Я думала, что ночь будет бессонной, но свежий воздух и утомительная жара сделали своё дело. Спала я беспробудно, а утром первым делом проверила цветок герани, который положила с вечера в сказы Бажова. Да, цветок на месте. Значит, он мне не приснился.

Солнце настойчиво пробивалось сквозь занавеску. Я спрятала книгу под подушку и заправила постель. Женька поднялся раньше меня, и мне не хотелось, чтобы он заметил, как я разглядываю засохшие лепестки.

После завтрака мы с бабушкой отправились в лес за голубикой. Бабушка для себя взяла большое ведро, а для меня небольшой бидон. Она так делала всегда, когда мы ходили вместе за ягодами. Словно я ещё ребёнок, которого нельзя перетруждать. Я не стала спорить с бабушкой, но сунула в карман куртки чистый полиэтиленовый пакет – на всякий случай.

Ранним утром было уже очень жарко, особенно это чувствовалось в плотном бабушкином костюме, без которого в лесу не обойтись. В деревне у реки ветер хотя бы немного сдувал этих кошмарных комаров, а в лесу же от них спасения не было. Им удавалось прокусывать даже плотную ткань, щедро политую спреем от комаров. Моя голова, как обычно, была полна мыслей, и это отвлекало от жужжащих кусачек.

Старый лес всегда завораживал меня. Окружённая древними елями и соснами, я чувствовала себя как в детстве. Когда я была маленькой, то часто представляла себе, что из чащи вот-вот выйдет чудовище, как из сказки «Аленький цветочек», и заберёт меня в глубину леса в свой расписной терем, где много разных диковинных вещиц. Я этого не боялась – напротив, очень хотела побывать в этом сказочном тереме. Примерить корону с самоцветами, вышитые сарафаны, порыться в старинных сундуках.

Каждый поход в старый деревенский лес был для меня погружением в сказку. И я вспомнила, почему бабушка, как обычно, дала мне с собой только один небольшой бидон. Занятая образами, возникающими в моей голове, я его и заполнить не успела, а бабушкино ведро уже было полно с горкой. Бабушка отсыпала эту горку в мой бидон, как делала всегда. И вот мне уже не пятнадцать лет, а семь – и я всё такая же. Уставшая, с выбившимися из-под платка прядями, искусанная комарами, но облюбленная бабушкой и очень счастливая.

Дома предстояло всю ягоду перебрать. Но это было приятное занятие. Столько времени и тишины для спокойного потока мыслей. И комары не кусают. А после бабушка налила нам всем в тарелки молока и насыпала в него ягоды. Как же вкусно!

Все остальные домашние дела сегодня были переделаны очень быстро. Мне хотелось занять свои руки и мысли чем-то, чтобы время до нашей встречи с ребятами быстрее прошло. Я даже сделала то, что не планировала. Подмела во дворе, постирала кухонные полотенца, помыла уличный умывальник.

Мы с Женькой пилили старые трухлявые доски на дрова в баню. Пила такая длинная, с деревянными ручками с двух сторон. Вжик! Я тяну в свою сторону. Вжик! Женька тянет в свою. Мы ещё вчера вечером начали пилить гору таких досок, но закончить не успели, вот и продолжили сегодня.

– Трудитесь? – раздался рядом голос Гриши, который незаметно подошёл к нашему двору.

Я откинула упавшие на лицо пряди и отпрыгнула от пилы.

– Ага, уже закончили, – торопливо ответила я.

– Интересная у вас пила, – оценил Гриша. – Тут вообще столько всего древнего по всей деревне раскидано. Надо в музей сдать.

– Если мы свою пилу сдадим, то чем же пилить будем? – пошутил Женька. – Хотя Маше пила не нужна, она по ночам и без пилы отлично пилит.

– В смысле? – не поняла я.

– Да ты лунатишь ночью, – усмехнулся Женька. – Просыпаюсь я, значит, а ты сидишь и пилишь. Ну, только без пилы. Ещё и говоришь: «Женька, давай пили быстрее!»

Я смотрела на брата как на сумасшедшего.

– Какие глупости! Это он сочиняет! —заверила я Гришу.

Гриша с интересом поглядывал то на меня, то на Женьку.

– Да нет, правду говорю, – упорствовал брат. – Я спросил: «Ты чего?» А ты легла на подушку дальше спать. Правда-правда.

– Не верю, – заявила я. – Чего же ты сразу утром об этом не рассказал?

– А я только вспомнил.

Вот надо было ему это именно сейчас вспомнить? При Грише! Зачем меня так позорить? Я злилась на Женьку.

– А я тоже один раз лунатил, – вдруг сказал Гриша. – Мама рассказывала. Я бегал по дому с подушкой и кричал: «Фиолетовый, фиолетовый!» А потом на эту подушку брык – и спать.

Он начал смеяться. Мне тоже стало очень смешно. И тут же позабылась обида на брата.

– Почему «фиолетовый»? – поинтересовался Женька.

– Понятия не имею. Я в то время читал «Волшебника Изумрудного города», а там были всякие зелёные города, маленькие человечки в голубых кафтанах и шляпах с бубенчиками, розовые и фиолетовые феи. Может, что-то такое приснилось.

Гриша смеялся так заразительно, что я тоже не сдерживала улыбку. Когда он что-то рассказывал, я могла смотреть на него. Мне хотелось смотреть на него постоянно, но так делать было бы неприлично. А когда человек что-то рассказывает, смотреть ему в глаза – признак хорошего воспитания. Вот я и наслаждалась своим хорошим воспитанием. Я разглядела несколько веснушек на Гришином лице – две на левой щеке и три на носу. А ещё две мимические поперечные морщинки на лбу. Они появлялись, когда Гриша поднимал брови. Так странно, я думала, что в пятнадцать лет морщин быть вообще не должно. Я решила вечером покривляться перед зеркалом – вдруг и у меня такие морщинки есть.

– Ну что, идём? – спросил Гриша.

– Да, сейчас бабушку предупрежу, – я поспешила в дом, а Женька занёс пилу в сарай и быстро сложил в стопку напиленные доски.

Мы отправились к почте. Мила уже вышла из своего двора, поджидая нас.

– Привет! – сказал она. – Я думала, вы забыли.

– Мы доски пилили, – ляпнула я.

В здании почты было довольно прохладно. Как в подвале. И темновато после улицы, полной ослепляющего солнечного света. Тело и глаза отдыхали в полумраке и приятной прохладе.

Гриша устроился на лесенке, ведущей в соседнюю комнату, Женька – на пороге, а Мила – на чурбане, который ей прикатил неожиданно ставший заботливым Женька. А мне почему-то захотелось залезть на чердак. Зачем мне это понадобилось? Позже я постоянно буду задавать себе этот вопрос. Какой же глупой нужно быть, чтобы полезть на чердак, когда все вполне уютно расположились внизу.

Как только я начала карабкаться, моя рука соскользнула, и я полетела вниз. Падать пришлось невысоко, но я так нелепо приземлилась на пятую точку, что смеялись все. Кроме меня, конечно. Гриша тоже смеялся. Он не хохотал в голос, но улыбался во весь рот, глядя, как я торопливо поднимаюсь и отряхиваюсь от пыли.

Я ушиблась лишь слегка, моя боль от падения была скорее душевная. Какое унижение!

Ну что тут трагического, с одной стороны? Ничего ведь страшного не случилось. Если бы это произошло только в присутствии Милы и Женьки, я бы вообще не смутилась. Посмеялась бы над своей неловкостью вместе со всеми. Когда сам смеёшься над собой, другим это делать уже неинтересно. Но моё падение видел Гриша, и я не могла этого вынести.

Я легко краснею, и как выглядело моё лицо в тот момент, даже страшно было представить. Мне захотелось испариться, да так, чтобы даже о существовании моём навсегда забыли. Где же мой волшебный песок, когда он так нужен? Его не было. Единственное, что я могла сделать, – это сбежать. Что я и сделала.

Я вылетела из здания почты, перескакивая через трухлявые ступеньки высокого крыльца, совсем не думая о том, что могу переломать себе ноги в такой спешке. Тогда я оказалась бы в гораздо более неприглядном положении. Но в тот момент мне казалось, что самое страшное уже произошло.

Всё кончено. Наша дружба с Гришей, едва начавшись, больше продолжаться не могла. Ну как я смогу взглянуть ему в глаза после того, как он увидел меня таким неуклюжим медведем, развалившимся на грязном полу? Ему показалось это забавным. А ведь ещё вчера он подарил мне цветок. Возможно, я ему нравилась. А теперь это всё потеряно, тем более я сбежала, как маленькая обиженная девочка.

Я продолжала бежать, когда услышала за собой крики. Вот ведь, за мной увязались! Могли бы оставить меня в покое. Кто меня звал? Наверное, Мила?

Нет. Это был Гриша. Он нагнал меня быстрыми шагами. В его глазах всё ещё мелькали смешинки, но он больше не улыбался.

– Маш, извини, мы не должны были смеяться, – сказал он. – Тебе больно?

– Нет, – глухо ответила я.

– Пойдём обратно?

– Нет, – я замотала головой. Вот заладила: нет да нет.

– Пойдём куда-нибудь в другое место, – предложил Гриша.

Ну чего ему надо? Я хочу исчезнуть, как он не понимает?

– Мне домой пора. В баню воды надо принести, – выдала я первое, что пришло мне в голову.

– Да мы с Женькой сейчас быстро принесём, – уверенно сказал Гриша.

Я страшно удивилась. Но Гриша, похоже, был настроен серьёзно. Он вернулся к ребятам, наблюдавшим за нашим разговором. Быстро что-то сказав Женьке, он уверенно зашагал в сторону нашего с братом дома. По Женькиным глазам я поняла, что он тоже в шоке. Но он послушно поплёлся следом за Гришей, а по пути бросил на меня недоверчивый взгляд.

Парни быстро исчезли впереди, а Мила подошла ко мне, но ничего не сказала, а только сочувственно на меня взглянула. Понятно, что ей тоже было стыдно за то, что она смеялась надо мной. Мне хотелось сказать, что всё в порядке, но я не смогла выдавить из себя ни слова.

Когда мы догнали парней, они уже вовсю трудились. Женька набирал воду из колодца, а Гриша ловко таскал вёдра в баню и наполнял водой баки на печке и в предбаннике. Гриша оказался очень сильным. Он уговаривал Женьку наполнять ему вёдра до краёв и носил сразу по два ведра наперевес. Бабушка с удивлением наблюдала эту картину из окна дома. А затем она вышла и дала мальчишкам по три конфеты за труды. Нам с Милой тоже дала по три конфеты, наверное, за моральную поддержку мальчишек – мы ведь только наблюдали за ними.

Закончили работу они довольно быстро. Вдвоём с Женькой мы бы возились не менее получаса, а они с Гришей успели справиться за десять минут. И Женька, похоже, был этому очень рад.

– Фу-ты ну-ты! – объявил Гриша и провёл рукой по волосам. Они превратились в мокрый ёжик, словно он только что искупался. И футболка его прилипла к спине.

Меня поразил поступок Гриши. Мне очень хотелось ему сказать, что я не обижаюсь больше и что он не обязан был всего этого делать, но как будто вовсе разучилась говорить. Гриша казался очень довольным собой, улыбался мне так задорно, что я на самом деле почувствовала, что больше нет никакой обиды – ни на себя, ни на ребят. Неприятный инцидент на почте словно остался там, в полумраке, а солнечный свет и улыбка Гриши помогли мне окончательно прийти в себя.

Наевшись конфет, мы отправились на поиски черёмухи. Дедушка сказал, что кое-где она уже поспела, хотя в других местах была ещё зеленоватой. И действительно, во дворе заброшенного дома нам попалось дерево с крупными чёрными и очень вкусными ягодами. Причём спелыми ягоды были только на одной стороне – солнечной и жаркой, со стороны открытого луга. Со стороны дома, в тени, ягоды были ещё зелёными. Мы набрали себе в ладони горсти ягод со свисающих до травы ветвей и ушли в тень. Я села на крыльцо, и Гриша устроился рядом. А Мила с Женькой уселись на скамью у стены дома.

Я поначалу стеснялась есть черёмуху, ведь от неё темнеют губы и зубы, а ещё вяжет язык, но это больше никого не смущало, поэтому я расслабилась. К тому же меня занимали немного другие мысли. Гриша сидел совсем рядом, так близко, что я чувствовала его запах. Очень приятный аромат – такой свежий, как речной воздух. Ни папа, ни дедушка, ни даже Женька никогда не пользовались туалетной водой, и для меня такой запах был в диковинку. Наверное, я навсегда его запомню.

Мне за всю жизнь только однажды подарили туалетную воду – года четыре назад, и это был маленький розовый флакончик с названием «Принцесса». Вода быстро закончилась, но этот запах остался в моей памяти. Сладкий фруктовый аромат, я частенько о нём мечтала. Но с туалетной водой в итоге получилось как и с платьем – я не просила новый флакончик. А теперь переживала о том, как я сейчас пахну.

Но Гришу мой запах явно не волновал. Его губы были чёрными от черёмухи, он улыбался во весь рот, снова много чего рассказывал и хохотал. И мне было очень хорошо.

– Ну что, пойдём завтра купаться? – спросил Гриша.

– Пойдём-пойдём! – тут же поддержал идею Женька. – Я сегодня уже купался.

– И как? – спросила Мила.

– Нормальная вода. А завтра ещё лучше будет.

– Думаете, снова будет жара? Вдруг похолодает или дождь пойдёт? – с надеждой предположила я.

– Нет, завтра будет погода как сегодня. Я проверил, специально по телевизору прогноз ловил, – сообщил Гриша.

– Я бы искупалась, – сказала Мила.

На этом мы попрощались и отправились по домам.

Пока мы гуляли, дедушка успел принести из леса грибов, и бабушка приготовила их с картошкой.

Так готовить умела только бабушка. Моя мама тоже вкусно готовила грибы с картошкой, но она их жарила, а бабушка тушила. Со сливочным маслом и сметаной. Я совершенно не умею описывать вкус пищи – только наслаждаться им могу. Но ощущение, когда пробуешь с детства знакомое блюдо, которое давно не ел, просто волшебное. Именно в этот момент хочется с готовностью заявить: вот моё самое любимое блюдо и навсегда им останется.

После ужина я сменила джинсы на старые шорты. Да, хоть и продолжала стоять ужасная жара, я всё ещё ходила на прогулки в джинсах. Ну не могла я перестать стесняться и появиться перед Гришей в своих видавших виды шортах. Даже не знаю, что он думал по этому поводу. Может, представлял меня какой-то странной мерзлячкой? Хотя всё было наоборот: жару я выносила с трудом.

И пока была в доме или во дворе, шорты я не снимала. Вообще, я старалась как можно больше загорать, чтобы хоть как-то привести в порядок мои бледно-синие ноги. Я во дворе стирала, читала или просто сидела на крытом крылечке – сама в тени, а ноги выставляла на солнце.

Каждый вечер, когда солнце уже переставало нещадно палить, бабушка топила баню. Ванной в деревенском доме не было. Но я бы с бо́льшим удовольствием приняла душ, так как после жары мыться в бане – то ещё испытание для меня. Я старалась всё делать максимально быстро – сразу готовила себе несколько тазиков с водой, мылась за пять минут и выскакивала в предбанник, завёрнутая в полотенце.

Как же хорошо в предбаннике! Когда в полном изнеможении, с ощущением выполненного долга, чистая и ароматная сидишь на скамье, и лёгкий сквознячок из щелей в стенах обдувает влажную кожу… Это долгожданное избавление от томящего зноя стоит мытья в зверски жаркой бане.