Почему вы так уверены, будто математическая логика соответствует тому, как мы мыслим? Вы страдаете от того, что французы называют déformation professionnelle («профессиональная деформация»). Взгляните вон на тот мост. Он построен в соответствии с принципами логики. Предположим, в теории множеств обнаружится противоречие. Неужели вы всерьез считаете, что мост после этого может рухнуть?[210]

Одна примечательная категория людей десятилетиями подвергалась психологическим тестам. Многие из этих испытуемых раз за разом отклоняли просьбы исследователей делиться принадлежащими коллективу благами с другими участниками эксперимента. Получив в дар скоропортящуюся еду в количестве, явно превышающем то, что может съесть один человек, большинство из них предлагали товарищам, которым не досталось ничего, менее 10% своих запасов. Хотя у них была возможность без каких-либо затрат обеспечить пропитанием и себя, и других, эти люди примерно в половине случаев игнорировали любые просьбы о еде. С помощью многих сценариев из области теории игр исследователи определили эту категорию людей как наиболее эгоистичную из всех, известных науке[211].

Эти испытуемые – маленькие дети. К шести годам они становятся более просоциальными и учатся быть терпеливее и умереннее в ходе торга. Во многих отношениях реальные люди идут наперекор рациональным, основанным на личной выгоде предположениям теории игр. Даже двухлетки иногда спонтанно делятся чем-то с другими.

Игроки в теории игр – это, конечно, не люди, а абстракции. Теория игр не делает предсказаний о поведении человека. Основанная, по сути, на математической тавтологии, она не имеет прямого доступа к реальному миру. Теория игр описывает математические модели, чей «выбор» является лишь логическим выводом из их функций полезности. Агент в теории игр – это не более чем уравнение, набор предпочтений, запрограммированный предпринимать действия для их достижения. Когда предсказания теории игр не совпадают с наблюдаемым поведением человека, это не опровергает теорию. Ее нельзя опровергнуть эмпирическими наблюдениями, поскольку она не основана на опыте. Фон Нейман и Моргенштерн ясно говорят об этом в своей книге. Кен Бинмор пишет:

Математические теоремы тавтологичны. Они не могут быть ложными, потому что не говорят ничего по существу. Они просто разъясняют следствия из начальных определений. Основные положения теории игр имеют точно такой же характер[212].

Это не делает теорию игр неинтересной или бесполезной, но нам следует с осторожностью переносить ее уроки в область давно сложившихся здравых представлений.

Фон Нейман и Моргенштерн выбрали изначальные допущения теории игр не потому, что они точны, а потому, что они упрощали математические расчеты, особенно в докомпьютерную эпоху. Их ученик Мартин Шубик объяснял: «Человек экономический, человек из исследований операций, человек из теории игр – все это были грубые упрощения… Реальность уложили в прокрустово ложе, чтобы мы могли использовать доступные нам математические методы»[213]. Несмотря на эти ограничения, теоретики ухватились за возможность выводить проверяемые предсказания о человеческом поведении в надежде, что теория игр станет основой для более количественного подхода к социальным наукам.

Возможность узнать, как поведут себя люди, раньше, чем об этом узнают они сами, оказалась фантазией слишком соблазнительной, чтобы ее игнорировать. В последующие годы теория игр оказывала несоразмерно большое влияние на государственную политику США. В 1948 г. там был открыт аналитический центр RAND (Research ANd Development – «Исследования и разработки»), в основном занятый применением теории игр в военной, экономической и политической сферах. Его создание инициировала компания Douglas Aircraft – крупный поставщик вооружений, столкнувшийся после конца войны с резким сокращением закупок, а финансировали несколько федеральных агентств, включая армию, военно-воздушные силы и Министерство обороны США. Аналитики RAND готовили обоснования для управленческих решений в самых разных областях – от космической гонки до здравоохранения. Теория игр стала основным инструментом их работы.

Наиболее влиятельная идея, зародившаяся в стенах RAND, известна как дилемма заключенного; этот самый прославленный мысленный эксперимент теории игр придумали около 1950 г. Меррилл Флад и Мелвин Дрешер. Дилемма заключенного описывает класс игр, в которых игроки, действуя из эгоистических соображений, вредят всем участникам, включая самих себя. Представьте, что двух преступников, сообща несущих ответственность за некое преступление, поймали и допрашивают по отдельности. Если они верны друг другу и оба откажутся от показаний, каждый получит всего по году тюрьмы. Если они оба сдадут сообщника, каждый получит по два. А если один сдаст другого, а тот промолчит, предателя отпустят, тогда как преданный получит три года тюрьмы. Суть здесь в том, что для обеих сторон глобальный оптимум – это промолчать. Но согласно теории игр, оба преступника всегда предадут друг друга в попытке немедленно обеспечить себе личную свободу. Поступая так, они оба обречены отсидеть по два года, хотя могли бы держаться друг друга и получить всего по одному.

Стратегия предательства является равновесием Нэша для любой игры, построенной таким образом. Тем не менее, действуя эгоистично, игроки оказываются в худшем положении, чем если бы они проявили социальную ответственность. Они вредят собственным интересам, преследуя собственные интересы, что подрывает идею Адама Смита о том, что эгоистичные поступки могут парадоксальным образом приносить пользу всем. Как обнаружили Флад и Дрешер, это не всегда так. Пьер-Симон Лаплас утверждал, что теория вероятностей есть не что иное, как «здравый смысл, сведенный к исчислению»[214], однако эта странная логика противоречила здравому смыслу. Когда Флад и Дрешер впервые сообщили о своем парадоксе, они надеялись, что другие помогут его разрешить, но дилемма заключенного так и осталась таинственной загвоздкой в самом сердце теории игр.

Флад и Дрешер проверяли с помощью имитационного сценария своих коллег и быстро обнаружили, что реальные люди ведут себя не так, как их двойники в теории игр. Идеально рациональный агент предал бы партнера и донес на него. Вместо этого живые игроки были более склонны к сотрудничеству и потому показывали результаты лучшие, чем предсказывал пессимистичный «рациональный» прогноз. Когда Флад и Дрешер поставили двух коллег в ситуацию повторяющейся дилеммы заключенного, один упорно сотрудничал и был озадачен, когда другой не поступал так же. «Мерзавец, – говорил постоянно сотрудничавший игрок о своем предающем оппоненте. – Он мутный тип и не понимает, что мы играем против третьего лица, а не друг против друга… Непутевый оппортунист и плут»[215]. Он использовал свои решения, чтобы вознаграждать и наказывать разные реакции другого игрока: «Это как приучать ребенка к горшку – нужно огромное терпение». Со временем предатель начал склоняться к сотрудничеству.

Дилемма заключенного заполонила область экспериментальной психологии: политолог Роберт Аксельрод назвал ее «E. coli социальных наук»[216] – по аналогии с излюбленным модельным организмом микробиологов. Исследователи использовали ее как призму для понимания того, почему люди ведут себя не так, как их рациональные аналоги в теории игр. Экономисты и психологи пришли к выводу, что просто мы не очень рациональны. Вернон Смит и Даниэль Канеман получили в 2002 г. Нобелевскую премию за занявшую десятилетия работу по выявлению целого нагромождения когнитивных искажений, таких как временное дисконтирование и избегание сожаления. В своей нашумевшей книге «Думай медленно… решай быстро»[217] Канеман подробно описал добрую дюжину из них, хотя на сегодняшний день исследователи уже задокументировали сотни таких искажений. Эта область исследований непрерывно развивалась и превратилась в то, что ныне известно как поведенческая экономика, наука о том, как человек принимает решения, – мешанина из психологии и экономики. Это сложная для изучения сфера, требующая серьезных оговорок: человеческие решения, как известно каждому, беспорядочны и с трудом поддаются характеризации. Хотя протоколы таких поведенческих исследований с годами совершенствовались, психологические эксперименты часто страдают из-за искусственности условий, малого числа участников, а также из-за того, что эти участники представляют необычно узкую группу населения – молодых белых студентов высших учебных заведений. Поведенческая экономика также изначально содержит собственные когнитивные искажения, отчасти потому, что щедро финансируется корпорациями, ищущими научного подтверждения тех предположений, на которых основана их деятельность. В силу этого она является одной из наименее авторитетных научных дисциплин, а многие из ее классических результатов[218] не поддаются воспроизведению. Несмотря на эти оговорки, масса свидетельств указывает на то, что люди не являются чисто рациональными агентами. Однако исследователи потратили больше усилий на каталогизацию когнитивных искажений, чем на понимание причин их возможного существования. Что вызывает эти несоответствия и что они могут – если вообще могут – рассказать нам о человеческой природе?

Прежде чем углубляться в детали того, как именно люди нерациональны, важно разобраться, что в данном контексте означает «быть рациональным». В 1966 г. политолог Томас Шеллинг призвал делегатов одной конференции использовать более нейтральный термин[219]. В то время как в обыденном языке слово «рациональный» является синонимом слова «логичный», в контексте теории игр рациональный агент просто действует в соответствии со своими задачами, максимизируя ожидаемый результат. Это не означает, что рациональное в этом смысле поведение является разумным или предпочтительным. В теории игр игрокам вовсе не нужен разум, только желания. Рациональный выбор – это выбор, сделанный в стремлении удовлетворить эти желания. Зная предпочтения игрока, или его функцию полезности, теория игр выявляет оптимальные для игрока решения, не спрашивая его мнения. Предпочтения игрока могут быть совершенно «иррациональными» в обыденном смысле: например, агент-мазохист может предпочитать собственные страдания. Для такого агента рациональность означала бы решения, ведущие к самоповреждению. Цель рационального агента может быть эгоистичной или альтруистичной – он может хотеть получить деньги для себя или раздать все на благотворительность. Его цель может быть разумной или неразумной, направленной на самосохранение или суицидальной. Рациональный агент просто делает выбор, который максимизирует его шансы на достижение этой цели. Современные СМИ переполнены сюжетами о многочисленных провалах человеческой рациональности, но такие публикации исподволь привносят ценностное суждение в техническое определение. Если бы математическое свойство, известное нам как рациональность, получило название с негативным оттенком – скажем, «алчная максимизация», – то заголовки таких материалов звучали бы подобрее: не «Люди нерациональны», а «Люди – не алчные максимизаторы».

Теория игр – это чистая математика, и потому она не может делать эмпирических предсказаний. Тем не менее этот некогда узкоспециальный раздел математики подчинил себе многие общественные дисциплины, включая экономику, политологию, право, этику и психологию. Хотя экономисты годами работали над тем, чтобы связать экономическую теорию с более реалистичными проявлениями человеческого поведения, в учебниках экономики часто излагаются давно устаревшие идеи. Физики, как отмечает экономист Херберт Гинтис, регулярно обновляют свои модели, чтобы привести их в соответствие с экспериментальными данными. Противоречащая всем интуитивным представлениям квантовая механика складывалась десятилетиями, получив первоначальный толчок из-за экспериментальной аномалии, связанной с излучением черного тела. Теоретики принимали всякий новый озадачивающий результат эксперимента близко к сердцу: каждый из таких результатов указывал на то, что необходимо понять что-то еще. Последовательное обновление физических моделей в конечном итоге привело к концептуальному прорыву квантовой механики. В экономике такого не произошло. Изучив классический учебник по микроэкономике, Гинтис пришел к выводу, что «несмотря на всю свою красоту, текст тысячестраничного тома не содержал ни единого факта»[220]. Такие труды безмятежно провозглашают некие «законы» рынка, на самом деле имея в виду тавтологии. Их авторы строят математические воздушные замки в полном отрыве от реальности.

Самая большая проблема, считает Гинтис, – это предположение, что люди действуют из эгоистических соображений. Слишком много имеется свидетельств обратного. Бесчисленные психологические исследования показали, что мы ненавидим лгать друг другу и избегаем лжи даже себе в ущерб. Люди особенно честны, когда на кону стоят значительные деньги. Испытуемые относятся к сотрудничеству настолько серьезно, что наказывают других участников за отказ от него, независимо от того, затрагивает ли это лично их интересы. Институциональные и социальные механизмы наказания и поощрения (такие как тюрьма, штрафы и молва, с одной стороны, или торговые соглашения, дивиденды и репутация – с другой), возможно, возникли как инструменты принуждения к сотрудничеству. Неудивительно, что вид, который столь многим в своем успехе обязан согласованным усилиям огромных масс, демонстрирует поведение, ориентированное на других. Математикам, утверждает Гинтис, стоит поработать над уточнением предпосылок теории игр, чтобы лучше это учитывать.

Еще одна трудность при попытках согласовать теорию игр с поведенческими исследованиями заключается в том, что теория игр полностью построена на предпочтениях, а экспериментаторы не всегда могут определить, чего на самом деле хотят игроки. По правде говоря, игроки не «имеют предпочтения» – сами предпочтения определяют и игрока, и игру. Не существует «игрока, делающего выбор»; выбор – это логичное следствие из предпочтений игрока, а эти предпочтения замеряются тавтологическим образом на основании выбора, который делает игрок. В сказке Андерсена «Новое платье короля» король оказывался голым, но в теории игр новое платье есть, а вот короля нет.

Знать предпочтения индивида – значит знать, что он выберет в любой мыслимой ситуации. Выработка управленческих решений на основе принципа рационального выбора грозит подорвать демократические идеалы, поскольку эксперты подменяют реальный выбор людей «теоретически наилучшим». В теории игр, как пишет историк Соня Амади, «согласие оказывается лишним». Теория игр задумывалась как математическое описание агентности, но при этом она лишает игроков этой агентности.

В лабораторных условиях выбор игрока жестко предопределен и не обязательно отражает динамику реального мира. В таком искусственном сценарии предпочтения навязываются, а не замеряются: экспериментаторы создают игру с определенной структурой выплат и ожидают, что игроки будут действовать в соответствии с этой структурой. Но испытуемый может играть совсем в другую игру, нежели та, которую по своему собственному мнению разработали исследователи. Его предпочтения могут включать нематериальные вознаграждения – например, ценность сотрудничества, – которые с трудом поддаются количественной оценке. Ради простоты теоретики часто не учитывают такие соображения, вместо этого считая деньги или очки единственной мерой полезности. Однако это не означает, что игроки не ценят того, что невозможно измерить.

Флад и Дрешер выстроили сценарий дилеммы заключенного, исходя из предположения, что игроков волнует только минимизация их вымышленного тюремного срока. Реальных людей могут больше заботить другие вещи. Склонный к сотрудничеству коллега авторов в конце концов полагал, что он и его оппонент играют против третьего лица. Два участника, которые не знают друг друга и безразличны друг к другу, могут вести себя как цинично сдающие партнера узники, стремящиеся отсидеть наименьший срок. Но если мы заменим этих игроков двумя влюбленными, которые ценят свободу друг друга больше собственной, дилемма заключенного превращается в романтическую сказку. Их функция выигрыша будет отличаться от функции выигрыша наших безразличных узников, и равновесной стратегией для них будет дружное молчание.

Рациональность, как уже говорилось, означает, что игрок делает выбор, соответствующий его желаниям. Сами желания не обязательно должны быть рациональными – в обыденном смысле – или эгоистичными. Выбор, продиктованный собственным интересом, может быть и неэгоистичным. Вместо того чтобы интерпретировать склонность игрока к сотрудничеству как «провал» рациональности, возможно, его выбор следует принять за чистую монету. Может, он действовал в своих интересах – просто его волновало то, что не учли исследователи. Этот игрок, возможно, предпочел сотрудничать ради радости сотрудничества вместо того, чтобы максимизировать бессмысленные очки или минимизировать издержки вроде воображаемого тюремного срока. Собственные предпочтения игрока, а не наши о них предположения определяют игру, в которую он на самом деле играет.

В теории игр предпочтения игроков обычно считаются неизменными. Но психологи обнаружили, что решения меняются под влиянием контекста игры. Люди по-разному ведут себя в дилемме заключенного в зависимости от того, как она им представлена[221]. Если ее называют игрой «Уолл-стрит», участники с большей вероятностью предадут. Если же это игра «Круговая порука», они с большей вероятностью будут сотрудничать. У обеих игр абсолютно одинаковые структура, поощрения и наказания (например, тюремный срок), но одно лишь название заставляет игроков действовать по-другому. Игры – это взаимозависимые взаимодействия, и игроки могут видеть в формулировках описания игры сигналы, предсказывающие, предадут ли другие участники или будут сотрудничать. Они могут также предвкушать на основании такого контекста различные нематериальные выгоды, вроде уважения общих ценностей и социальных норм. Гинтис выдвинул идею, что нормы выступают как «хореограф», координирующий поведение игроков[222]. Игроки улавливают из социального контекста сигналы, позволяющие предсказать, что будут делать другие игроки, а затем соответствующим образом выбирают собственную стратегию.

Реальные люди, в отличие от своих аналогов в классической теории игр, учатся. Игра учит своих игроков, как им себя вести. Игра «Мафия» вознаграждает участников, которые, часто вопреки своей натуре, лгут друзьям. Игрок, решивший пройти Civilization V без применения насилия, тем не менее обнаружит, что какой-нибудь компьютерный эрзац-Наполеон направляет свои танки через его границу. Структура игры – как явная, так и неявная – стимулирует то или иное поведение игроков. Хотя в одноразовой дилемме заключенного с незнакомцами игроки изначально склонны сотрудничать, при повторном столкновении они чаще предают, как будто осознавая на опыте равновесие Нэша. Игроки учатся предавать постепенно, а не определяют свою стратегию с самого начала. Это гонка по нисходящей: чем больше предает партнер, тем больше будут предавать они сами. Это не означает, что люди по природе своей безнадежно эгоистичны; их выбор просто отражает структуру игровых стимулов. «Именно логика ситуации, в которой оказались заключенные, а не их психология загоняет их в ловушку неэффективного исхода», – пишет философ Дон Росс[223]. Вполне возможно, считает Гинтис, что в ходе эволюции люди усвоили нормы сотрудничества именно для того, чтобы преодолевать неэффективность дилеммы заключенного, и как раз поэтому их первый порыв обычно – сотрудничать[224].

Это важное соображение. В теории игр предпочтения игрока можно угадать по тому выбору, который он делает. В реальности многие из нас делают выбор по необходимости, а не по желанию. Мы научились делать выбор, вознаграждаемый играми, в которые мы играем – играми, в которые нас иногда заставляют играть. Проблема характеризации людей по их выбору заключается в том, что этот выбор может быть вынужденным. Нас часто вознаграждают за выбор, который не отражает наших истинных предпочтений, а соответствует социальным или корпоративным интересам. В странах, где заработная плата не поспевает за стоимостью жизни, люди могут «выбирать» подвергаться эксплуатации, потому что это для них единственный вариант. Сузьте диапазон возможностей человека достаточно сильно, поставьте его на грань выживания – и посмотрите, сможет ли он по-прежнему действовать в соответствии со своими истинными ценностями. В допущениях теории игр спрятано представление о том, что всякую ценность можно объективно измерить и включить в модель. Теоретически мера полезности может и должна включать моральные ценности человека. Практически же экономическое благосостояние чаще всего измеряется такими показателями, как ВВП, заработная плата или объем сбережений. Система становится нечувствительной ко всему, кроме того, что можно количественно выразить в долларах. Она не способна, например, замечать человеческие страдания – за исключением тех случаев, когда на них можно нажиться.

Неправильно утверждать, будто предпочтения человека выражены в том выборе, который он вынужден сделать. Сотрудница отдела кадров может покрывать подозреваемого в сексуализированном насилии, потому что от этого зависит ее зарплата и медицинская страховка ее семьи. Финансовый консультант, возможно, предпочел бы работать воспитателем в детском саду, но так он не смог бы оплачивать аренду. Люди могут быть вынуждены под экономическим или социальным давлением делать выбор, который не отражает их истинных предпочтений, а затем им говорят, что этот вынужденный выбор что-то говорит о человеческой природе. «Рынок, – пишет Бинмор, – таким образом, является последней стадией процесса, который сначала лишает культуру морального содержания, а затем подрывает автономию граждан, формируя их личные предпочтения»[225]. Экономисты и инженеры все чаще используют теорию игр для разработки новых социальных и экономических институтов. Крайне важно, чтобы мы создавали надежные механизмы, способные учитывать это искажение предпочтений. Теория игр рассматривает человека как неизменный набор предпочтений, тогда как на самом деле люди – это обучающиеся системы. Это важное направление развития, и уже сейчас существуют версии теории игр, которые учитывают обучение игроков. Однако и они все еще часто оперируют фиксированными предпочтениями, которые не обязательно изменяемы или поддаются анализу сами по себе. Люди сплошь и рядом путают свои личные цели с теми, которые незаметно вырабатываются для них играми, в которых они осознанно или неосознанно участвуют.

Интернет продемонстрировал, насколько пластичны наши предпочтения: люди могут радикализироваться, потребляя все более экстремистский контент. Поскольку социальные сети полностью геймифицированы, пользователи получают социальное одобрение за выражение позиции, которая привлекает внимание или пользуется поддержкой нишевых сообществ. Представления об окружающем мире усваиваются не потому, что они соответствуют реальности, а потому, что они подкрепляются социальными вознаграждениями вроде статуса в сообществе. Откровенно ложные идеи со временем могут приобрести реальные социальные и политические последствия, если привлекут заметное количество сторонников – достаточно вспомнить, к примеру, движение QAnon.

Помимо искажения наших предпочтений, игры могут определять наше поведение. Теоретикам уже полвека известно, что игры иногда толкают игроков на совершенно иррациональные действия. Еще будучи старшекурсником в Принстоне, Мартин Шубик разрабатывал игры, которые вызывали у игроков «патологические порывы». В его остроумном «долларовом аукционе» игроки делают ставки ради приза в один доллар. Они могут начать торг всего с пяти центов – сделка слишком хороша, чтобы ее упустить. Загвоздка в том, что участник, предложивший вторую по величине ставку, должен выплатить аукционисту эту сумму. Война ставок начинается, как только в аукцион вступает второй человек. Допустим, первый игрок начинает со ставки в пять центов. Если второй предлагает десять центов, надеясь получить девяносто центов чистой прибыли, это побуждает первого поставить пятнадцать центов, ведь иначе он потеряет пять, которые поставил изначально. Это заставляет второго предложить двадцать центов, и так далее. Такое нагнетание ставок продолжается далеко за пределы суммы в один доллар: игра стимулирует участников продолжать торг, потому что выигрыш доллара будет означать, что они хотя бы отчасти компенсируют свои расходы. Положение обоих участников торгов только ухудшается, поскольку они продолжают нести убытки в тщетной попытке отыграться. Единственный способ выиграть тут – это не играть, но игроки часто поддаются соблазну. Шубик утверждал, что заработал на демонстрации этой игры многие тысячи долларов.

Ариэль Рубинштейн – один из самых выдающихся специалистов по теории игр и один из самых ярых ее критиков. Этот знаменитый израильский экономист, по мнению многих, давно заслужил Нобелевскую премию за – среди прочего – свои основополагающие работы по теории торга. Его родители перебрались в Израиль, потеряв почти всех своих родных во время холокоста. На личном сайте Рубинштейна приведен огромный список «кафе, где можно подумать» – несмотря на отвращение к кофе, в таких местах ему работается лучше всего. Теория игр, утверждает он, – прекрасная область чистой математики, но она не позволяет делать никаких выводов, применимых в реальном мире. Более того, он подозревает, что она сделала мир хуже. В своем послесловии к книге фон Неймана и Моргенштерна «Теория игр и экономическое поведение» Рубинштейн пишет:

Лично я не уверен, что теория игр «улучшает мир»[226]. Экономика в целом и теория игр в частности – это не просто описание человеческого поведения. Когда мы преподаем теорию игр, мы, возможно, влияем на то, как люди думают и как они ведут себя в экономических и стратегических взаимодействиях. Разве не может оказаться, что изучение экономических приложений теории игр делает людей более склонными к манипуляциям или более эгоистичными?

Во многих академических кругах теория игр стала стандартом, в сравнении с которым оценивается человеческое поведение. Но поскольку люди учатся, эта мера может искажать систему, для оценки которой она была изобретена. Все сводится опять же к человеческой пластичности. В то время как неопытные участники игры склонны использовать стратегии, подсказываемые здравым смыслом, игроки, которые ранее уже сталкивались с теорией игр – например, в университете – часто используют стратегии, которые теоретически верны, но практически хуже. Они знают «правильный» ответ – решение, соответствующее равновесию Нэша, – и поэтому могут выбирать неэффективный исход, например предательство в дилемме заключенного. Поскольку создатели теории игр сочли это рациональным решением, образованные игроки идут против своих инстинктов и выбирают циничную стратегию. Рубинштейн называет таких трагических мизантропов «членами общества жертв теории игр»[227]. Он утверждает, что в реальной жизни «их результаты оказались бы хуже, чем у тех, кто не набрался мудрости, изучая теорию игр. Это не мешает некоторым специалистам по стратегическому планированию относиться к решению из теории игр… как к священной заповеди». Те, кто бездумно принимает логику теории игр, предполагает Рубинштейн, обречены из-за своей веры на худшие результаты. Это похоже на описанные Германом Гессе в романе «Игра в бисер» «сомнения, о существовании или возможности которых достаточно было лишь знать, чтобы страдать от них»[228][229].

Вместо того чтобы основывать изучение человеческого поведения на абстрактной теории, мы можем учиться у источника человеческого поведения – мозга. Несколько классических искажений, обнаруженных психологами, – наши «провалы» в рациональности – по-видимому, являются особенностями работы дофаминовой системы. В экономике полезность представляет собой сумму всей ценности, извлекаемой из товара или услуги. В мозге концентрация дофамина соотносится с предсказаниями обо всех вознаграждениях, включая секс, деньги, еду, воду и социализацию. Дофамин, короче говоря, выступает как биологический коррелят экономической полезности. Это может объяснять, почему люди более просоциальны, чем их аналоги в теории игр: несколько исследований показали, что само сотрудничество вызывает высвобождение дофамина, то есть люди естественным образом воспринимают сотрудничество как вознаграждение. В отличие от жестких предпочтений агентов в теории игр, дофаминовые нейроны реагируют на вознаграждения динамично, в зависимости от контекста, и это опять же предполагает, что для моделирования поведения людей лучше подходят обучающиеся системы, а не статичные математические уравнения.

Дофамин связан и с несколькими другими известными искажениями. Дофаминовый ответ мозга также отражает экономическое понятие предельной полезности: чем больше человек уже имеет чего-либо, тем меньше он этого хочет. Тысяча долларов более ценна для человека с нулем долларов, чем для человека с миллионом. Группа Вольфрама Шульца обнаружила, что дофаминовые нейроны испытывающего жажду животного сильно реагируют на сигналы, предсказывающие вознаграждение в виде сока. Однако по мере утоления жажды эта реакция ослабевает. Чем больше сока выпило животное, тем меньше оно его ценит[230]. Это основа гедонистической адаптации: люди привыкают к улучшениям в своем образе жизни и, адаптировавшись к новой реальности, ищут еще большей роскоши.

То же самое относится и к искажению, известному как временно́е дисконтирование. Мы склонны ценить немедленное вознаграждение больше, чем вознаграждение в будущем, даже если будущее вознаграждение крупнее. Например, большинство людей предпочтут посмотреть фильм, а не готовиться к экзамену. Выгода от успешной сдачи экзамена может быть больше – например, получение лучшей работы, – но она последует лишь через месяцы или годы. Шульц и его коллеги обучили обезьян нажимать на рычаг после вспышки света, чтобы получить вознаграждение в виде сока. У обученных животных дофаминовые нейроны активировались в ответ на световой сигнал, предсказывающий подачу сока. Когда ученые добавили вторую вспышку перед первоначальным световым сигналом, дофаминовые нейроны научились реагировать и на нее, хотя и слабее. Чем дальше во времени сигнал отстоял от фактического вознаграждения, тем слабее была дофаминовая реакция (и, следовательно, мотивация), что отражает нашу склонность жертвовать будущим ради настоящего.

Дофаминовая реакция также замечательно согласуется с другим когнитивным тиком: мы более чувствительны к относительным, а не к абсолютным показателям. Допустим, два участника исследования выполняют за плату одну и ту же задачу. Первому говорят, что ему заплатят пять долларов, а второму – что пятьдесят. Если первый участник получит шесть долларов вместо ожидаемых пяти, а второй – сорок восемь вместо ожидаемых пятидесяти, то первый испытает больше удовольствия, чем второй, хотя второй в абсолютном выражении заработал в восемь раз больше, чем первый. Вспомним, что дофаминовые нейроны отслеживают ошибки в предсказании вознаграждения. Степень возбуждения дофаминового нейрона показывает, например, насколько фактическое вознаграждение отличалось от ожиданий животного. Дофаминовые нейроны повышают свою активность, если полученное вознаграждение больше, чем ожидалось, и снижают ее в обратной ситуации. Они регистрируют относительные различия между реальностью и представлением, а не величину самого вознаграждения[231]. Значение имеет только отклонение от ожидания.

То, что экономисты ошибочно назвали искажениями, – это не дефекты, затуманивающие оптику чистого разума, а способы работы мышления. Теории, основанные на обучении, такие как обучение с подкреплением, объясняют многие типы человеческого поведения и когнитивные искажения лучше, чем теория игр. Однако это не помешало ученым поместить теорию игр в самое сердце социальных наук, а популяризаторам – подавать логику теории игр как эталон деловой хватки. Но люди – это не статичные уравнения. Они меняют свое поведение и учатся на основе контекста игры, в которую играют (будь то «Уолл-стрит» или «Круговая порука»). Представления аналогичным образом играют роль в предсказаниях дофаминовой системы. Это имеет два важных следствия. Во-первых, наше поведение будет определяться тем, в какие игры мы играем, поэтому нам лучше проявлять осторожность в отношении того, как мы организуем эти игры. Игры могут научить нас плохому – не потому, что мы, люди, по природе плохи, а потому, что игры могут вознаграждать нас за плохое поведение. Во-вторых, независимо от задуманной организаторами структуры игры, в которой мы участвуем, мы будем вести себя в соответствии с нашими представлениями о ней, что может изменить саму ее суть. Выбор других игроков может влиять на наши представления. Один игрок, который постоянно предает в повторяющейся дилемме заключенного, может побудить других действовать так же. Наши представления и взаимозависимость наших решений ощутимо влияют на нашу реальность, определяя очертания игр, разворачивающихся на уровне всего общества.

Теория игр, впервые разработанная глубоко травмированным историческими событиями ученым в надежде проникнуть в глубины человеческой природы, всегда была лишь математикой – динамикой максимизирующей функции, а не реальных людей. Мы должны быть осторожными, чтобы не позволить ее моделям что-либо сообщать о нас самих и не допустить проникновения ее басен в сферу устоявших представлений. Возьмем, к примеру, эвристику нулевой суммы. Люди по всему миру склонны верить, что любые ресурсы ограничены, даже когда это не так. Изоляционист может выступать против иммиграции, потому что думает, что иммигранты «крадут» часть фиксированного количества доступных рабочих мест, не понимая, что миграция также стимулирует экономический рост и создает новые рабочие места. Пламенный националист может полагать, что любой прогресс, достигнутый в другой стране, обязательно означает ухудшение положения его собственной, а не совместную выгоду от инноваций. Расист может заключить, что любая помощь, оказанная другим группам, обязательно означает убыток для его собственной. Далеко не каждая ситуация представляет собой игру с нулевой суммой, однако такое мировосприятие распространено повсеместно. Метафора нулевой суммы слишком часто используется для личных и политических взаимоотношений, подрывая доверие между людьми и препятствуя сотрудничеству, которое сыграло столь огромную роль в успехе человечества.

Сама по себе теория игр не виновата в эвристике нулевой суммы – фон Нейман просто описал этим понятием определенный класс игр. Люди придерживались некоторой версии этого когнитивного искажения задолго до того, как математики сформулировали соответствующую концепцию. Однако из-за привилегированного положения теории игр в академических кругах люди могут принимать это обывательское представление за научно установленную истину и использовать теорию игр для оправдания или извинения своих искаженных взглядов. Приверженность конкретного человека к мышлению с нулевой суммой зависит от его культурной и личной истории[232]. Белые американцы чаще, чем темнокожие, рассматривают межрасовые отношения как игру с нулевой суммой. Мужчины чаще рассматривают как игру с нулевой суммой межгендерные отношения, выступая против антидискриминационных мер на рабочем месте. Страны, чьи граждане более склонны к мышлению с нулевой суммой, как правило, имеют более низкий ВВП, меньший уровень плюрализма, пониженную эффективность государственного управления и худшее положение с правами человека. Отдельные люди с таким типом мышления, как правило, испытывают недостаток положительных эмоций и низкую удовлетворенность жизнью. Мышление с нулевой суммой приводит к антагонизму между индивидами и группами. Оно может побуждать людей оправдывать аморальное поведение или делать неверный выбор на основе неверных предположений, поскольку не дает им заметить взаимовыгодные решения. Учитывая сложность человеческой психологии, тут трудно определить направление причинно-следственной связи и установить, ведет ли мышление с нулевой суммой к худшим экономическим показателям или наоборот. Мы не знаем, является ли это искажение продуктом эволюции или приобретается в ходе индивидуального развития. Возможно, оно усваивается из чрезмерно циничной культурной мифологии или складывается, когда мы играем в игры с нулевой суммой вроде шахмат, а потом ошибочно применяется к реальному миру.

Это не какая-то отвлеченная проблема. Очевидно, что то, во что люди верят, оказывает большое влияние на их поведение. В своей книге «Сумма нас» (The Sum of Us) политолог Хизер Макги подробно описывает, во что обошлось американцам по обе стороны расового водораздела мышление с нулевой суммой. Представление, что такие расплывчатые институты, как рынок и общество, являются играми с нулевой суммой, просто неверно. Рынки по самой своей природе являются игрой с положительной суммой, а широкомасштабное социальное сотрудничество позволило людям достичь всего, чего они достигли. Тем не менее идеологические аргументы на основе эвристики нулевой суммы изобилуют в политической риторике, а некоторые избиратели подходят к выборам как к процессу с нулевой суммой.

Макги перечисляет несколько случаев, когда белые американцы голосовали вразрез со своими собственными интересами, потому что ошибочно полагали, что социальные или экономические выгоды для темнокожих приведут к потерям для белых[233]. Степень одобрения белыми правительственных программ социальной поддержки начала снижаться в 1960-е гг., как только чернокожие американцы также получили возможность стать их бенефициарами. Макги связывает это явление с психологическими исследованиями, указывающими на то, что люди больше озабочены своим относительным положением, а не абсолютным благополучием. Например, в экспериментальном игровом процессе игроки вознаграждались за взаимное сотрудничество. Тем не менее многие из них все равно отказывались от кооперации, выбирая меньшее вознаграждение, лишь бы это означало, что они получат больше очков, чем их оппоненты. Возможно, на такое их поведение влиял контекст исследования. Люди обычно играют, чтобы выигрывать, поэтому у игроков в этих лабораторных экспериментах могло сформироваться желание победить, а не просто собирать бессмысленные очки. Такое поведение не обязательно говорит нам что-либо о человеческой природе; скорее, оно отражает ожидания и ценности данной игры или данной культуры. Если люди верят, что живут в мире с нулевой суммой, они будут принимать решения в соответствии с этим представлением. Проблема не обязательно в нас – возможно, она кроется в наших представлениях о том, в какую игру мы играем.

Тревожно то, что, несмотря на все свои эмпирические недостатки, в определенных кругах теория игр остается золотым стандартом рассуждений и используется для априорного прогнозирования человеческого поведения. Возьмем знаменитую статью эколога Гарретта Хардина «Трагедия общин»[234] (The Tragedy of the Commons, 1968). В ней Хардин задействует теорию игр, чтобы предречь мальтузианскую катастрофу из-за роста населения. Он представляет себе общинное пастбище, которым пользуются окрестные скотоводы. По мере роста населения на выпас выходит все больше животных. Хардин пишет:

Рационально мыслящий скотовод приходит к выводу: единственный разумный способ действия для него – это увеличить стадо еще на одно животное. Потом еще на одно, и еще… Но к точно такому же выводу приходят все рационально мыслящие скотоводы, пользующиеся общим пастбищем[235][236].

Каждый скотовод заинтересован в том, чтобы добавить как можно больше животных в свое личное стадо, тогда как издержки чрезмерного выпаса ложатся на всех совместно. Пользователи сообща губят пастбище, потому что каждый из них хочет улучшить свое положение.

Хардин заключает, что «свободное пользование общими ресурсами оборачивается всеобщим разорением», и поэтому заявляет, что «свободное воспроизводство неприемлемо»[237]. Далее Хардин утверждает, что репродуктивные права должны быть ограничены для предотвращения перенаселенности. Он представляет этот исход как неизбежный: «Объективная логика эксплуатации ресурсов общего пользования беспощадно порождает трагедию»[238]. Представление, что люди безнадежно обречены любой ценой максимизировать свою личную полезность, – это распространенное зазнайство тех, кто орудует теорией игр.

Хардин, конечно, описывал не реальность, а абстракцию максимизирующей функции – логическое следствие математической тавтологии. Решения, которые он предлагал, были столь же убогими. С тех пор правительства использовали его идеи как предлог для упразднения или приватизации общинных ресурсов[239]. Его аргументы мотивировались не логикой, а расизмом: Южный правовой центр по вопросам бедности (Southern Poverty Law Center) причисляет его в своем списке экстремистов к белым националистам. В интервью 1997 г. Хардин признавался: «Моя позиция состоит в том, что идея мультиэтнического общества – это катастрофа»[240]. Было бы лучше, писал он в «Трагедии общин», если бы «дети, чьи родители не способны их прокормить, попросту умирали от голода»[241], чтобы «чрезмерная плодовитость влекла за собой естественную "кару"». Позже он назвал свою философию «этикой спасательной шлюпки», утверждая, по сути, что для удержания своей шлюпки на плаву богатые всего мира должны сбросить за борт бедных – особенно бедных иммигрантов, стремящихся «украсть» богатство развитых стран[242].

Строго основанная на данных работа экономиста Элинор Остром находится на противоположном краю спектра относительно вымученной логики Хардина. За три года до того, как Хардин опубликовал свою статью о том, как могли бы работать воображаемые общинные ресурсы, Остром опубликовала свою диссертацию, подробно описывающую, как общинные ресурсы работают в реальности. Остром и дальше посвящала себя изучению того, как люди управляют ресурсами общего пользования – пастбищами в Африке, ирригационными системами в Испании и Непале, а также рыболовными угодьями в штате Мэн и в Индонезии. Она обнаружила, что местные жители создают для надзора за использованием этих природных ресурсов разнообразные институты. Хотя не все изученные ею институты были устойчивыми, она выявила общие принципы, заложенные в большинстве самых стабильных из них. В 2009 г. Остром стала первой женщиной, удостоенной Нобелевской премии по экономике.

Это были не отвлеченные мысленные эксперименты, витающие в математической сфере за пределами реальности. Остром скрупулезно собирала данные. Как писал ее муж и многолетний соавтор Винсент Остром, их метод сочетал «формальные подходы, полевые исследования и эксперименты, чтобы "проникнуть" внутрь социальной реальности, а не использовал формальные методы, чтобы "дистанцироваться" от нее»[243]. Люди, утверждала Остром, – это «сложные, подверженные ошибкам и обучающиеся существа, которые стремятся действовать как можно лучше в сложившихся условиях и которые способны усваивать эвристики, нормы и правила, а также методы создания правил для улучшения достигаемых результатов»[244]. Люди коллективно вырабатывают выгодные всем решения, опираясь на такие ценности, как репутация, доверие и взаимность, а не отвергая эти ценности. Важно отметить, что работа Остром не подразумевает, что люди всегда находят устойчивые в экологическим отношении решения коллективных проблем. Мы бы не уничтожили так много всего на планете, если бы это было так. Однако точечные исследования Остром внушают основанную на фактах надежду, что коллективное управление может работать, и часто работает лучше, чем частный или государственный контроль. «Мы не обречены на вечные трагедии и не свободны от моральной ответственности», – писала Остром[245].

Сопротивление Остром априорным моделям человеческого поведения шло (и продолжает идти) вразрез с духом, господствующим в современных экономических исследованиях. Она вспоминала, что ее работу критиковали за «чрезмерную сложность»[246]. Ее возражение состояло в том, что мы должны «уметь понимать сложность, а не просто отвергать ее»[247]. Нам следует воспринимать разнообразие социальных институтов как природный ресурс, заслуживающий защиты, подобно биологическому разнообразию. Тем не менее человеческому стремлению к упрощению трудно сопротивляться. Остром говорила: «Меня до сих пор спрашивают: "Как правильно делать то-то?" Для решения любой задачи существует много, очень много способов, которые работают в разных условиях»[248]. Упрощая, подход Остром можно свести к шутливому закону, которые носит ее имя: «Методика управления ресурсом, которая работает на практике, может сработать и в теории»[249].

Несмотря на все связанные с ней проблемы, трагедия общин как концепция закрепилась в культурной памяти, сведенная к популярной и броской фразе. Это тревожный пример того, как предположительно объективный мысленный эксперимент может быть неправомерно использован для маскировки политически мотивированных аргументов. Идеи Хардина использовались для оправдания приватизации как решения проблемы управления природными ресурсами, в ходе чего теоретическая эффективность ставилась несравненно выше важных целей вроде устойчивости. Его идеология уходит корнями в евгенику XX в. – в тот самый ужас, которому, как надеялся фон Нейман, будет противостоять теория игр. Риторика Хардина десятилетиями вдохновляла расистские, нативистские и антисоциальные настроения и управленческие решения[250]. Одно из современных воплощений логики Хардина известно как «теория великого замещения», которая предполагает, что долю белого населения намеренно снижают с помощью иммиграции и низкой рождаемости. Эта идея вдохновила несколько актов внутреннего терроризма, включая беспорядки в Шарлотсвилле в 2017 г. и массовое убийство в Буффало в 2022 г. Сам Хардин активно лоббировал в конгрессе антииммиграционную политику и сокращение социальных услуг. Неомальтузианские аргументы, выдвинутые в работах Хардина и в книге Пола Эрлиха «Популяционная бомба» (The Population Bomb), оказали зловещее воздействие на ситуацию в мире. Китай ввел политику одного ребенка, что привело к миллионам принудительных абортов. Всемирный банк и ООН оказывали давление на Индию, Египет, Тунис, Перу, Бангладеш и другие государства, чтобы их правительства – часто принудительными методами – стимулировали массовые стерилизации. В одной только Индии были стерилизованы десятки миллионов мужчин и женщин. Тысячи – в основном бедные женщины из низших каст – умерли после таких операций, поспешно проведенных в не приспособленных для этого медицинских учреждениях.

То, во что мы верим – о себе, о других игроках и об устройстве игровых миров, в которых мы обитаем, – влияет на наши предпочтения и решения. Наши модели окружающего мира, подобные трагедии общин Хардина, подразумевают и те решения, которые мы для него предлагаем. Поскольку в мире все взаимосвязано, наш выбор влияет на решения и жизнь других людей. Он меняет условия игры для других игроков, точно так же как дилемма заключенного может превратиться в романтическую сказку про влюбленных. Мы можем стать жертвами теории игр, делая худший выбор из-за того, что видим в других игроках рациональных стратегов, или обнаружив себя покупающими доллар за два, как в аукционе Шубика.

Теория игр мало что сообщает нам о человеческом поведении, за исключением, пожалуй, того, как отчаянно люди хотят понять друг друга. Сам факт ее ошибочности может объяснить, почему психологи упорно разрабатывали ее на протяжении десятилетий. Дофаминовые нейроны действуют как оракул, выводящий из сформировавшейся в мозге модели мира предсказания о том, что произойдет дальше. Эти нейроны реагируют на ошибки в таких предсказаниях – отклонения от своих прогнозов. Большие отклонения сигнализируют мозгу, что ему еще есть чему поучиться, что его модель в чем-то неверна. Это элегантная система, но она также уязвима для манипуляций с использованием принимаемых нами представлений. Все знают, что люди падки на поверхностные идеи и модели мира – на легкие для восприятия лекции с конференций TED или лапидарные тезисы из продающихся в аэропортах книг. В отличие от животных, люди способны делиться своими внутренними моделями с помощью языка, так что другие могут принимать, модифицировать или отвергать их. Простота идеи сродни заразности вируса. Слишком простые идеи заражают многих людей именно потому, что они настолько просты. Чем легче передать идею, тем шире она распространяется. Если идея к тому же удивительна или парадоксальна, тем лучше – мозг фиксирует ее как нечто особенно значимое. Вот почему вознаграждается стремление авторов книг для аэропортов и блогеров-провокаторов удивлять свою публику с помощью упрощенных аргументов. Если идея одновременно проста и удивительна, она вдвойне заразна. Приспособленность идеи (иначе говоря, мема), измеряемая охватом аудитории, не имеет ничего общего с ее правильностью и целиком зависит от того, насколько легко ее можно понять, запомнить и передать.

Самое печальное состоит в том, что, если мы принимаем одну из этих неверных идей за истину – возможно, потому, что ее высказывает кто-то с подходящими социальными, религиозными или академическими регалиями, – она часто становится фактически неопровержимой. Как только мы включаем негодную идею в нашу модель мира, она начинает генерировать множество ошибок предсказания, потому что это теперь негодная модель мира. Однако если мы достаточно ценим эту идею, мы будем воспринимать такие ошибки предсказания не как свидетельства против нее, а как свидетельства того, что мы учимся благодаря ей. В качестве примера возьмем модель человеческой рациональности, предлагаемую теорией игр. Она постулирует, что люди рациональны, то есть что они действуют как эгоистичные максимизаторы ценности. Когда эту модель проверили эмпирически, исследователи обнаружили, что люди во многих существенных аспектах ей не соответствуют. Вместо того чтобы дискредитировать описание человеческого поведения с помощью теории игр, это было воспринято как указание на то, что люди нерациональны. Многие специалисты по поведенческой экономике сделали карьеру, выискивая многочисленные примеры того, как люди отклоняются от рациональности. Поскольку теория игр порождала так много ошибок предсказания, могло сложиться впечатление, что благодаря ей мы чему-то учимся. Возможно, ее ценят именно потому, что она порождает так много вызывающих удивление различий между реальными людьми и ее собственными теоретическими агентами, а удивительные результаты полезны при публикации статей. Но разве это не может означать, что теория игр – просто негодная модель человеческого поведения? Почему мы упорно называем примеры того, как люди отличаются от математического идеала, когнитивными искажениями, вместо того чтобы воспринимать их как доводы в пользу того, что теория игр плохо описывает человека? Специалист по теории игр Роберт Сагден пишет:

Как будто люди, принимающие решения, виноваты в том, что не ведут себя так, как предсказывает общепринятая теория, а не теория виновата в том, что не дает правильных предсказаний. Мне кажется, в своем стремлении делать нормативные заявления многие мои коллеги из сферы поведенческой экономики недостаточно серьезно относятся к результатам психологических исследований[251].

Среди вопросов, волнующих одновременно философов, ученых-естественников, социологов, поэтов, военных и гражданских лиц, есть и вопрос об «истинной» природе человечества. Возможно, вечное отсутствие консенсуса по нему само по себе может служить уроком: нашу природу трудно определить, потому что она не является неизменной. Наше отличительное качество – пластичность. Мы, как выразился историк Йохан Хёйзинга, – Homo ludens, «человек играющий». Мы легко меняем идентичности, системы ценностей и роли, подобно тому как игроки обживаются в структуре игры.

Смысл игры всегда состоял в том, чтобы узнать, кто мы такие. Друзья и родственники соглашаются отстраниться от повседневной реальности, чтобы временно посоперничать. Игры оттачивают нашу способность понимать цели и намерения людей, с которыми мы взаимодействуем, и открывают новые, в иные моменты скрытые грани их личности. Они освобождают нас от сковывающего осознания своего «я», ослабляют путы идентичности и позволяют нам исследовать виртуальные миры, действуя так, как мы, возможно, не стали бы действовать в иных обстоятельствах. Вспомните скромную тетушку, которая в «Монополии» превращается в безжалостную акулу бизнеса, или друга-вегана, убивающего в видеоиграх целые дивизии. Игры позволяют нам учиться друг у друга новым стратегиям и способам мышления, иногда даже не говоря на одном языке. Возможно, они и возникли в ходе эволюционного развития именно по этой причине. Подобно тому как астрономия объясняет движение звезд и планет, игры – это наука о личностях: локализованные эксперименты, обучающие игроков принципам взаимодействия. Благодаря тому, что мы тысячи лет отслеживали движение Сатурна, мы знаем, куда направить телескоп завтра вечером. Благодаря тому, что мы отточили свои стратегии в игре, мы можем как противостоять вызовам соперников, так и предвидеть нужды союзников.

Игры не просто показывают нам, кто мы такие, – они вознаграждают определенное поведение. Люди будут ровно настолько хорошими, насколько хороши игры, в которые их заставляют играть. Они будут хорошими, когда ожидают, что хорошими будут и эти игры, и их партнеры по ним. Человек – это не фиксированный набор предпочтений. Он учится, и его поведение меняется в зависимости от игр, участником которых он оказывается. Теория игр – это шедевр математики, блестящая модель, лежащая в основе сложных компьютерных сетей, эволюционной динамики и некоторых алгоритмов машинного обучения. Она ничего не сообщает нам о человеческой природе. У ее агентов нет чувства коллективного «мы», они не заботятся об обществе. А люди – да.

Сила теории игр – в ее выразительности: с помощью простой механики она может формулировать динамичные истории. К сожалению, ее использовали как прикрытие для сомнительных убеждений, представляя расистские и нативистские политические решения объективными или неизбежными. Некоторые из этих зловещих небылиц были вырваны из своего контекста и стали непременной частью общепринятых представлений здравого смысла. Если теория игр и дальше будет использоваться как модель человеческого поведения, ее необходимо серьезно пересмотреть, чтобы отразить тот факт, что большинство людей не сосредоточены исключительно на личной выгоде. Но даже и тогда нам лучше моделировать людей такими, какие они есть: гибкими и обучающимися. Люди – это, несомненно, больше, чем их нейронные сети. Но у нас больше шансов понять себя в свете нашей биологии, чем с помощью математической абстракции. На самом деле, применяя уроки, усвоенные из этих математических моделей, к нашим реальным решениям, мы можем ухудшить свое положение. Люди делают выбор под влиянием контекстуальных сигналов, в зависимости от того, считают ли они, что играют в «Уолл-стрит» или в «Круговую поруку». Так в какие же игры мы играем на самом деле? И не можем ли мы придумать игры получше?