…и вот я здесь. Я здесь уже около года. Тринадцать месяцев, если быть точным. Если бы это было романом, я бы рассказал о еде (отвратительной), о том, какие здесь все раздражительные (особенно работники), как плохо я сплю (порой глаз не сомкну за ночь) или как я дрался с другими пациентами (четыре раза). Но обо всем этом вы узнаете позже. Если время позволит.

Сначала я расскажу вам о Великой Промывке. По крайней мере, так я это называю. Видите ли, я не силен в теориях заговора. Честно говоря, они кажутся мне нелепыми. Просто выдумки людей, у которых полно свободного времени.

Но знаете, как они выкрутились в Дикой Лощине? Правительство?

Подумайте, сколько людей умерло. С учетом жертв Паджетта – Кайли Энн Любек, детектива Дэвида Вуда, мистера и миссис Уоллес, Брэда Рэлстона и моей матери – прошлым летом погибло двадцать два человека. Двадцать два, по большей части – от рук Детей.

Они обвинили во всем Карла Паджетта.

Если вы думаете, что я его жалею, это не так. Совсем. Паджетт был монстром и заслужил все, что с ним стало. По правде говоря, он легко отделался. Знаю, я должен научиться прощать, но, увы, еще не дорос до этого. Не знаю, смогу ли. Потеряв лучшего друга, маму, увидев, как убивали других людей, вы бы тоже очерствели.

Но я помню, что произошло. Помню, что видел. Я был там, черт побери, и знаю, что грузовик перевернулся не из-за аварии, что это не Паджетт сломал шею миссис Рэлстон на Ривер-роуд и пробил грудь ее мужу.

Я знаю, что не он сожрал моего лучшего друга.

Я рассказал полиции правду. Рассказал ее врачам. И все еще рассказываю ее здешним врачам.

Поэтому меня здесь и держат.

Тринадцать месяцев без Мии. Без Барли.

Даже не знаю, где теперь Пич.

Когда я рассказал свою историю врачам, они смотрели на меня как на ненормального.

Но после того, что случилось в прошлом месяце, некоторые засомневались.

Помните Заповедник Мирной Долины? Тот, что собирались открыть этим летом?

Его и открыли. Но перед открытием кое-что случилось. Нечто ужасное.

Сведения противоречивы и отрывисты, сюда мало что доходит. Мне не разрешают смотреть телевизор или читать газеты, но я все равно слышу кое-что от медсестер и санитаров – тех, которые не ведут себя так, словно я вот-вот превращусь в оборотня.

Они говорят, в Мирной Долине случилась резня.

Было убито более двухсот человек.

Большинство тел пропали, а те, что нашли…

Нашли не полностью.

Чуть раньше один из медбратьев – мужик по имени Пьер – вывел меня во двор прогуляться. Худой, чернокожий мужик лет пятидесяти, он говорит:

– Уилл, ты должен кое-что знать.

Идя с ним бок о бок по длинному унылому коридору, я спрашиваю:

– Мне кто-то звонил?

– Минутку, – бормочет Пьер. Видно, что ему не по себе. Он косится на черные стеклянные шары, свисающие с потолка, – камеры наблюдения. Они напоминают мне об оруэлловском «1984» и усеивают каждую щель в этом аду, который почему-то называют реабилитационным центром.

Реабилитация. Что за бред.

На самом деле это приличного вида свалка для человеческого мусора. Приемник неудобных людей.

Первый этаж для стариков.

Второй – для мужчин.

Третий – для женщин.

Четвертый – для девчонок.

Пятый – для мальчишек.

Для проблемных мальчишек. Мы им мешаем, и нас прячут подальше. По крайней мере, я так думаю.

Возможно, я просто параноик.

Парню вроде Барли здесь бы понравилось. Вернее, ему бы понравилось, что это место существует. Сам он и недели бы здесь не протянул. Черт, я и сам не знаю, как смог продержаться так долго. В начале года здесь умер мальчик. Покончил с собой.

С точки зрения правительства, стало проблемой меньше.

То есть я так думаю.

Пьер нажимает кнопку ВНИЗ, и мы ждем лифта.

Он говорит:

– Здесь нет глаз. Слушай.

Я слушаю. Пьер – один из немногих, кто не относится ко мне как к зачумленному.

– Случай в заповеднике, – говорит он. – Я тебе рассказывал.

– Ты про резню? – спрашиваю я.

Пьер кривится.

– Ага. Короче, всем поплохело. Они теперь думают, что, возможно, ты не сумасшедший.

– Правда?

Он вздыхает.

– Но все равно считают тебя опасным.

Еще бы. Моей роковой ошибкой было не то, что я рассказал им историю, а то, что рассказал ее полностью.

Они решили, что я спятил. Это дало им право меня запереть и оборвать все мои связи с внешним миром.

Мы входим в лифт. Пьер нажимает на кнопку 1.

– Так что ты хотел сказать мне? – спрашиваю я. – Что несколько человек из тех, что меня закрыли, верят в мою историю?

Глаза Пьера, обычно теплые и веселые, мрачнеют.

– Хватит жалеть себя, Уилл. Это ни к чему не приведет.

Я отворачиваюсь, не желая показывать, как обижен.

– Так вот, о заповеднике, – говорит Пьер. – У полиции штата много проблем с федералами. Даже с ЦРУ.

– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я.

Пьер встревоженно оглядывается.

– Парень, ты можешь на минуту заткнуться? Кому какое дело откуда. Знаю, и все.

Я молчу. Понятия не имею, с кем связан Пьер, с кем он общается, но он мне не врет. Кроме того, разговаривая со мной, он ничего не выигрывает. А рискует многим.

– Я хочу сказать, – бормочет он, когда мы спускаемся на первый этаж, – что теперь у тебя есть козырь.

– Козырь?

– Нажми на СТОП, – говорит он. – Мне надо завязать шнурок.

Опускается на колено.

Я смотрю вниз.

– Но у тебя оба завязаны.

Он прожигает меня взглядом.

– Ты совсем глупый?

Я хмурюсь. Пьер пытается выкроить время. Возможно, я и правда дурак.

– Они приедут и спросят о том, что случилось прошлым летом. В лесу.

Я киваю.

Он притворяется, что завязывает шнурок.

– Не рассказывай им всего. Придержи язык. Дай им понять, что не все сказал врачам. Или копам. Чем больше, по их мнению, ты знаешь, тем больше сможешь потребовать.

Я закатываю глаза.

– Больше чего? Больше прогулок? Больше синего желе на ужин?

Он резко встает, пристально на меня смотрит.

– Хочешь увидеть сестру? Друзей?

– Все забыли меня, – говорю я, пытаясь скрыть, как мне больно.

– Пойдем, – отвечает он. – Они насторожатся, если мы проторчим здесь еще минуту.

Молча выходим во двор.

Там никого, кроме нас, нет. Солнечно, и у меня от света болят глаза. Мы идем по аккуратно подстриженной траве. Теплый ветерок обдувает мне кожу.

Разговаривая, Пьер почти не шевелит губами. Его глаза мечутся по сторонам, словно нас вот-вот схватят спецназовцы.

Я думаю, что, наверное, он тоже верит в теории заговора.

Пьер говорит:

– Ты – наш самый популярный пациент.

– Ты мне тоже нравишься, Пьер.

Он закатывает глаза, возмущенный моей тупостью.

– Не у персонала, Уилл. Я говорю о людях, которые пытаются с тобой связаться.

Я смотрю на него, лишившись дара речи.

– Я думал, что никто… Врачи говорили…

– Я знаю, что они говорили, – огрызается Пьер. Оглядывается по сторонам и тихо продолжает: – Я общаюсь с девочками в приемной. Одна из них – моя племянница. Анита.

Я понятия не имею, кто такая Анита, я и приемной-то никогда не видел. Меня сюда под препаратами привезли.

– Короче, Анита говорит, что было полторы тысячи звонков. Люди спрашивают о тебе, Уилл, ты – знаменитость, я не преувеличиваю. А еще тебе пишут. Писем, правда, вполовину меньше.

Остается только смотреть на него.

– Много от той девочки, о которой ты говорил… Мии… как-то там.

Мое сердце подпрыгивает.

– Мии Сэмюэлс?

– Точно. И от мальчишки. Его зовут…

– Барли?

– Ага, – подтверждает он и хмурится. – Что это за имя такое?

– Неважно, – обрываю я. – От кого еще?

– Анита говорит, что по меньшей мере три раза на дню звонит малышка по имени Пич и хочет с тобой поговорить.

На глаза наворачиваются слезы. Становится трудно дышать.

– Это моя сестренка, Пьер. Я тебе о ней рассказывал.

Прежняя доброта проступает на его лице. Он мягко замечает:

– Я помню, Уилл. Ты только о ней и говоришь.

Я вытираю слезы, но по щекам бегут новые. Пич пыталась до меня дозвониться. А я-то верил, что она меня позабыла, что она слишком маленькая, чтобы помнить старшего брата.

Пьер кладет руку мне на плечо.

– Все хорошо, Уилл.

Но это не так. Внутри вспыхивает гнев. Я вытираю мокрый нос ладонью.

– Давно ты об этом знаешь?

Пьер смущается.

– Честно?

Я смеряю его своим лучшим а-ты-как-думаешь взглядом.

Он вздыхает.

– Я знал, что она пыталась с тобой связаться. Но не представлял, как отчаянно. Когда Анита рассказала, что приедут федералы, чтобы с тобой побеседовать, я расспросил ее о твоем деле. Видишь ли, хоть она мне и племянница, мы редко разговариваем. Несколько лет назад я помог ей с работой, но она вышла замуж за этого неудачника… он действительно неудачник… и она знает, что я так думаю, и…

– Почему ты не сказал мне раньше?

Снова вздох.

– Наверное, должен был. Просто волновался, как ты это перенесешь. Ты здесь и никак это не исправишь. Зачем переживать из-за того, что нельзя изменить? Я подумал, что это сведет тебя с ума.

– Я схожу с ума, думая, что все обо мне забыли.

Пьер виновато на меня смотрит.

– Прости, ладно? Думаю, я ошибся.

Я глубоко вдыхаю.

– Что я должен делать?

– Просто намекни федералам на тайны. Пусть думают.

Мы молча идем по двору. Я перевариваю слова Пьера. Наконец говорю:

– Значит, я здесь застрял. И ничего нельзя сделать.

– Конечно, кое-что ты сделать можешь, – отвечает он, осекается, раздраженно вытирает ладонью рот. – Слушай, Уилл, я скажу тебе еще кое-что, но если ты проболтаешься… хоть немного, хоть кому-нибудь… у меня будут серьезные неприятности.

– Тебя уволят?

– Уволят? – переспрашивает он, подняв брови. – Это еще ладно. Признаюсь, мне не хочется терять пенсию за десять лет до увольнения. И жене это не понравится.

– Я не проболтаюсь.

Он долго на меня смотрит. До центра двора остается ярдов пятьдесят. Вроде далеко, но, поверьте, когда это все, что у тебя есть, так не кажется. Во дворе я словно в клетке. Убил бы за часок на равнине, а еще лучше – на бейсбольном поле. За глоток свежего воздуха.

Образно говоря, конечно.

Мы останавливаемся, Пьер задирает голову и некоторое время смотрит в небо. Я тоже. В вышине плывут большие кучевые облака, пышные и белые. Я почти не чувствую ветерка, но они мчатся по небу.

– Пьер? – говорю я.

Все еще глядя вверх, он спрашивает:

– Ты рассказал мне правду о них?

Сглатываю, прекрасно понимая, о ком он.

– А что?

– Ты говорил, они высокие и бледные. Очень худые.

– И сильные, – добавляю я. – Такая тварь может разорвать тебя пополам.

Он кивает.

– А крылья у них есть?

Я хмурюсь.

– Пьер, я не понимаю, о чем ты?

Он фыркает, словно смутившись. Качает головой.

– После той… как ты назвал случай в заповеднике… резни?.. кровавой бани?..

Я киваю.

– Было множество сообщений о тварях в том районе. В Шэйдленде. Мы на другой стороне округа, но слухи сюда добираются. – Пьер пожимает плечами. – Пара медсестер даже ездит на работу из Шэйдленда.

Я жду, в животе вьется червь страха.

– Некоторые сообщения, – говорит Пьер, – перекликаются с твоим рассказом. Высокие белые твари с зелеными глазами.

Хочется сглотнуть, но во рту сухо.

– Дети, – говорю я.

– Неважно. На мой взгляд, ужасное название для таких чудовищ.

– Не я его придумал.

Он оглядывается.

– Есть и другие сообщения. В них говорится о монстрах, не похожих на твоих. У них… – Осекшись, Пьер качает головой. – Это безумие. Не могу такой бред рассказывать…

– А ты попробуй, – отвечаю я.

Он смотрит в землю, потом говорит:

– Помнишь мою племянницу?

– Аниту? – уточняю я. – С мужем-придурком?

Он улыбается, немного расслабившись.

– Да. Она живет между Лафайетом и Шэйдлендом, ближе к Шэйдленду. Каждый день тратит сорок минут на дорогу: двадцать туда и двадцать обратно. Обычно она работает в дневную смену, но после того, что произошло… в Мирной Долине… у нескольких работников в Шэйдленде родственники, и ей пришлось работать сверхурочно, пока остальные утешали родных… или оплакивали их.

Я жду, гадая, к чему он клонит.

Пьер продолжает:

– Пару ночей назад у нее была вечерняя смена. Та, что заканчивается в полночь. Она ехала домой – у ее мужа есть ферма, они выращивают лам и альпак…

– Альпак?

– …здоровых волосатых тварей. С длинными шеями, милых, когда смотришь со стороны. В общем, возвращается она в альпакалэнд и не особо следит за дорогой, потому что уже поздно, а она хочет доехать прежде, чем уснет. – Он медлит, трет лоб. – Тут начинается самое странное. Я ей не верю, она ведь хотела спать… наверное, ей привиделось…

Я пытаюсь скрыть нетерпение.

– Что случилось, Пьер?

– Она говорит, это чудище вылетело из леса. Но оно совсем не походило на тех монстров, о которых ты рассказывал. Оно… было черным, крылатым… как какая-то мифическая тварь. Анита сказала, у него были алые глаза. Они светились. Чудище перелетело дорогу наискосок, чиркнуло по крыше машины длинным хвостом и мощными лапами.

Я думаю о грубых рисунках в пещере Паджетта. О чернокрылых тварях с красными глазами. Совпадение слишком очевидное, чтобы его игнорировать.

– Но ты в это не веришь, – медленно говорю я.

Он безрадостно смеется.

– Не верил. Пока она не показала мне крышу машины.

Сердце сжимается у меня в груди.

– Что ты увидел?

– Царапины, – отвечает он. – Две борозды через крышу. Глубокие, в некоторых местах осталась металлическая стружка.

Пьер смеется снова, но в смехе нет ничего приятного.

– Ее муж слишком бесится, чтобы ее выслушать. Думает только о том, сколько альпак придется продать, чтобы накопить на новую крышу. Но Анита напугана. Думает, что, возможно, рассказы друзей из Шэйдленда – правда. – Пьер смотрит мне в глаза. – Думает, что, возможно, ты не сумасшедший.

– А ты как думаешь? – тихо спрашиваю я.

Он глядит на меня.

– Я никогда не говорил, что ты спятил, Уилл. Но, сам понимаешь, в твою историю трудно поверить.

Я вздыхаю, тру глаза.

– Зачем ты мне это рассказываешь? Ты говорил, что я могу кое-что сделать.

– Как это зачем? – спрашивает он. – Рассказываю, потому что в сообщениях тоже упоминали крылатых тварей. Если ты упомянешь их, без деталей, просто намекнешь – сможешь торговаться с властями.

– И выйти отсюда?

– Я об этом не думал, но кто знает?

Я молчу.

Пьер наблюдает за мной.

– Эй, Уилл.

Я поднимаю глаза.

– Есть еще кое-что, – говорит он. – Я оставил это под твоим матрасом пару минут назад. Пока ты ел ланч.

– Что?

Его лицо бесстрастно.

– Увидишь. Просто сделай так, чтобы никто об этом не узнал, ладно? Если кто-то это найдет, не выдавай меня. Понял?

Я киваю.

Мы возвращаемся. Мне требуется вся сила воли, чтобы не броситься бежать, когда мы оказываемся в моем коридоре. Но вот я в комнате, и дверь за мной заперта. Еще раз взглянув в окошко двери, я бегу к матрасу и поднимаю его.

Вижу конверт. Простой. Белый.

Хватаю его с пружин и рывком открываю.

Внутри письмо. Написано от руки, но разборчиво.

Дорогой Уилл, начинается оно,

Это письмо для меня пишет Дарси. Ты учил меня, но я пишу слишком медленно, и Дарси это бесит. Она моя сводная сестра. Ей пятнадцать, и она моя самая любимая. Всего нас у Уэстфоллов шесть (это фамилия семьи, с которой я живу), но разговариваю я только с Дарси. Бенни тоже милый, но он со мной одного возраста, и мы часто деремся. Они хорошие, но я не люблю их, как тебя.

Я скучаю по тебе, Уилл. Там, где ты сейчас, мне не разрешают с тобой говорить, а мистер и миссис Уэстфолл запретили мне звонить, хотя звонок местный. Я хочу, чтобы Дарси отвезла меня к тебе в больницу, но у нее нет прав, и она говорит, что Уэстфоллы ее убьют, если она возьмет их «мерседес» (Привет, уилл. это дарси. пич говорит правду. уэстфоллы не плохие, не киношные злодеи, но они к нам вежливы, и все. в любом случае приятно познакомиться, возвращаю тебя сестре). Я сказала Дарси не писать ничего лишнего, но она ответила, что ты не будешь против. Как будто знала тебя.

Только Дарси зовет меня Пич. Остальные – София, и меня это бесит. Иногда я скучаю по маме, но не так сильно, как по тебе. По тебе я скучаю каждый день. С тех пор как меня не пускают к телефону, Дарси дает мне звонить со своего, но у нее телефон с минутами (ТРЭКФОН), и она говорит, что я все потрачу на звонки в больницу. И все равно разрешает. Я радуюсь просто оттого, что ты жив. А ты думаешь обо мне? Надеюсь, потому что я все время плачу и хочу, чтобы ты был со мной.

Мия посылает мне имейлы через Дарси, Барли тоже пишет. Кажется, он запал на Дарси (ПИЧ ВЫДУМЫВАЕТ. МЫ С НИМ ДАЖЕ НЕ ВСТРЕЧАЛИСЬ В РЕАЛЕ). Мия и Барли очень скучают по тебе и надеются, что вам разрешат увидеться. Я тоже хочу тебя видеть. Мне должны разрешить. Я твоя сестра! Это нечестно, Уилл. Они вообще тебя выпустят?

Дарси говорит, пора заканчивать (ИЗВИНИ). Мия и Барли хотят, чтобы ты знал: они в порядке, только им страшно. Пару недель назад в Шэйдленде случилось что-то очень плохое, и они думают, что скоро будет еще хуже. Я волнуюсь за них. А еще больше – за тебя. Хочу тебя крепко обнять, посмотреть с тобой кино, и чтобы ты покачал меня на бу-бух (ЧТО ЗА БУ-БУХ? ПИЧ СПРАШИВАЕТ О НЕМ УЭСТФОЛЛОВ, НО НИКТО НЕ ПОНИМАЕТ, ЧТО ЭТО). Я люблю тебя, Уилл. Ты это знаешь и, надеюсь, помнишь. Я люблю тебя больше всех, больше Дарси. Прости, Дарси (НЕТ ПРОБЛЕМ! УИЛЛ – ТЫ, КАЖЕТСЯ, ОТЛИЧНЫЙ СТАРШИЙ БРАТ). Но я люблю тебя и хочу тебя поскорей увидеть. Не грусти, ладно? Я в порядке. Просто скучаю по тебе.

С любовью,

Пич.

Я заканчиваю читать – на глаза наворачиваются слезы. Перечитываю. Снова, и снова, и снова. Начинаю плакать. Иногда смеюсь, иногда сжимаю пальцы так сильно, что едва не рву письмо. Но я этого не делаю. Продолжаю читать, плакать и думать о своей прекрасной сестренке.

* * *

Это было вчера.

Я не спал прошлой ночью, и сегодня я раздражительнее, чем обычно. Теперь, когда я знаю, что Мия, Барли и Пич пытались связаться со мной, мне намного лучше, но мое заточение кажется еще более несправедливым.

Хотя есть еще кое-что. Кое-что, о чем я не хочу думать, отбрасываю эту мысль, но она возвращается.

Эрик Блэйдс и мистер Уоткинс превратились в монстров. Паджетта поцарапали, и он утверждал, что это сделало его маньяком-убийцей.

Меня тоже поцарапали. Много раз.

Поэтому мне все труднее сдерживаться? Мне кажется или я постепенно превращаюсь в одного из Детей?

Я думаю о своих драках в больнице. О кошмарах, которые вижу, когда удается заснуть. В них я слышу голоса. Они принадлежат Детям? И если Дети и чернокрылые твари реальны, то их огромные версии – тоже?

Может, это они пытаются поговорить со мной?

Не знаю. Знаю только, что должен спать, даже если всякий раз погружаюсь в кошмар.

Я лежу на койке, думая, что когда-нибудь моя бессонница кончится. Но через три часа встаю, зная, что впереди вся ночь. Подхожу к затянутому сеткой окну, выглядываю. Окно – единственное, что нравится мне в палате. Оно принадлежит только мне и очень большое. Они разрешают мне читать, если в книге нет ругательств, насилия и секса. Я прошу роман Стивена Кинга, но они говорят, что пока рано.

Засранцы.

Я смотрю в окно и думаю о том, что сказал Пьер. Вспоминаю письмо Пич, слово за словом. Снова плачу, размышляя о сестре.

И оказываюсь совершенно не готов, когда огромная тень подлетает к окну.

Я втягиваю воздух, отшатываюсь, чуть не падаю на пол. Кое-как встаю на ноги, прижимаю окно к сетке и вглядываюсь в ночь.

И вижу. Она здесь, огромная, почти доисторическая тварь. Размах ее крыльев – футов двадцать. Она летает вокруг большого вяза, парит над больницей, зависает в воздухе, тяжело машет гигантскими крыльями, чтобы не упасть. У нее светящиеся красные глаза, а кожа сверкает, как обсидиан. Тварь напоминает мне дракона, но ее морда куда страшнее, чем у любой киношной рептилии. Треугольная, с пастью, утыканной длинными кривыми зубами, она медленно проплывает мимо окон пятого этажа, ищет, ищет… пока не находит мое. Глаза вспыхивают алым адским огнем. Тварь испускает долгий душераздирающий крик – узнав меня? – и улетает в ночь.

Час спустя я все еще сижу у окна. Не могу поверить в то, что видел, но знаю, что это было на самом деле. Это не воображение. Не последствия бессонницы. Тварь действительно прилетала.

Значит, история Аниты правдива.

Как и пещерные рисунки Паджетта и чудовища, которые общались с ним телепатически.

Я думаю о Пич в Лафайете – всего в нескольких милях отсюда.

Думаю о Барли и Мие в Шэйдленде. В пешей дистанции от Дикой Лощины и Мирной Долины.

О дорогих мне людях в лапах монстров.

Я должен выйти отсюда.

Как-нибудь, как угодно, но мне нужно добраться до них.

До них и, главное, до Пич.

Завтра приедут федералы. Нужно убедить их меня выпустить. Я скажу что угодно, сделаю все, что нужно, чтобы они забрали меня из этой дыры.

Ради этого я даже вернусь в Дикую Лощину.

Я думаю о крылатой твари, парившей за окном.

Думаю о Детях, о резне в Мирной Долине.

Но больше всего – о друзьях. О сестренке.

Я должен вернуться к ним.

Они – все, что у меня осталось.