12 сентября 2003 года

Я помню, как на второй день, утром, в шесть часов, на сцену вышел молодой красивый чеченец и начал читать молитву. А потом люди в чёрном – петь хором. Это было красиво и одновременно жутко. Весь зал в ужасе молчал. Удивительно, но, когда по-настоящему страшно, сил плакать и кричать попросту нет. Молитва закончилась, а липкий страх не отпускал.

Было ужасно, когда террористы злились, увидев по телевизору то, чего в зале на самом деле не происходило. Было ужасно, когда они смеялись над тем, что им «обещают сохранить жизнь». Может, потому, что им она была не нужна. Или потому, что они знали – это невозможно. И знали уже давно.

Вдруг все услышали вертолёт. Люди занервничали и спрятались под сиденья. Террористы взяли автоматы в руки, приделали к ним фонарики, чтобы получились «прицелы», и стали высматривать что-то на потолке. Через несколько минут всё стихло. Штурма до сих пор не было.

А его ждали, ждали и боялись. Одно движение – и театр в центре Москвы с полным зрительным залом взлетит на воздух. Скорее всего, погибших будет больше: ударная волна может накрыть и здания рядом.

Чеченцы стали громко и возбуждённо переговариваться о чём-то. Потом некоторые из них начали выносить флаги из зала. Один мужчина спросил смертницу, которая стояла рядом: «Есть ли шанс, что всё обойдётся?» «Нет», – ответила она и вздохнула, сжимая в руках гранату.

Но даже тогда ничего не произошло.

Москва, 12 октября, 2021 год

Эту дорогу Василиса знала наизусть, что её немного раздражало. Здесь ничего не менялось: вот тут, вдоль дороги, стоял покрашенный забор – раньше он был жёлто-зелёный, а теперь – грязно-серый. Вот торчали голые чёрные деревья с обломанными ветками, на одной из которых обычно висела чья-нибудь потерянная перчатка. Сейчас – полосатая, детская. Её владелец, точнее мама владельца, всё никак её не заберёт. Перчатка выбивалась из однообразного и скучного окружения: неужели кто-то прошёл этой доро́гой только раз?

Девочка почувствовала острую боль в мышцах. Неприятное ощущение, которое высасывало все силы. Нужно было скорее добраться до студии, переодеться, лечь на пол и глубоко подышать. Это единственное, что обычно спасало. А ещё музыка. Она могла не только притупить боль, но и заглушить мысли в голове, которые, казалось, звучали одновременно – настолько быстро мысли появлялись и исчезали, забирая с собой последние силы. Вот только наушники сегодня, как назло, остались дома под подушкой.

«Быстрее!» – Василиса сосредоточилась на том, чтобы дойти до зала, где у неё всегда срабатывал переключатель и все тревоги оставались за дверью. Даже боль в спине. Девочка сильнее спряталась в капюшон, поправила рукава пальто и подтянула лямки рюкзака.

В кармане завибрировал телефон. Сообщение. На ходу Василиса сняла перчатку и всмотрелась в поцарапанный экран. «Блин, мам!» Рука мёрзла, одним пальцем было неудобно писать ответ, и это злило ещё сильнее.

«Иду на тренировку, буду часам к восьми».

Василиса знала, что вечером мама обязательно спросит, почему она не зашла пообедать домой, когда собирается делать уроки, а ещё – как прошёл день в школе. Раньше девочка злилась на эти вопросы. Сегодня не хотелось, но что отвечать маме, так и не придумала.

Мама всегда спрашивала Василису, где она и как у неё в школе дела. Как будто эти два вопроса были самыми важными. К пятому классу у девочки было заранее заготовлено уже около пятнадцати ответов, и она успешно чередовала их до сих пор. Хватало недели на три, потом мама забывала первые и можно было их повторять. Очень удобно. Правда, иногда мама не успокаивалась от общего ответа, ей хотелось подробностей. Только зачем? Всё равно каждый день в школе мало чем отличался от предыдущего.

Василисе даже нравилось это постоянство. Например, не нужно переживать, вызовут ли сегодня к доске, будет ли контрольная – это, как правило, всегда известно заранее. Почти, поправила она себя, вспомнив урок алгебры. Но девочка обычно готовилась тщательно, чтобы не сильно переживать на уроке (иногда дрожь в руках сложно скрыть). Она даже могла бы сказать, что школа – безопасное для неё место.

Не то что улица. Проходя мимо незнакомых людей, Василиса обычно опускала глаза, избегая лишних контактов и волнения.

Последний светофор перед Домом творчества. На переходе её догнала толпа старшеклассников. Один парень громко смеялся, так что Василиса даже отвела глаза: ей стало неловко то ли за него, то ли за себя. Однако украдкой всё же взглянула на него: густая чёлка, которую он то и дело приглаживал, карие глаза, широкая улыбка. Трое его друзей тоже вели себя шумно, но не так сильно. Они знали, кто в их компании главный. В руке у одного из старшеклассников была колонка, из которой на всю улицу звучала незнакомая девочке песня.

Василиса крепко прижала к себе рюкзак и сделала пару шагов в сторону, пытаясь слиться с ближайшим серым столбом. Наблюдать, но не отсвечивать. Где-то в параллельной вселенной та Василиса, что посмелее, попробовала бы познакомиться с кареглазым парнем. Почему бы и нет? Вот Кира точно смогла бы привлечь его внимание. Но Василиса не Кира. А ещё ей нравится совсем другой. Он взрослый, и с ним можно поговорить о серьёзных вещах. Не то что с ровесниками. Девочка улыбнулась, вспомнив, о чём говорят одноклассники перед уроком биологии, например. Или как выпрашивают списать домашку. Об этом, что ли, рассказывать маме каждый вечер?

Через пару минут она целой и невредимой дошла до Дома творчества.

В некоторых окнах уже горел свет, и можно было разглядеть учеников. Кто-то сидел за мольбертом и, высунув от усердия язык, рисовал стеклянную вазу с засыхающими цветами. На втором этаже под потолком летал самолёт, а рядом, через два окна, висели портреты писателей и поэтов.

Быстро переодевшись в раздевалке, девочка поднялась по лестнице.

За дверью литературного клуба на втором этаже шла репетиция какой-то пьесы. Василиса не поняла какой, но слова, которые с жаром и экспрессией, немного переигрывая, произносил юный актёр, ей понравились:

Василиса хотела заглянуть внутрь, но, конечно же, постеснялась. Как только в кабинете стало тихо, она быстро и почти на цыпочках пошла по деревянному полу к лестнице, а зайдя за угол, начала смеяться от счастья, которое часто бывает беспричинным.

В репетиционный зал девочка пришла, как всегда, первой. Разминка в тишине и одиночестве была для неё своего рода перезагрузкой после школьных уроков и скучной дороги до Дома творчества. Зеркала вдоль стен создавали ощущение лабиринта. Но из него не хотелось выходить. В этом лабиринте было безопасно.

Василиса прикрыла за собой дверь и шагнула в зал, оставляя за его пределами другую себя: пугливую, закрытую и неуверенную. В ближайшие два часа она будет яркой звёздочкой. Девочка улыбнулась, сделала глубокий вдох, поправила пучок на голове. Открыла ноутбук, где сохранила некоторые видео с занятий и мелодию для танца. За окном быстро темнело, и Василиса вернулась к выходу, чтобы включить свет в зале, но тут услышала музыку.

В коридоре было темно, только в самом его конце виднелся небольшой островок света. Он робко высвечивал старую обшарпанную дверь музыкального класса, из-за чего казалось, будто это портал в другой, более светлый мир. Василиса услышала тихий перебор гитары. Значит, Тагир уже был тут.

Стараясь не шуметь, девочка подошла к классу и в приоткрытую дверь увидела одноклассника, который сидел спиной к ней и тихо играл, перебирая пальцами по гитарному грифу. Он пел и играл только для себя – это всегда видно, потому что звучит всё совсем иначе.

Стоя на пороге, Василиса пыталась разгадать, что же чувствует Тагир. Казалось, прямо здесь и сейчас он совсем не такой, как в школе. Там одноклассник, как и она, старался не высовываться, но будто всегда был готов дать отпор. Прошло несколько месяцев с тех пор, как он пришёл в класс, но парни так его и не приняли, и большую часть времени он проводил в одиночестве. Может, только здесь, в этой комнате, Тагир становится собой?

Музыка и слова показались девочке знакомыми: грустные, пронзительные, они сжали сердце так резко, что на секунду она забыла, как дышать.

Эти слова… Василиса знала их. Она так и не решилась посмотреть мюзикл, но послушала все песни. Они были красивые, трагически красивые. Сейчас Тагир пел арию главной героини, Кати, и ария эта была о любви. О такой любви, которая способна спасти от смерти и в блокадном Ленинграде, и в зимнем лесу под обстрелами врага, и на Крайнем Севере. Но если есть на Земле такая любовь, если о ней говорят, тогда почему происходят все эти безрассудные трагедии, страшные и глупые в своей жестокости? Почему любовь не спасает всех, кто пережил самое ужасное? Наверное, кому-то приходится пожертвовать собой, как Кате и Сане, чтобы рассказать об ужасах войны и о силе любви. Но герои «Двух капитанов» были готовы к этому. Готова ли к такому Василиса? Была ли готова к этому её мама?..

Додумать она не успела. Тагир закончил играть, последний аккорд прозвучал едва слышно. Девочка испугалась, что сейчас он услышит её дыхание и громко стучащее от волнения сердце, поэтому тихо постучала:

– Привет, к тебе можно?

Тагир не обернулся, но ответил:

– Подслушиваешь?

Василиса почувствовала в его голосе улыбку:

– Совсем чуть-чуть. Было красиво!

Она заглянула в музыкальный кабинет, в котором чего только не было: и пианино, и гитары, и даже барабанная установка. «Вот бы поиграть на ней!» – мысль взялась из ниоткуда, и Василиса испугалась этого внезапного желания. Никогда она не замечала за собой тяги к барабанам, к музыке. Это был отдельный, непонятный, неизведанный ею мир. Музыка позволяла прожить грусть и печаль или, наоборот, поднять настроение, когда не помогала тишина или глубокое дыхание. Её сердце всегда чувствовало и быстро откликалось на мелодию, тело хотело подхватить ритм и двигаться в такт. Может, именно поэтому люди, которые могли играть или даже создавать музыку, казались ей волшебниками в прямом смысле слова. Музыка – тоже в некотором роде танец, который нельзя увидеть.

Фортепиано, гитара, микрофон, колонки, стол звукорежиссёра – всё вызывало у Василисы восторг, как будто она попала в дом к настоящему фокуснику. Девочка провела пальцами по струнам, потрогала полированное дерево и глазурь клавиш, наклонилась ближе, чтобы рассмотреть кнопочки на музыкальном пульте. Мир музыки так её увлёк, что она совсем забыла, что не одна в кабинете.

– Ты там дышать не забываешь?

От неожиданного вопроса Василиса вздрогнула.

Всё это время Тагир наблюдал за ней со стороны, чуть наклонив голову и прикрыв глаза.

– В школе ты всегда такая нахмуренная, суровая. Не влезай – убьёт, – продолжил он с лёгкой улыбкой. – Не думал, что тебя может увлечь что-то, кроме танцев.

– А, я… Это всё так… необычно! Совершенно не понимаю, как ты всем этим управляешь! – искренне ответила девочка и тоже улыбнулась.

– Да легко! Честно говоря, это намного проще, чем рулить кучкой танцующих и вечно спорящих людей, – ответил Тагир, и они вместе рассмеялись. – Я подбираю музыку к вашему концерту. Показать?

Василиса закивала: конечно, ей было очень интересно!

Одноклассник аккуратно поставил гитару в угол на стойку, к остальным двум, сел за пианино. Девочка подошла ближе. Тагир опустил руки на клавиши и заиграл ту самую мелодию, которую только что исполнял на гитаре. Василиса снова почувствовала, как по телу пробежали мурашки. Она обняла себя руками и спросила:

– Почему ты играешь… её?

Парень оглянулся, не переставая играть:

– Люблю читать, а «Два капитана» – одна из первых книг, которая меня по-настоящему увлекла. Читала?

Василиса кивнула.

– Ну вот. А это из мюзикла по книге. Хочу взять основную мелодию оттуда для вашего выступления. Что думаешь?

Тагир снова повернулся к инструменту и двумя руками начал наигрывать вариации арии, которая и без того отдавалась болью в душе девочки.

Пальцы похолодели, а тело бросило в жар. Стало трудно дышать. Снова. Снова эти воспоминания, которые поселились в ней и, кажется, никогда не отпустят. Кресло, красное и потёртое, стояло около двери. Василиса попыталась пробраться к нему, но случайно столкнула стопку с нотами и, тихо извинившись, принялась собирать листы. Перед глазами всё это время стояла картинка зрительного зала, заложников и стрельбы. Так ярко, громко, что она схватилась за голову и закрыла глаза.

– Ты чего? Опять? – воскликнул Тагир весело, но, увидев бледное лицо Василисы, посерьёзнел. – Воды?

Девочка кивнула. Её злило, что и Тагир, и Александр теперь считают её слабачкой, которая постоянно теряет сознание. Она не больная, она нормальная! Но оправдываться не было сил.

– А есть… чай? Мне холодно.

Парень на секунду задумался, потом пошёл ставить чайник. На Василису накатила вторая волна – уже жара – из-за того, какой её увидел Тагир. Стыд на некоторое время вытеснил видения, и захотелось поскорее сбежать. Вот только ноги подкашивались от слабости, вместо побега Василиса села в кресло и закрыла глаза. По всему телу пошла дрожь, и она, не сдержавшись, заплакала.

Когда одноклассник принёс ей горячую кружку, девочка вытерла рукавом слёзы и тихо сказала:

– Прости, я… просто устала.

– Ну, бывает, – Тагир выглядел немного испуганным и стоял, не зная, куда деть руки.

Василиса вдохнула аромат чая: душица, шалфей, ещё что-то сладкое…

– Горный чай. Мама всегда заваривает его, когда особенно тяжело, – произнёс парень, не глядя на неё.

– А моя мама… – начала Василиса и тут же поняла, что больше не может держать всё в себе. Ей нужно поделиться с кем-то своей тяжестью: той новостью, которая в один миг разбила всю её жизнь. – Моя мама… Она была на том мюзикле.

Тагир вздрогнул и посмотрел на неё так, словно девочка сказала что-то очень понятное для него. Очень близкое и такое же болезненное.

– На каком? – тихо спросил он.

– На «Норд-Осте», – Василиса глубоко вдохнула. – Когда был теракт. Я недавно об этом узнала и теперь переживаю… – она замолчала, потому что дальше не смогла подобрать слов.

Парень ничего не ответил. Он снова сел за пианино и начал наигрывать мелодию, которую она не знала. Его пальцы двигались быстро и легко, но глаза смотрели в одну точку, и было непонятно, о чём он думает.

Только закончив играть, он спросил:

– А что тут такого? Тебя тогда ещё не было, так зачем думать об этом?

От неожиданности Василиса поперхнулась горячим чаем. Она отставила кружку, снова взяла её, нервно прокрутила в пальцах.

– Понимаешь… – начала она и вновь замолчала.

Что такого в том, что последние годы она сердилась на свою маму, огрызалась, ссорилась, принимая её заботливое поведение за вторжение в личную жизнь?

– Я не понимаю, почему она не рассказывала мне об этом, – робко произнесла наконец девочка.

– Взрослые многое нам не говорят. Не знаю, может, думают, что мы не замечаем.

– А я и не замечала…

Что такого в том, что двадцать лет назад люди – и дети, и взрослые – были на несколько дней закрыты в здании театра под прицелами, под страхом смерти? Что кто-то из них не успел сказать слова любви близкому человеку, помириться, обнять и остался навсегда под этими креслами, на грязном вонючем полу?

– Но ведь те люди – они погибли, их не вернуть, – Василиса пыталась подобрать слова.

– Кажется, ты мало знаешь о смерти, – усмехнулся Тагир.

– А ты?

– Чуть больше.

Что такого в том, что некоторые вещи происходят внезапно и никто, совершенно никто не может их предотвратить?

Что такого в том, что теперь история мамы из прошлого ходит по пятам за самой Василисой и она не знает, как с этим жить и куда бежать от ужасных картинок в голове?

– Ты видел… смерть? – девочке показалось, что она перестала дышать.

Тагир промолчал, но по его взгляду всё было понятно.

– Но как ты?.. Ты просто не думаешь об этом?

– А зачем? – вопрос одноклассника поставил её в тупик.

– Знаешь, я… Много читала, об этом. Воспоминания, рассказы, понимаешь…

Может, в этом и правда ничего нет. Она, как всегда, всё приняла близко к сердцу. Слишком близко. Казалось, если она расскажет Тагиру про влюблённую пару, из которой только девушка выбралась из зала живой, а парень получил пулю; про беременную женщину, которая вывела чужого ребёнка как своего; про учительницу, которая пела песни детям, чтобы те не боялись… Если расскажет все эти истории, о которых читала в интернете, картинки в её голове станут реальностью. Поэтому она сказала только:

– Просто мне больно от того, что всё так случилось, – горло пересохло, руки уже не чувствовали горячую кружку. Василиса сделала несколько больших глотков, обжигая рот, и посмотрела на Тагира.

Парень сидел молча и не шевелясь. По его взгляду, устремлённому в пространство, не было понятно, слышал он её или был уже где-то глубоко в себе.

– Прости, я пойду, наверное. Мне пора…

Тагир словно очнулся и сказал:

– Ты не сможешь уже ничего поделать. Всё давно случилось.

– Что? – Василиса замерла на полпути к двери.

– Эти твои переживания… Разве они помогут тем людям из прошлого? – голос парня был низким и резким.

Девочка не сразу нашлась, что ответить. Это нельзя было объяснить словами. Страхи, которые сидели глубоко внутри неё, подавленные и забитые, теперь рвались наружу. Они царапались и скреблись изнутри, оставляя ноющие раны. Но вечно так жить невозможно – дышать глубоко и свободно можно только без оглядки назад. Василиса ещё не знала, как история мамы касается лично её, но в том, что это и её история тоже, она не сомневалась.

– Я не знаю, правда… Но мне бы хотелось, чтобы помогли.

– Забудь, – Тагир вдруг посмотрел на неё прямо. – Не всё можно изменить. А тем более нам с тобой.

От такой резкости она вздрогнула, где-то под рёбрами её пронзила новая вспышка боли.

– Я лучше пойду. Пока, – только и смогла выдавить девочка, едва сдерживая слёзы.

Голова кружилась от переживаний, ноги не слушались. Василиса кое-как толкнула плечом скрипучую дверь и вышла из кабинета. Коридор был всё таким же пустым и тёмным, но теперь это давило и пугало.

Впервые ей захотелось пойти не на тренировку, а прочь из Дома творчества. Она накинула пальто и выбежала на крыльцо, чтобы вдохнуть немного свежего осеннего воздуха и успокоиться.

Когда она вернулась в танцевальный зал, то снова увидела Тагира. Тот извинялся перед режиссёром за то, что до сих пор не придумал музыку к концерту.