Девочки шли на автобусную остановку – оказалось, что им в одну сторону. Пока они обсуждали школу, бойкоты и схожие ощущения, за ними увязалась женщина в цветастой одежде с мальчонкой лет пяти. Они сначала шли рядом, затем стали окликать девочек, и если Ирина шла, не поворачивая головы, то Вита периодически оглядывалась и отзывалась на слова женщины. В темноте зимнего вечера, в снегопаде и под желтым светом фонарей Вита не сразу разглядела в женщине и ребенке попрошаек. Вите было жаль мальчика, она вспомнила Серёжку, и сердце сжалось: бедный мальчишка, вынужден таскаться с мамой и побираться, когда мог бы сидеть дома в тепле и играть в игрушки. Но лишних денег у Виты не было.

– Дай на хлеб, а я погадаю. Судьба у тебя тяжелая. Предательство у тебя было, любовь ненастоящая, ты веришь, а тебя обманывают.

Вита на словах «предательство» остановилась. Женщина уже приготовила длинную речь, но Ирина, крикнув ей: «А ну пошла отсюда, мы ничего тебе не дадим. Отвали, поняла!» – схватила Виту за рукав и потащила дальше.

Вита не ожидала такого отпора от Ирины и уставилась на нее.

– Что смотришь? Без трусов останешься, последние деньги на проезд заберут, все твои драгоценные вещи снимут. У тебя их, конечно, не много, – Ирина тут засмеялась, – но и те, наверное, жалко будет профукать?

– Да что она сделает? Мне мальчика жалко.

– Их с раннего возраста приучают воровать и побираться, он к тебе вряд ли сочувствием проникнется.

– Откуда ты знаешь?

– Ой, есть опыт, – засмеялась Ирина. – Мне было тринадцать лет, я поехала записываться на курсы по танцам. У нас как раз гостили родственники из Сибири, и я взяла тетю с собой – по пути она хотела куда-то заехать, не помню уже. И вот прибыла электричка, двери в вагон открылись, и большой поток людей хлынул внутрь. Тетя моя, надо сказать, не из робкого десятка и, несмотря на первый визит к нам в город, отлично ориентировалась в давке; она хватает меня (хрупкую девочку) за руку и тащит в вагон, дабы мы с ней не потерялись. Но я боковым зрением замечаю, будто над моей сумкой пролетел шарф или платок. Отдергиваю тетю назад, она остается со мной на платформе, и я рассказываю, что увидела; заглядываю в сумку, а кошелька там как не бывало, а с ним и всех денег, предназначенных для курсов. Недолго думая, тетя идет туда, где сидят два мальчонки, хватает одного из них за ухо и тянет ко мне. Тут же из различных углов к нам сбежались цыганки и начали кричать. Но тетя стояла на своем. Она громогласно произнесла на всю станцию: «Я оторву этому мальчишке ухо, если вы не вернете девочке украденное!» Цыганки еще немного покричали, но кошелек мне вернули. Эта история с хорошим завершением, так как я была не одна, а в компании моей боевой тети.

– Ничего себе! Как она догадалась?

– Тетя сказала, что у них на улицах тоже ходили цыганки, причем много, пришлось учиться жесткому отпору, чтобы не быть голой и безденежной, потому что порой они налетали целой гурьбой, успевали срезать цепочки, снять часы, кольца, карманы резали… Но эта история не одна. Годом позже я ехала с тех же танцев, кстати. Точнее, стояла на платформе в ожидании электрички. Так быстрее, чем на автобусе ехать. Я была одна. Друзья, с которыми мы обычно вместе ездили домой, не поехали. Подходит ко мне цыганка и каким-то властным голосом заявляет, что будет мне гадать. Подробностей не помню и даже забыла, пыталась ли я сопротивляться, но она начинает мне гадать. И для этого надо дать ей денежку. Я думаю: ну ладно, дам немного, я ж не совсем ку-ку, соображаю. Достаю сто рублей, она их как-то свернула и говорит: «Надо теперь крупнее денежку, завернуть одну в другую. Не бойся, я тебе их верну». Я верю (дура ведь, да?) и даю еще пятьсот рублей. Она их заворачивает и начинает снова петь песню о еще одной купюре. Тут я уже понимаю, что это походит на наглость, так как на тот момент по роковой случайности у меня в кошельке было около трех тысяч рублей разными купюрами. И я отказываюсь. Но эта цыганка, продолжая говорить о гадании и о чем-то еще, просто внаглую сама залазит ко мне в кошелек и вытаскивает оттуда мои деньги, еще полторы тысячи (пятьсот рублей и тысячу, может, и больше взяла, не помню, – она же следовала логике увеличения достоинства купюр). Быстро, ловко и с явным опытом шаря в моем кошельке, цыганка продолжает вещать о гадании и о том, что все мне вернется. Я некоторое время простояла в ступоре от такой наглости. Недолго – чтобы она закончила свою речь и ушла, – но достаточно, чтобы позволить ей вытащить эти деньги и похозяйничать в моем кошельке. Моя реакция и сопротивление заключались в том, чтобы потребовать деньги назад. Конечно, сначала тихо, потом я кричала. А цыганка уже с чувством видимого удовлетворения и выполненного долга уходила на край платформы.

Из всех людей только один мужчина попытался заступиться за меня, потребовав у цыганки «вернуть девочке деньги». Но тут, по классике жанра, изо всех щелей сбежались другие цыганки и насели на мужчину с криками. И он ретировался. Я уехала без денег, которые должна была отдать в тот день родителям, со слезами на глазах, с чувством опустошенности, да к тому же еще и с этой сворой в одном вагоне…

– Блин, меня бы мама прибила, и они с папой припоминали бы эту историю до конца моих дней.

– Ну, у меня обошлось, мама как-то посочувствовала, поняла. Но мне и самой тогда было так противно, что я с тех пор их просто ни на шаг к себе не подпускаю, потому что помню, как она меня своими заговорами в ступор ввела. Это просто гипноз какой-то. Стоит остановиться и заговорить – уйдешь с пустыми карманами и без кошелька.

Родители мне тогда объяснили, что важно в целом быть бдительной. Дело не в цыганах, знаешь ли, они же не все такие, а конкретная группа… Есть люди, которые ищут, кого бы облапошить.

Вита молчала.

– У тебя строгие родители?

– Наверное, да, а папа – вообще капец, убить может, мне кажется. Даже мама от него скрывает какие-то вещи, потому что знает: если он разойдется, то всем будет плохо.

– У меня дядя такой, муж маминой сестры. Сейчас, извини, звонит кто-то.

Алло, мам? Да, я освободилась. Мы тут с девочкой одной идем, ее Вита зовут, она тоже в группу ходит. Да, все хорошо, мы уже автобус ждем.

Мама. Она постоянно звонит мне по сто раз на дню, – Ирина улыбнулась и немного закатила глаза. – Так вот. Мой дядя такой, но они живут далеко, я только иногда слышу истории про него. Но я не знаю, как бы я себя чувствовала, если бы у меня был такой папа. Я часто косячу, мне прощают все время. Но я думаю, это потому, что за несколько лет до меня у мамы должен был быть ребенок, мой брат, но он умер в младенчестве. Там, что ли, болезнь какая-то, я всего не знаю, а мама не распространяется на эту тему. Она меня никогда не ругает, но часто задалбливает всякими звонками, СМС, беспокойством и т. п.

– Сочувствую по поводу брата.

– Да я его не знала, я как-то не переживаю на эту тему.

– А у тебя родители в курсе, что ты ходишь в группу?

– Да, я маме рассказываю все. Почти, – Ирина снова улыбнулась.

С ней было как-то легко, хотя последние слова собеседницы вызвали у Виты небольшой укол зависти, правда, ненадолго. Она не представляла, каково это – иметь такие отношения с мамой, поэтому чувство очень быстро прошло и сменилось интересом. Девочки сели в автобус и продолжили болтать.