Мы последовали за хрупким пожилым куратором через огромный вестибюль в его заставленный книгами кабинет.

– Пожалуйста, присаживайтесь, – сказал он, – слуги спят, иначе я бы приказал подать чего-нибудь освежающего.

– Это не обязательно, мы пришли не за этим, – сказал Бэзил, – мы хотим послушать вашу историю. Вы её расскажете?

Странная история, которую поведал нам куратор, показалась мне еще более странной из-за его учтивой, формальной манеры говорить.

– Знайте, что я, Луис Эрнесто Фелипе де Годой, происхожу из старого и знатного испанского рода. Мои предки прибыли в Мексику вместе с Кортесом в 1519 году. Я последний в семье и никогда не был женат. Меня послали в Италию купить «Мышу Лизу». Приехав туда, я сразу пошел в музей. Я повидал немало известных картин, но такого, как в тот день, не испытывал никогда: воздействие этого мышедевра на меня было просто невероятным! В тот момент, когда я увидел её сказочную мордочку, эту завораживающую улыбку, я был околдован, как будто на меня наложили заклятие. С тех пор я стал другой мышью. Я знал, что солгу, подделаю, украду, если понадобится, чтобы только завладеть ею. Мысль о том, что мне придется делить её с другими мышами, казалась мне невыносимой. Я никогда не согласился бы на это! «Мыша Лиза» моя и только моя! И так будет всегда!

Слеза скатилась по его впалой щеке.

– В юности я брал уроки живописи в Испании. Мой учитель сказал тогда, что мне не суждено стать великим художником или даже просто достаточно хорошим, но он весьма высоко оценил мое мастерство копииста. Я бросил учебу и стал помогать бедным молодым художникам, у которых был настоящий талант, и со временем стал ведущим экспертом по искусству. И вот, стоя там, в том итальянском музее, перед «Мышей Лизой», я решил сделать копию для мексиканских мышей, а оригинал оставить себе.

Сеньор Годой волновался, у него запершило в горле, и он откашлялся.

– Я пошел в кабинет директора и внес плату – тот самый миллион песо. Мне сказали, что на следующий вечер, к отплытию моего корабля, вооруженная охрана доставит картину на борт. Она будет упакована в защитный ящик. Я спросил, какого размера картина без рамы, и запомнил точные цифры. В тот вечер в музее давали прием в мою честь. Следующий день, мой последний в Италии, оказался очень насыщенным. Как эксперту мне часто приходилось оценивать, является работа оригиналом или подделкой. Поэтому я хорошо знал, какие ошибки совершают фальсификаторы старинных картин: например, они используют современные краски из тюбиков. Они не знают, что в прежние века художники сами растирали себе краски. Я хорошо заплатил одному итальянскому мышехудожнику, чтобы он растер для меня определенные цвета и разложил их по баночкам. Затем я купил кисти, холсты, складной мольберт, книгу о подделках и чемодан. В парке я набрал грязи в маленькую коробочку и сложил всё в чемодан.

Сеньор Годой вновь закашлял от волнения.

– Тем вечером охранники подняли ящик на борт. Я сказал капитану Райдеру, что хочу весь рейс безотлучно находиться в своей каюте, и попросил, чтобы еду оставляли на подносе у двери. Я объяснил, что не хочу, чтобы стюарды входили, потому что опасаюсь за картину. Он согласился. Я заперся на ключ и всю ночь читал мемуары голландской мыши-фальсификатора, он написал их в тюрьме. На самом деле, в тюрьме он оказался после того, как его разоблачил я. И что же? Теперь я сам стал фальсификатором.

Утром следующего дня я достал картину из ящика и поставил её на мольберт лицом к себе. Я сел за письменный стол и нарисовал глаза. Я сделал это не один, не десять, а сотни раз! Я рисовал её глаза до тех пор, пока мои собственные не устали и не закрылись сами собой – я заснул.

На следующий день я нарисовал нос, в точности подражая стилю Де Виржилио. Затем я потратил несколько дней на губы, плечи, лапы, мех, платье и так далее. Я копировал подпись, снова и снова.

Годой сделал паузу. Часы пробили три.

– Неделю спустя я начал рисовать на холсте. Я вырезал куски того же размера, что и оригинал, и сделал десять копий. Потом я состарил лучшую из них, проделав крошечные трещинки в холсте, втирая в них грязь. Я состарил лучший деревянный подрамник, к которому крепят холст.

Моя работа не была идеальной копией «Мыши Лизы», ей не хватало определенного блеска. Но если я, великий знаток искусства, скажу всем, что это оригинал, кто усомнится в моих словах? Я вставил подделку в настоящую раму и упаковал в ящик. Затем я скатал настоящую картину в рулон. Всё, чем я пользовался для изготовления подделки, я сложил в чемодан и выбросил ночью за борт. Таким образом я избавился от всех улик. Два дня спустя мы причалили в Веракрусе.

Охранники музея, которые меня встречали, ласково похлопали по ящику, даже не подозревая, что настоящая «Мыша Лиза», свернутая в рулон и пристегнутая ремнями, спрятана под моим длинным черным плащом.

Хранитель тяжело вздохнул и поднялся.

– Друзья мои, сейчас я вам её покажу.

Он привел нас на чердак, нажал на панель, и стена отъехала в сторону, открыв проход в потайную комнату.

Там, на мольберте, стоял величайший мышедевр – подлинная «Мыша Лиза»!