Не для себя вы живете; не можете вы жить для себя; тысячи нитей связывают вас с другими людьми, и по этим нитям, словно по чутким струнам, ваши поступки разлетаются как причины и возвращаются к вам как следствия[507].

В 1983 г. Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов США одобрило применение циклоспорина в качестве иммунодепрессанта для пациентов, перенесших трансплантацию органов. В одно мгновение методы лечения, которые прежде были уделом научной фантастики, стали реальностью для сотен тысяч тяжелобольных людей. Не хватало только одного – самих органов. Когда доктор Барри Джейкобс увидел телерепортаж о массовой гибели тысяч жителей Бангладеш, ему в голову пришла идея. Его поразила не сама трагедия, а «растрата всех этих валявшихся там органов»[508]. Преданность Джейкобса капитализму уже перевесила к тому времени клятву Гиппократа: незадолго до того он вышел из тюрьмы, отбыв срок за мошенничество с рецептами. Он лишился лицензии на врачебную практику, но решил и дальше применять свои познания в медицине, став, как он сам это называл, брокером органов.

Джейкобс организовал коммерческую площадку, на которой сводил доноров органов (в основном из развивающихся стран) с богатыми пациентами, нуждавшимися в пересадке. Его компания собиралась получать органы «у граждан США и неимущих из стран третьего мира»[509], заявлял он журналистам:

Это будет их абсолютно свободный выбор. У каждого будет надлежащим образом получено информированное письменное согласие. Поскольку многие потенциальные доноры не умеют читать, процедура получения информированного согласия будет фиксироваться с помощью аудиозаписи.

Донору должен был оплачиваться перелет в медицинский центр в США, а компания Джейкобса оставляла бы себе долю от конечной цены продажи. Он планировал использовать ресурсы программы медицинского страхования Medicare, чтобы покрывать стоимость операции по изъятию органов: «Это потенциально очень прибыльный бизнес. Если богатым этого хочется, им придется платить. Если бедным этого хочется, им тоже придется платить».

Совершенно новый рынок возник буквально за один день. Предпринимательская инициатива часто опережает государственное регулирование, но бизнес-модель Джейкобса вызвала такое всеобщее омерзение, что спровоцировала нехарактерно быструю реакцию конгресса США. В 1984 г. сенатор Эл Гор представил законопроект, запрещающий продажу человеческих органов за деньги. Закон также учреждал частную некоммерческую организацию для подбора донорских органов нуждающимся пациентам. Джейкобс опять канул в безвестность, прежде чем вновь попасть в заголовки новостей в 2000 г., когда его признали виновным в удушении собственной жены – за что он и отсидел 15 лет.

Подобно разобщенной системе здравоохранения, частью которой он являлся, первоначально процесс подбора органов в США был децентрализован и бессистемен. У больниц не было стимула делиться друг с другом данными пациентов и доноров. Органы умерших доноров пропадали впустую, поскольку для них не удавалось вовремя найти подходящих больных. Возможно, самой большой трагедией было то, скольким потенциальным живым донорам приходилось отказывать. Родственники и друзья пациентов, нуждавшихся в пересадке, часто были готовы стать донорами, но оказывались иммунологически несовместимыми. Иногда счастливая случайность сводила пару доноров – как это произошло с Тией Уимбуш и Сьюзан Эллис, двумя коллегами, которые во время короткого разговора в уборной обнаружили, что обоим их мужьям нужна пересадка почки. Ни одна из них не подходила в качестве донора своему мужу, но, как оказалось, каждая подходила мужу другой. Обмен прошел успешно, хотя такого рода совпадения – чрезвычайная редкость. Обычно рынки выстраиваются вокруг денежного обмена, но в случае с органами это незаконно. Стимулы были – доноры хотели помочь своим близким, – но рынков с правильной структурой еще не существовало. Вскоре это положение исправили математики.

Разработчик настольных игр Райнер Книциа утверждает, что система подсчета очков – самая важная часть создания новой игры[510]. Именно очки определяют поведение игроков. Примерно так же в подразделе теории игр, известном как теория оптимальных механизмов (или как обратная теория игр), математики вырабатывают институциональные правила, которые побуждают игроков вести себя определенным образом. В 2003 г. специалисты по теории игр Элвин Рот, Тайфун Сонмез и Утку Унвер придумали «центр обмена почками»[511]. Они разработали математический метод, который эффективно сводит доноров и совместимых пациентов, выстраивая порой очень сложные гирлянды взаимных обменов. При наличии правильных стимулов – таких как возможность получить почку для нуждающегося близкого – люди с радостью жертвуют органы незнакомцам. Трое соавторов воплотили свою идею на практике и в сотрудничестве с четырнадцатью региональными медицинскими центрами основали «программу по обмену почками», работающую по всей Новой Англии. Эти и другие подобные инициативы, например Национальный реестр почек США, сделали процесс подбора органов для пересадки куда более эффективным, создавая цепочки пациентов и доноров длиной до семидесяти участников. Процесс подбора все время совершенствуется, особенно после того, как медики разработали более надежные методики транспортировки органов, позволившие связывать доноров и пациентов по всей стране.

Оскар Моргенштерн надеялся, что теория игр обеспечит экономистам более выразительный математический язык, который позволит им перейти от описания институтов к изобретению новых. Прежде экономисты, подобно астрономам, были вынуждены лишь пассивно наблюдать за экспериментами, которые ставила за них природа. Но теория игр могла бы им помочь делать предположения о том, какие гипотетические институты могут возникать на основе правил, описывающих несметное множество возможных игр. Экономисты получили бы возможность рассуждать о совершенно новых системах с новыми правилами и способами взаимодействия игроков. Они могли бы даже осознанно проектировать новые социальные структуры, которые лучше выражали бы общие для всех членов общества ценности.

Моргенштерн оказался прав: теория оптимальных механизмов радикально изменила природу экономической науки. В традиционной теории игр математики используют правила игры, чтобы предсказать равновесное поведение игроков. Благодаря теории оптимальных механизмов экономисты могут исходя из желаемого поведения формулировать правила, которые к нему приведут. Как и теория игр, теория оптимальных механизмов исходит из допущения, что игроки эгоистичны. Именно этот эгоизм и делает их поведение предсказуемым. Задача состоит в том, чтобы проектировать такие игры или институты, в которых, даже когда игроки действуют эгоистично, конечный результат оказывается предпочтительным для всех, как когда нуждающиеся пациенты получают новые почки, а неимущих при этом никто не эксплуатирует.

Леонид Гурвич заложил основы теории оптимальных механизмов в 1960-е гг. Его идеи, поначалу оставшиеся незамеченными, постепенно получили признание, и в 2007 г. он, совместно с двумя коллегами Эриком Мэскином и Роджером Майерсоном, был удостоен Нобелевской премии по экономике. Первоначально к этим размышлениям Гурвича подтолкнул давно увлекавший экономистов спор о сравнительных достоинствах социалистического централизованного планирования и капиталистического свободного рынка. Какая система лучше всего справляется с распределением ресурсов среди членов общества? В 1920 г. – через три года после Октябрьской революции в России – экономист Людвиг фон Мизес представил эту проблему как вычислительную. Как составляющие экономику индивиды могут найти эффективное равновесие? Мизес утверждал, что для системы централизованного планирования это безнадежно сложная задача[512]. Плановики обречены действовать наугад. Свободный же рынок, с другой стороны, подобен некоему надличностному калькулятору, производящему свои распределенные вычисления посредством учета решений независимых участников экономической жизни.

В своей статье 1945 г. экономист Фридрих Хайек развил этот довод, формально определив новую роль информации в экономике. Каждый отдельный человек знает, чего он хочет и почему. Эта информация циркулирует между индивидами и в конечном счете претворяется в коллективные решения. Возьмем, к примеру, аукцион, где каждую ставку можно рассматривать как сообщение. Ставки сменяют друг друга, дополняя информацию о том, насколько высоко разные агенты оценивают тот или иной лот. Вычисление заканчивается, когда ставки, они же сообщения, перестают поступать. У каждого участника торгов есть своя личная причина сделать ставку. Возможно, эта вещь – ключевой компонент его нового изобретения, а может, он верит, что она положит начало новому модному тренду. Столь подробная информация недоступна для органов централизованного планирования, и в итоге они не способны устанавливать верные цены на товары.

Хайек утверждал, что, поскольку информация распределена между индивидами и не доступна всем в равной мере, плановая экономика не может функционировать. Гурвич сделал следующий шаг. Информация имеет решающее значение, и органам централизованного планирования обычно не хватает сведений, необходимых для организации рынка. Но и у свободных рынков тоже есть критический недостаток: они часто несправедливы. Участники рынка могут жульничать, скрывать информацию или обходить правила, чтобы улучшить свое положение, – у них обычно нет веских причин быть честными друг с другом. Во многих играх поощряется сокрытие того, что знают или чего добиваются игроки. Виртуоз покера невозмутимо блефует, чтобы не выдать слабую руку. В настольной игре «Колонизаторы» (Settlers of Catan) участники не показывают свою силу и копят карты развития до самого финала, чтобы не навлечь на себя атаку соперников. Гурвич, Мэскин и Майерсон создали математические инструменты для оценки последствий нечестности в играх и с их помощью разработали игры, в которых каждый может преуспеть благодаря своей честности.

Гурвич ввел понятие «совместимость стимулов». Системы должны задействовать эгоистические интересы человека, а не противодействовать им, но при этом системы нужно проектировать так, чтобы это приводило к общественно полезным результатам. Родительская уловка с дележом торта, когда одному ребенку поручают его разрезать, а другому выбрать кусок первым, – это классический пример механизма с совместимыми стимулами. Эгоистический интерес ребенка получить побольше торта используется тут для того, чтобы добиться максимально справедливого результата. Плановая экономика несовместима с присущим человеку эгоизмом: людей мотивирует прибыль. Но свободный рынок, утверждал Гурвич, не обязательно поощряет хорошее поведение. Свободные рынки не приводят к справедливым или общественно полезным результатам. Теория оптимальных механизмов может помочь в создании систем, которые удовлетворяют обоим этим ограничениям. Однако у этого подхода есть две главные проблемы: игроки не всегда играют по правилам, а разработчикам игр не всегда можно доверять.

Хорошо известно, что игроки часто извлекают выгоду, обходя или нарушая правила игры. Возьмем, к примеру, аукцион на сайте eBay. Участие в торгах для покупателя на eBay – необходимость. И все же это последнее, чего ему хочется: делая ставку, он раскрывает себя, обнажает свои желания. Новые пользователи быстро учатся скрывать свой интерес и делать ставки в последнюю минуту. Проще ворваться в самом конце аукциона в надежде, что лидер торгов отвлекся, и заполучить лот, не разжигая войну ставок. В ответ участники торгов учатся внимательно следить за последними минутами аукциона, чтобы противостоять таким «снайперским» атакам. Существует целая небольшая отрасль, занятая разработкой программного обеспечения, которое автоматически делает «снайперские» ставки за покупателей, не имеющих возможности неотрывно следить за торгами. Пользователи eBay могут манипулировать информацией и иными способами. Поскольку на сайте есть встроенный рейтинг репутации, победители торгов иногда угрожают продавцам плохими отзывами, если те не снизят цену на товар. Покупатели могут даже писать другим участникам торгов или продавцам, пытаясь оказать на них давление и тем самым добиться своего: «Это для моей умирающей бабушки». Или: «Это для моего больного ребенка». Все это, по сути, информация, обращенная в оружие. Игроки часто скрывают свои предпочтения, потому что информация сама по себе валюта. Следовательно, задача проектировщика механизма – изобретать игры, которые вознаграждают игроков за честность.

Адам Смит признавал сложность разработки новых систем в условиях, когда отдельные лица действуют в соответствии со своими интересами, а не так, как того хотели бы социальные проектировщики:

Ходы фигур на шахматной доске зависят единственно от руки, переставляющей их, между тем как в великом движении человеческого общества каждая отдельная часть целого двигается по свойственным ей законам, отличным от движения, сообщаемого ей законодателем[513]. Если оба движения совпадают и принимают одинаковое направление, то и развитие всего общественного механизма идет легко, согласно и счастливо. Но если они противоречат друг другу, то развитие оказывается беспорядочным и гибельным – и весь общественный механизм приходит вскоре в совершенное расстройство[514].

В традиционной теории игр правила игры принимаются как данность, и предполагается, что игроки будут использовать только разрешенные ходы. Гурвич писал:

Но существует и настоящая игра – та, что похожа на реальную жизнь, где стратегии и ходы, которые выбирают люди, порой сулят незаконную выгоду. Поэтому, когда вы пишете правила игры, нужно учитывать, что игроки будут пытаться жульничать[515].

Разработчики должны предвидеть, как игроки будут отклоняться от правил игры ради собственной выгоды, и по мере необходимости изобретать более совершенные правила. В большинстве своем игроки не хотят участвовать в играх, где победа достается жуликам.

К сожалению, предсказать, как именно игроки будут жульничать, не всегда легко. 13 мая 1897 г. Гульельмо Маркони отправил первое в мире словесное радиосообщение, мгновенно превратив эфирное пространство электромагнитных колебаний в реальное общественное благо. Подобно современному интернету, радио было вызывающей восторг средой, соединяющей незнакомцев на расстоянии. Но эта среда была перегруженной и нерегулируемой – новую технологию одновременно осваивали и военные, и новостные агентства, и коммерческие компании, и частные лица. Популярность радио отчасти усугубила катастрофу «Титаника» в 1912 г. Спасательная операция началась с задержкой, потому что на просьбу корабля о помощи, полученную на полуострове Ньюфаундленд, откликнулось огромное количество радиолюбителей-энтузиастов, которые заполонили все частоты, обмениваясь слухами. В то время не существовало выделенного диапазона для экстренных сообщений, поэтому сигнал бедствия «Титаника» не смог пробиться сквозь какофонию домыслов из вторых рук. Капитан ВМС США Клиленд Дэвис уже призывал власти что-то предпринять, предупреждая, что «сигналы с судов, терпящих бедствие в море, остаются без внимания или тонут в эфирном хаосе»[516]. В 1912 г. правительство США возложило на себя ответственность за распределение диапазонов спектра между добросовестными вещателями, зарезервировав определенные частоты для военных нужд и экстренных сообщений. Но к 1980-м гг. система лицензирования оказалась настолько перегруженной, что Федеральная комиссия по связи реорганизовала ее в основанную на случайности лотерею. Инвесторы-спекулянты подавали заявки на лицензии на широкополосную связь и иногда выигрывали круглые суммы, сдавая заветное эфирное пространство в аренду телекоммуникационным компаниям. Система снова погрузилась в хаос.

В начале 1990-х гг. только что пришедшая к власти администрация президента Клинтона столкнулась с бременем исторически высокого после периода рейганомики государственного долга. Чиновники искали мелочь во всякой щели, надеясь увеличить доходы, не повышая налогов. Сотовые телефоны набирали популярность, но правительство раздавало драгоценные радиочастоты бесплатно, хотя могло бы брать за них деньги с компаний. Уже в 1951 г. правовед Лео Херцель выступил за то, чтобы для пополнения бюджета правительство сдавало радиочастоты в аренду, хотя тогда это было еще технически неосуществимо[517]. Это чрезвычайно сложная задача на распределение ресурса: международным мегакорпорациям и местным компаниям приходится конкурировать за отдельные диапазоны спектра в различных точках страны. Телефонная компания Pacific Bell наняла экономистов Роберта Уилсона и Пола Милгрома в качестве консультантов для разработки новой государственной системы распределения. Ответ Милгрома и Уилсона состоял в том, что эту систему нужно превратить в игру.

Перед организаторами стояла головоломная проблема: как установить цену на то, ценность чего тебе неизвестна? Решение Уилсона и Милгрома состояло в том, чтобы одновременно выставить все лицензии на аукцион, где участники действуют анонимно. Те, кто желали получить определенный диапазон спектра, в ходе последовательных раундов самостоятельно определяли между собой, сколько они готовы за него заплатить. Зарождавшийся тогда интернет сделал эту схему осуществимой. Покупатели анонимно делали онлайн-ставки в ходе нескольких раундов. В конце каждого раунда предложения публиковались, чтобы участники могли скорректировать свои ставки или пересмотреть, на какие диапазоны им претендовать. Аукцион за определенную лицензию завершался, когда новых ставок больше не поступало, что иногда занимало месяцы.

Начиная с 1994 г. аукционы по продаже спектра принесли в казну США более 200 млрд долларов. В 2020 г. Уилсон и Милгром получили за свою разработку Нобелевскую премию, а похожие мероприятия обеспечивают доходы правительствам по всему миру. Хотя эти аукционы часто преподносятся как доказательство практической применимости теории игр, такие утверждения вызывают раздражение у математика Ариэля Рубинштейна. Он пишет: «Насколько я понимаю, Уилсон и Милгром основывали свои рекомендации на простой интуиции и экспериментах с участием людей, а не на сложных моделях теории игр»[518]. Порядок проведения этих аукционов продиктован здравым смыслом в неменьшей степени, чем математическими расчетами.

Другие, исходя из более практических соображений, считают, что эти аукционы вообще не заслуживают восторгов. Поскольку они проводились анонимно, их участники не могли вступать в сговор или заключать тайные соглашения. Теоретически. После завершения торгов специалисты обнаружили в их результатах существенные аномалии. Оказалось, что участникам все же удавалось идентифицировать себя и подавать сигналы о своих интересах с помощью самих же ставок. Корпорации наказывали конкурентов, накручивая в отместку ставки в тех диапазонах, которые их на самом деле не интересовали. Техасская телекоммуникационная компания Mercury PCS посылала конкурентам сигнал отступить, делая ставки, три последние цифры которых соответствовали коду региона самой важной для нее лицензии. Все участники явно избегали конкуренции за лицензии с корпорацией AT&T, которая известна своей мстительностью. На аукционах за те лицензии, на которые претендовала AT&T, конкурентов было относительно мало. Юридически доказать такой сговор трудно, но участники, использовавшие тактику подачи сигналов, платили примерно на 40% меньше, чем другие[519]. Федеральная комиссия по связи потеряла миллиарды на том, что компании обращали информацию в оружие. Хотя теория оптимизации механизмов была создана, чтобы противостоять тому, что Гурвич называл «настоящей игрой», предвидеть, как именно игроки будут нарушать правила, не всегда получается.

С тех пор разработчики аукционов по продаже частот внесли в их правила изменения, которые затрудняют сговор между участниками, но у этой системы есть и другие недостатки. Превзошли ли сборы от аукциона ожидания или не оправдали их, зависит от того, с какими прогнозами их сравнивать. Некоторые эксперты взахлеб предсказывали, что рынок радиочастот принесет казне полтриллиона долларов; другие ожидали всего несколько миллиардов. Но целью конгресса было не только привлечение средств – он также хотел диверсифицировать структуру владения частотными диапазонами, распределив их среди более мелких компаний. По этому показателю аукционы провалились. Они лишь сосредоточили власть в руках нескольких крупных корпораций. На аукционе 2014 г. 94% лицензий достались всего трем компаниям – AT&T, Dish Network и Verizon. По мнению экономиста Эли Ноэма, это произошло из-за того, что аукционы были в первую очередь нацелены на привлечение средств, а не на более справедливое распределение ресурсов. В последующих версиях разработчики аукциона попытались усовершенствовать его механизм, однако они руководствуются и собственными интересами. Экономист Глен Уэйл и журналист Стефано Фельтри раскритиковали аукцион по продаже радиочастот 2017 г., который собрал лишь треть от прогнозируемой суммы и не смог распределить треть доступных диапазонов спектра. Не привел он и к диверсификации структуры владения частотами. С другой стороны, организовавшие его консалтинговые фирмы заработали на нем десятки миллионов долларов. Уэйл назвал аукцион 2017 г. «массированной приватизацией общественного ресурса»[520].

Это подводит нас к еще одному условию успешного проектирования механизмов: разработчик должен заслуживать доверия. Вероятно, самые тревожные свидетельства недобросовестности разработчиков можно найти в сфере высоких технологий. Аукционы, перестав быть прерогативой консервативных галеристов и тарахтящих аукционистов, превратились в базовые инструменты интернета. Уильям Викри стал первым экономистом, проанализировавшим аукционы с помощью языка игр, – за эту работу он был удостоен Нобелевской премии по экономике 1996 г. Аукционы часто страдают от так называемого «проклятия победителя». В традиционном аукционе гонка ставок может легко привести к тому, что покупатель платит завышенную цену. Это может заставлять участников торгов делать более низкие ставки, а то и вовсе отпугивать их от участия в аукционах. В 1961 г. Викри проанализировал любопытный метод организации аукционов, который на протяжении столетия практиковался в сонном мирке британских филателистов. Он обнаружил, что эта схема обладает замечательным свойством: она побуждает участников торгов говорить правду.

Аукцион, который теперь известен как аукцион второй цены, или аукцион Викри, проводится всего в один раунд. Участники делают свои ставки конфиденциально, подавая их в запечатанных конвертах. Если в обычном аукционе победитель платит предложенную им цену, то здесь он платит сумму второй по величине ставки плюс один цент. Это решает проблему проклятия победителя и побуждает участников честно указывать точную цену, которую они готовы заплатить. Если они выигрывают аукцион, то платят меньше, чем были готовы. Если они завышают ставку, то рискуют заплатить больше, чем хотели. Если же занижают, то рискуют проиграть другому участнику, предложившему сумму, которую они и сами были бы готовы потратить.

Механизм аукциона второй цены, впервые нашедший применение среди не склонных к конфликтам филателистов, в 2000 г. был позаимствован для созданной корпорацией Google рекламной платформы AdWords. С момента своего основания AdWords принесла более 1 трлн долларов рекламных доходов; на нее приходится около 35% всех средств, расходуемых на интернет-рекламу. Сказать, что успех Google зависит от AdWords, будет преуменьшением: сегодня реклама приносит 80% доходов компании. AdWords проводит около 3 млрд аукционов в день. Рекламодатели хотят, чтобы их реклама была нацелена на наиболее подходящую аудиторию, для чего они делают ставки за рекламные слоты, связанные с поисковыми запросами и историей просмотров пользователей. Рекламодатель, сделавший самую высокую ставку, теоретически должен выигрывать слот, а поскольку это аукцион второй цены, победивший рекламодатель платит сумму ставки участника, занявшего второе место, плюс один цент. Однако в антимонопольном иске против Google, поданном в 2021 г. прокурорами семнадцати штатов во главе с Техасом, говорится о наличии тут серьезных проблем. В жалобе утверждается, что начиная с 2013 г. Google манипулировала своими аукционами рекламных слотов, используя инсайдерскую информацию, чтобы отдавать предпочтение своим собственным клиентам, а не тем, кто использует сторонние платформы для размещения рекламы. Поскольку Google сама проводит эти аукционы, она подкручивает систему в пользу тех участников, победы которых желает, то есть своих клиентов. Авторы дали этой функции кодовое название «Проект Бернанке» в честь бывшего главы Федеральной резервной системы – похоже, это была отсылка к щедрости Бена Бернанке в вопросе печатания денег, поскольку они ожидали, что она принесет 230 млн долларов дохода только в 2013 г. Согласно жалобе, победивший рекламодатель по-прежнему платил Google сумму второй по величине ставки, но Google перечисляла публикатору рекламы (то есть сайту, на котором она размещается) лишь сумму третьей по величине ставки. Разницу корпорация клала себе в карман, а затем использовала этот излишек для завышения ставок рекламодателей, размещающих рекламу через Google Ads, в ущерб тем, кто использовал конкурирующие платформы. Поскольку Google оставляет себе 20% от стоимости рекламы, размещенной через ее сервис, в жалобе утверждается, что она одновременно и повышала показатели успешности для своих клиентов, и, возможно, присваивала себе часть разницы в цене. Поскольку публикаторам платили искусственно заниженные суммы, «Проект Бернанке» сокращал их доходы максимум на 40%. Короче говоря, сайты получали меньше денег за показ рекламы на своих страницах, а Google зарабатывала больше, манипулируя показателями успешности своих клиентов и используя информационное преимущество над конкурентами. Как сформулировали прокуроры штатов, Google выступала «одновременно и нападающим, и вратарем, и арбитром»[521]. Представитель Google ответил, что иск ошибочно представляет технические решения, разработанные компанией для улучшения своих продуктов, как решения, направленные на подавление конкуренции. В 2019 г. главный экономист Google Хэл Вэриан признал на посвященной антимонопольному законодательству конференции, что в некоторых случаях его работодатель находится «и на стороне покупателя, и на стороне продавца»[522], но не смог объяснить, как компания справляется с обеими этими ролями, поскольку, по его словам, это было бы «слишком сложно» для аудитории и для него. На момент написания моей книги этот иск был объединен с двумя другими антимонопольными исками, поданными против Google Министерством юстиции США, однако устные прения по этим трем жалобам едва начались. Антимонопольные дела, как известно, очень трудоемки, и на урегулирование этого спора, вероятно, уйдут годы.

Каким бы безупречным ни был механизм в теории, люди не математические объекты. При проектировании реальных рынков нам нужно учитывать психологию, убеждения, способы коммуникации, особенности обработки информации и механизмы принуждения. Любая информационная асимметрия наверняка будет использована. Google выстроила систему, и она же, судя по всему, ее и обманывала. У нее есть доступ к информации, которой нет у привлеченных ею игроков, и она использует это, чтобы подтасовывать результаты в свою пользу.

В своей нобелевской лекции, метко озаглавленной «Но кто устережет самих сторожей?» (But Who Will Guard the Guardians?), Гурвич объяснял, почему одно лишь проектирование игр не может помешать игрокам жульничать. Игроки тяготеют в игре к равновесию Нэша – к стратегиям, подобным движению по правой стороне дороги в США, от которых, по определению, не захочет отклониться ни один игрок. В этом смысле равновесия Нэша стабильны и поддерживаются сами собой. Однако мы исходим тут из предположения, что игроки не могут или не хотят сжульничать. В реальности же отклонение от равновесной стратегии с помощью неразрешенного хода все равно может оказаться выгодным. Мотоциклист, скрывающийся от полиции, все же может выехать на противоположную полосу, чтобы уйти от погони.

Теория оптимизации механизмов – это наука о регулировании. Ее правила призваны удерживать игроков от жульничества, но для работы она все равно нуждается во внешнем принуждении, то есть в каком-то способе наказывать обманщиков. Механизмы принуждения могут принимать форму физических средств, обеспечивающих выполнение обязательств, вроде однонаправленных шипов, которые не дают автомобилям съезжать с трассы в неположенном месте. Тот факт, что выборные должностные лица занимают свои посты в течение ограниченного срока, является механизмом, который делает их подотчетными электорату. Но эти механизмы могут оказаться хрупкими: нам прекрасно известны случаи, когда избранные лидеры отменяли ограничение сроков своих полномочий или аннулировали результаты выборов.

Механизмы принуждения важны, потому что они делают других игроков более предсказуемыми. Философ Дон Росс приводит в пример пару браконьеров, намеревающихся пристрелить редкую антилопу. Чтобы их план сработал, один должен выгнать антилопу на своего партнера, который убьет ее и погрузит в свой пикап. Второму браконьеру в этот момент ничто не мешает уехать, забрав трофей себе. Так как же им вообще сотрудничать? Механизм принуждения тут мог бы выглядеть так: первый браконьер оборудует пикап второго сигнализацией, которую может включить только он. Если второй браконьер уедет без него, он может включить сигнализацию, из-за чего егеря поймают обоих. Как ни странно, такая договоренность предпочтительнее для всех, потому что она делает обещания обоих браконьеров сотрудничать заслуживающими доверия, позволяя им спокойно совершить преступление.

Недостатки аукционов по продаже радиочастот, где имел место сговор, и предполагаемое злоупотребление инсайдерской информацией компанией Google показывают, что и игроки, и разработчики будут проявлять бесконечную изобретательность для обмана системы. Это включает в себя и подкуп регуляторов. Чтобы механизмы принуждения работали, утверждает Гурвич, обществу необходима честная, принципиальная судебная система и, прежде всего, информаторы-разоблачители, готовые противостоять злоупотреблениям властью как в частной, так и в общественной сфере. В последние несколько десятилетий деятельность таких информаторов стала центральной темой общественных дискуссий. Информаторы, которых иногда уничижительно называют «сливщиками», раскрыли ошеломляющие злоупотребления со стороны правительственных органов и корпораций – от чрезмерной слежки за гражданами Агентством национальной безопасности США до военных преступлений. Обеспокоенные американцы борются с полицейским насилием, фиксируя на свои сотовые телефоны любые нарушения порядка задержания. В 2019 г. ЕС ввел нормы об обязательной защите корпоративных информаторов, а отчасти такие меры по защите действуют и в американских частных компаниях. Однако защита информаторов из числа федеральных служащих и частных лиц явно недостаточна. Разоблачительство – часто опасное и неблагодарное дело, хотя регуляторы иногда и стимулируют его с помощью вознаграждений. Например, информатор, который представляет Комиссии по ценным бумагам и биржам США доказательства финансовых махинаций своего работодателя, получает щедрые выплаты. Некоторые города экспериментируют с программами, предлагающими денежное вознаграждение гражданам, которые фиксируют случаи нарушений правил парковки, что фактически превращает членов общества в охранников распределенного паноптикума. Но не всякое разоблачительство поощряется. Люди, которые поднимают нефинансовые проблемы, такие как сексуальная и расовая дискриминация, часто страдают за свои действия. Специалист по теории игр Даниэль Эллсберг, который передал прессе «документы Пентагона», подробно описывающие военные преступления США в Азии, чудом избежал тюрьмы, но на всю жизнь остался объектом презрения, словно сам был запятнан тем злом, которое разоблачил. Кроме того, разоблачительство не всегда эффективно: после публикации «документов Пентагона» война во Вьетнаме продолжалась еще много лет. Как необходимый минимум защита информаторов все же должна существовать. Какой бы рационально спроектированной ни была система, злоупотребления властью в ней всегда будут. Теория игр может использоваться для определения пределов возможного, но она не может избавить реальный мир от нужды в морали.

Теория оптимизации механизмов все больше проникает в нашу жизнь. Она пронизывает собой интернет. В технологических компаниях работают целые штаты экономистов, которые разрабатывают и модифицируют правила игр в их сервисах. LinkedIn формализовала рынок труда, помогая работодателям находить и нанимать квалифицированных соискателей, одновременно зарабатывая подкрепленную доверительными связями репутацию. Приложения для заказа такси сводят пассажиров с (в теории предварительно проверенными) водителями. Приложения для знакомств сводят потенциальных партнеров, которые используют самые разные стратегии, чтобы выделиться в гуще вариантов. Незначительные изменения в правилах платформы могут вызывать совершенно иное поведение участников. Приложение для знакомств Bumble решает распространенную проблему – что пользовательниц заваливают малосодержательными сообщениями – таким образом, что обязывает женщин писать первыми. Компании – разработчики видеоигр нанимают экономистов для проектирования внутриигровых экономических отношений, то есть правил, регулирующих производство ресурсов и обмен ими внутри игры, которые в значительной мере определяют игровой опыт.

Теперь перед разработчиками стоит задача встраивать в свои продукты и рынки этические ограничения, возвращая в них ценности вроде доверия. Как отмечает писатель Кори Доктороу, компьютерные протоколы стали полем битвы за то, какие ценности встроены или прописаны в нашей реальности, поскольку они определяют игры, в которые мы, как конечные пользователи, вынуждены играть. В изначальной концепции капитализма, описанной Адамом Смитом, людей мотивирует не один только эгоизм. Они также дорожат своей репутацией и статусом, что побуждает их действовать честно. Репутация – это тоже своего рода механизм принуждения: чтобы сохранить свое доброе имя, игрок с меньшей вероятностью выбирает предательство в дилемме заключенного.

Однако доверие встречается теперь все реже. С появлением интернета публичная сфера оказалась приватизированной, а наш опыт прежде естественных взаимодействий – опосредованным программным обеспечением, которое превращает человеческие связи в рыночный товар. Например, пользователи приложений для знакомств печально известны тем, что относятся к найденным там партнерам как к расходному материалу, иногда расчеловечивая их ради личного комфорта. Поведение, которое когда-то было под запретом, все чаще встречается в преимущественно анонимной среде, где неблаговидные действия вряд ли повлияют на репутацию пользователя в других сферах. Женщины и люди с небелым цветом кожи сталкиваются на интернет-платформах с непропорционально высоким уровнем оскорблений, сексуальных домогательств и преследований. Некоторые пользователи приложений для знакомств позволяют себе неприкрытый расизм, на который они бы не осмелились в профессиональных социальных сетях.

Это отнюдь не первый случай, когда люди пытаются найти способы формализовать общие для всех добродетели в своих социальных системах. Демократия, ключевая ценность многих современных государств, находится в постоянной опасности из-за хрупкости своих принципов. Если мы хотим ее сберечь, мы должны найти способы гарантировать людям выражение и справедливое представительство их предпочтений. Политические теоретики задействовали теорию игр как инструмент для разработки новых стратегий голосования и избирательных реформ. Известная трудность при коллективных опросах – будь то выяснение предпочтений избирателей на демократических выборах или измерение удовлетворенности клиентов на рынке – состоит в выявлении истинных предпочтений участников. Теоретик игр Кеннет Эрроу получил Нобелевскую премию по экономике за открытие того, что сейчас известно как теорема Эрроу о невозможности. Он сделал измерение предпочтений куда более точным занятием. Допустим, голосующее население должно выбирать из трех или более вариантов. Существует ли способ выявить «истинный» рейтинг этих вариантов путем опроса избирателей? Эрроу доказал, что это невозможно при небольшом наборе вполне разумных допущений. Например, предположим, что избиратели выбирают между тремя кандидатами – А, Б и В – и представляют свои предпочтения в виде ранжированного списка. Вполне возможно, что две трети избирателей предпочтут А кандидату Б, две трети – Б кандидату В, а две трети – В кандидату А, что сделает невозможным составление совокупного рейтинга кандидатов.

Идеальной системы голосования не существует, и никакая математика не может этого исправить. Но это не значит, что все системы голосования безнадежно ущербны; в них просто заложены свои компромиссы. Каждая из них имеет свои технологические и теоретические слабые и сильные стороны. Математики могут использовать инструменты теории игр для анализа различных структур голосования, определения влияния разных избирателей и их групп, а также многого другого. США, Великобритания и Канада используют мажоритарную систему относительного большинства, при которой побеждает кандидат, набравший наибольшее число голосов, независимо от того, получил ли он абсолютное большинство. Эксперты очень часто критикуют этот метод. В отличие от системы абсолютного большинства, система относительного большинства не способна точно отражать предпочтения избирателей. Она неизбежно ведет к формированию двухпартийных систем, которые подавляют инновации. Несколько стран, включая Ирландию и Австралию, внедрили альтернативный метод, называемый преференциальным голосованием, который приводит к более справедливым и репрезентативным результатам.

Тот же вопрос, который является ключевым для любой демократии (как нам лучше всего измерять предпочтения людей?), задают себе и компании, надеющиеся оправдать ожидания клиентов, и топ-менеджеры, выясняющие моральный дух работников, и преподаватели, интересующиеся мнением студентов о своих занятиях, и покупатели, ищущие заслуживающие доверия оценки товаров и услуг. Большинство систем голосования берут богатый нюансами палимпсест мнений и сводят его к бинарному сигналу: да или нет. Но некоторые позволяют избирателям повышать или понижать значимость своих предпочтений. Каждый, кто когда-либо заполнял анкету или оставлял отзыв, знаком со шкалой Ликерта – рейтингом от одного до пяти, который уже почти столетие используется для оценки предпочтений, уровня боли, удовлетворенности и т. д. Однако любой, кто пытался осмыслить море отзывов, оставленных людьми с совершенно разными ожиданиями от продукта, знает, как трудно обобщать мнения клиентов с противоречащими друг другу критериями оценки.

В 1961 г. экономисты предложили механизм ценообразования, который уже в наше время был переосмыслен и приобрел популярность под названием «квадратичное голосование». При квадратичном голосовании избиратели могут выражать свои предпочтения с куда большей степенью детализации. Вместо того чтобы подавать по одному голосу по разным вопросам, каждый избиратель получает равное количество жетонов, которыми он голосует по своему усмотрению. За одно из решений, если он отдает ему явное предпочтение, он может проголосовать несколько раз. Однако стоимость каждого последующего голоса возрастает по правилу квадратичной зависимости. Один голос стоит один жетон, два – четыре жетона, три – девять, и т. д. Один из популяризаторов квадратичного голосования экономист Глен Уэйл основал некоммерческую организацию RadicalxChange, призванную продвигать использование этой системы в реальном управлении как онлайн, так и на местном, корпоративном или любом другом уровне. В 2019 г. демократическая фракция в палате представителей штата Колорадо использовала квадратичное голосование, чтобы определить очередность вынесения на рассмотрение бюджетных законопроектов. Правительство Тайваня открыло онлайн-платформу Join, которая задействует квадратичное голосование для проведения опросов населения. Граждане получают по 99 жетонов для голосования, которые они используют, чтобы выразить свои приоритеты в политических вопросах. Уэйл надеется, что люди продолжат экспериментировать с квадратичным голосованием, внедряя его в повседневные демократические процессы как на рабочих местах, так и в местных сообществах.

Блокчейн – это еще одна, гораздо более спорная технология, разработчики которой стремились формализовать в терминах теории игр определенную ценность – в данном случае доверие. Изобретатель биткоина, скрывшийся под псевдонимом Сатоши Накамото, разработал принципиальное решение проблемы, возникшей из-за непрозрачности финансовых институтов. Финансовый кризис 2008 г. подчеркнул хрупкость централизованной банковской системы США и продемонстрировал, как финансисты скрывают коррупционные практики в трясине экзотических финансовых деривативов. По идее, именно банки должны выступать в роли доверенной третьей стороны, регистрирующей финансовые транзакции, но Накамото предложил заменить их децентрализованной альтернативой. Биткоин функционирует как публичный финансовый реестр, коллективно поддерживаемый участниками сети. Но чтобы эта система работала, нужно сделать так, чтобы транзакции нельзя было добавлять просто так. Необходим способ отличать легитимные транзакции от мошеннических. Накамото использовал теорию оптимизации механизмов, чтобы создать реестр, работающий на основе консенсуса.

В обычной ситуации арбитром, подтверждающим подлинность транзакции, выступает банк. Здесь же майнеры соревнуются за право записать в публичный реестр следующий блок транзакций, поскольку за эту работу они вознаграждаются свежевыпущенным биткоином. Только транзакции, получившие в сети достаточное число голосов, считаются действительными и добавляются в реестр. Участники сети должны коллективно прийти к единой версии правды. Однако биткоин не застрахован от злоумышленников: если большинство участников вступят в сговор, они смогут обмануть систему и отредактировать реестр в свою пользу. Биткоин не устраняет полностью необходимость в доверии, но делает доверие явно выраженным. Это вероятностное доверие: на реестр можно полагаться до тех пор, пока большинство майнеров не вступили в сговор с целью его подделки.

Учитывая практические ограничения этой системы – в настоящее время она работает слишком медленно, чтобы служить всемирной платежной системой, – биткоин наиболее интересен как эксперимент в области проектирования механизмов с программно реализованным принуждением. Второе по популярности начинание в сфере блокчейна, система Ethereum, возникла из схожей приверженности децентрализации. Ее изобретатель Виталик Бутерин был заядлым игроком в World of Warcraft до тех пор, пока в 2010 г., когда ему было пятнадцать лет, разработчики не «понерфили» его любимое заклинание. Когда игровая компания обнаруживает в игре определенный дисбаланс, она может «понерфить» (ослабить) или «забаффить» (усилить) несбалансированный элемент, например заменить автомат на игрушечный пистолет – или наоборот. Бутерин с юмором вспоминает: «Я прорыдал весь вечер, пока не заснул, и именно тогда понял, какие ужасы таят в себе централизованные сервисы»[523]. Он с отвращением бросил игру и, движимый неприязнью к централизации, открыл для себя биткоин. Биткоин к тому времени уже породил сотни подражаний, но Бутерин понял, что они часто пытались решать чересчур узкие проблемы. Он изобрел более универсальную альтернативу – Ethereum. Смарт-контракты Ethereum можно перепрограммировать под разные задачи – это похоже на то, как персональные компьютеры пришли на смену плеерам, телефонам и калькуляторам. Поскольку в них можно заложить принудительное исполнение транзакций, смарт-контракты гарантируют, что участники рынка будут соблюдать свои договоренности. Это действует как механизм принуждения, изменяющий структуру выплат в игре для навязывания сотрудничества, – что-то вроде сигнализации у браконьеров или приковывания солдат к их пулеметам.

Основанные на блокчейне технологии состязательны по своей сути. Они создавались исходя из предположения, что пользователи Сети будут действовать эгоистично. Но поскольку проектировщики механизмов не всегда могут предвидеть, как именно пользователи будут пытаться надуть систему, программировать смарт-контракты довольно трудно. К несчастью для многих пользователей, реестры блокчейна еще и неизменяемы – там нет кнопки «отмена». Вследствие этого в экосистеме полно обходящихся в миллионы долларов уязвимостей, использующих незначительные прорехи в программном коде и обращающих правила блокчейна против него самого. Существует особый «темный лес» ботов, прочесывающих опубликованные транзакции Ethereum в поисках сулящих доход ошибок[524]. Хакеры ежегодно воруют криптовалюту на миллиарды долларов. Часто говорят, что все это неизбежные болезни роста. Наше понимание этой технологии все совершеннее, а наша защита все крепче с каждой новой уязвимостью, выявленной теми, кто ее использовал. С точки зрения таких энтузиастов, конечная цель – надежная, прозрачная система, устойчивая к манипуляциям со стороны малочисленных влиятельных групп, – стоит того, чтобы за нее побороться.

Как мы уже видели, серьезный недостаток проектирования механизмов заключается в том, что доверия должен заслуживать сам разработчик. Однако привлекать разработчиков к ответственности нелегко. Те, у кого есть власть изменять правила игры в своих интересах, скорее всего, так и поступят. Рубинштейн сравнивает эту ситуацию с полной детей игровой площадкой:

Как мы выбирали, в какую игру играть? Мы понимали, что шахматы – это для проницательных стратегов, «Эрудит» – для лингвистически одаренных, а баскетбол – для высоких[525]. Каждому нравилась своя игра. Мы договаривались, во что играть, находя баланс между нашими противоречащими одно другому желаниями и тем, что мы хотели остаться друзьями. Я думаю, что выбор экономической политики похож на такой спор об играх из нашего детства.

Разные игры подходят разным игрокам, и иногда кто-то из них в одностороннем порядке меняет правила игры – обычно это самый сильный на площадке ребенок. В модели теории игр игроки связаны правилами игры; в реальности же они часто обходят, нарушают или меняют правила. В теории у игроков есть ограниченный, четко очерченный набор вариантов или действий на выбор. В реальном мире достаточно изобретательный, богатый или влиятельный игрок может придумать для себя сколько угодно возможностей, включая и некоторые из тех, что существуют за пределами игры. Проектировщики механизмов пытаются с этим бороться, но в конечном итоге это неизбежно. К тому же могущественные корпоративные интересы все чаще одновременно играют роль и проектировщика механизмов, и самого сильного на площадке ребенка, меняющего правила в свою пользу.

Процесс игры, как утверждал историк Йохан Хёйзинга в своей классической книге «Homo ludens. Человек играющий» – это способ, которым люди создают новое, от новых орудий труда до новых общественных договоров[526][527]. Люди никогда не получали готовых правил для взаимодействия друг с другом. Им приходилось создавать, а иногда и ломать правила жизни общества, чтобы исследовать новые организующие принципы. Игровая площадка предоставляет такую лабораторию. Задумайтесь, к примеру, почему на свете так много культур с карнавальным сезоном, когда социальные ограничения ослабляются, чтобы обеспечить возможность для новых взаимодействий поверх иерархических барьеров. Игра созидательна, это форма коллективного творчества. Хёйзинга видел в играх основополагающую культурную технологию: «Человеческая культура возникает и разворачивается в игре, как игра»[528]. Склонные к игре люди и общества могут добиваться большего успеха, потому что они лучше справляются с созданием и освоением новых моделей поведения.

Теория оптимизации механизмов – это формальное изложение догадки Хёйзинги, сулящее нам помощь в создании более справедливых социальных систем. Однако очень важно, чтобы мы подходили к этой деятельности, не теряя игрового настроя. Проектирование более совершенных систем требует непрерывного повторения попыток, потому что системы должны приспосабливаться к постоянно меняющемуся миру. Игровой процесс служил горнилом для культуры и инноваций; он лежит в основе проектирования как такового. Физик Майкл Нильсен пишет:

На самом глубоком уровне проектирование – это изобретение совершенно новых типов объектов и действий[529]. Именно такой тип мышления приводит к тому, что кто-то выдумывает правила шахмат, или изобретает топологический квантовый компьютер, или открывает полимеразную цепную реакцию. В каждом таком случае мы берем правила реальности и обнаруживаем таящийся внутри них совершенно иной набор правил – набор правил для новой реальности, который порождает свои собственные прекрасные узоры.

Проектирование – это то, что происходит, когда мы обнаруживаем таящиеся в глубине мира правила и используем их для определения логики новой, совершенно отдельной системы. Изобретатели шахмат представили в абстрактном виде особенности различных армейских подразделений и тем самым создали правила игры, которая не надоедает нам многие века. Мы не можем изменить реальность, но мы можем подстраивать спроектированные нами системы, чтобы поощрять более желательные модели поведения. Нам выгодно создание сред, основанных на правилах, – миров, где законы известны, а последствия предсказуемы. Более глубокое понимание игр дало исследователям возможность проектировать новые рынки, образовательные продукты и механизмы голосования. Но игры – это всегда чрезмерное упрощение реальности. По мере того как игры захватывали нашу повседневную жизнь, они начали подменять традиционные ценности и отношения жесткими и нереалистичными моделями. Это привело к геймификации всего и вся, что породило вызывающие зависимость системы, где любая ценность измеряется в денежном эквиваленте.

В конечном счете никакая модель или механизм не может исправить несовершенства реальности. Игры временно отменяют правила повседневной жизни, позволяя игрокам уходить в альтернативные моральные вселенные, где они вознаграждаются за обман брата, ложь супругу или выстрел в друга. Своим успехом люди обязаны системам, которые поощряют и навязывают широкомасштабное сотрудничество – системам верований, законов, институтов и ценностей. Теория оптимизации механизмов – это инструмент мышления, который может помочь в разработке систем, делающих сотрудничество более легким и гладким. Это способ вводить позитивные изменения, более устойчивые к злонамеренному манипулированию. Она предлагает неброские утопии: лучшие из возможных миров, но никогда не совершенные миры. Томас Мор в конце концов придумал слово «утопия», означающее «не-место», как почти незаметную подмену для слова «эвтопия» («благое место»). Для подлинно эффективных социальных реформ мы можем использовать инструменты теории игр, чтобы понять, почему мы находимся в нашем нынешнем равновесии, и наметить реалистичные альтернативы ему. Мы должны быть готовы снова и снова пробовать совершенно новые игровые структуры, а не просто латать дыры в тех правилах, по которым мы уже играем. Политики, чиновники и технократы не должны вестись на размашистые, основанные на абстрактных моделях утверждения о несовершенстве человеческой природы. Тот факт, что люди играют в такое множество разных игр, доказывает фундаментальную гибкость нашей системы ценностей. Как и всегда, мы должны сохранять бдительность, чтобы не принимать модели реальности за саму реальность.