на несколько секунд от лица и как будто вытерла слёзы.

– Нет, Вась, я не пошла. Я же сразу сказала.

Девочка почувствовала ком в горле. Большой, он давил так сильно – на сердце, на что-то внутри, из-за чего было тяжело говорить и хотелось только рыдать во весь голос. А ещё – выбежать из своего укрытия к маме и затащить, затолкать её в это кафе. Чтобы она увидела: это не страшно, не больно, а главное, её там ждут.

Но Василиса сдержалась.

– Алло, Вася, ты меня слышишь?

– Да, мам, вхожу в подъезд, – глухо пробормотала она и сбросила звонок.

Ещё несколько мгновений понаблюдала за мамой, пока та не развернулась и не пошла обратно, прочь от кафе.

К остановке подъехал автобус. Василиса даже не посмотрела на номер – просто зашла внутрь, села у окна и вытащила мобильный телефон. Открыла мамин дневник и стала читать.

12 июля 2004 года

Спустя столько лет мне звонят и пишут, просят дать интервью и рассказать, что я чувствую. А чувствую ли я что-нибудь? Иногда кажется, что ничего. И даже не помню. Только отдельные образы, как кадры из кино…

Помню, на второй, кажется, день… Хотя их и было всего-то… После очередных переговоров на сцену вышел Бараев и сказал:

– Мы готовы выпустить самых маленьких. Выходите к сцене.

Вышла мама с двумя погодками: девочкой и мальчиком пяти-шести лет.

– Одни, без мамы. Вы остаётесь тут.

Дети заплакали. Для них это было страшнее, чем остаться в театре под дулами пистолетов. Мама тоже рыдала, умоляя детей уйти, пока отпускают. В зале стали взволнованно шептаться. Потом раздались голоса:

– Отпустите маму! Не оставляйте детей!

Бараев думал несколько секунд. Потом сказал:

– Идите вместе.

Мама схватила детей и быстро пошла к выходу. Почти около дверей кто-то толкнул ей в руки ещё одного ребёнка. Кажется, боевики не обратили на это внимания.

Так они и вышли, вчетвером.

Василиса не заметила, как руки перестали дрожать. Она стала читать дальше.

В зал пропустили доктора Рошаля, который начал медленно раздавать лекарства и помогать людям. Женщины умоляли его сказать, что их спасут, что скоро всё закончится. Доктор Рошаль внушал спокойствие и уверенность в том, что про людей не забыли. А он просто делал своё дело: перевязал рану боевику, привёл в чувство девушку-астматика, сделал укол мальчику с температурой. Как в обычной больнице. Словно вокруг не было людей в масках, взрывчатки, сотен испуганных глаз и ужаса, который пропитал весь воздух.

Эту запись, последнюю, Василиса так и не прочитала до сих пор. Почему-то боялась – раньше. А сейчас решила, что пора.

Помню и третью ночь. Последнюю – так говорили они, да и мы всё понимали. Кто-то разобрал кресла и лёг спать, но уснуть не получалось. Часть людей пересадили ближе к бомбе в центре зала. Все попытки просчитать, куда лучше бежать во время расстрела или взрыва, заканчивались неудачей. Бежать было некуда. Всё перекрыто, взрывчатка на каждом углу. Но мозг упрямо искал выходы и придумывал планы. Даже сейчас, на третьи сутки, невозможно было смириться. Потому что очень хотелось жить.

В середине ночи раздалось три выстрела. Один парень, не выдержав, вскочил со своего места и побежал по ряду с криками: «Отпустите нас! Я больше так не могу!» Чеченка подняла пистолет и выстрелила, но промахнулась, задев двух других человек: мужчине выбило глаз, женщине попало в грудь.

Парня скрутили, Бараев стал кричать:

– Что ты наделал? Что? Они же сейчас начнут штурм! Мы из-за тебя подстрелили двух человек!

Он попытался дозвониться куда-то – наверное, в Красный Крест, чтобы вызвать врачей. Раненых вытащили из зала в фойе, парня тоже увели. Никто его больше не видел. В тишине чеченки вытирали кровь с сидений.

Все ждали десяти утра: в это время должны были состояться ещё одни переговоры. Террористы выглядели довольными: кажется, начались уступки в их сторону. Всё-таки они тоже не хотели умирать.