После ночи беспокойного сна будильник поднял меня до рассвета.
Церемония отставки Коннора. В восемь. У мемориального дома Джорджа Вашингтона, в Маунт-Верноне.
Я через силу принимаю душ, надеваю бордовое платье-свитер, колготки в ромбик, тяжелые ботинки «Кэмел», а высушенные феном волосы завязываю в аккуратный хвост. Потом поспешно крашусь, чтобы вид был посвежее, а не измученный.
И как раз забираю ключи, телефон и сумку на кухне, когда в дверном проеме возникает заспанный Айзея.
– Когда вернешься? – интересуется он.
– Часам к одиннадцати. – Подхожу, перебираю его растрепанные волосы. Я уже не сержусь – не как вчера ночью. Поговорив с девочками, я поняла: Айзея не хочет быть незваным гостем на церемонии отставки Коннора – ему просто хочется, чтобы я желала его присутствия.
Разглаживаю платье и тихонько спрашиваю:
– Ты как?
Он встряхивает головой:
– Сам не знаю. Сложно. Но сегодня – день ваших семей. И я не намерен вам его портить.
Он ни разу не произнес вслух имя Бека. Даже не знаю, как к этому отношусь.
– На обратном пути напишу.
– Ага. – Не глядя мне в глаза, он добавляет: – Веди осторожно.
– Айзея?
Он поднимает голову – глаза спокойные, подбородок вперед.
– Делай то, за чем приехала. Потом поговорим.
Воздух на рассвете колкий, прохладный, но небо ясное, и на востоке ослепительно сияет солнце. Отличный день для праздника.
Выезжаю на шоссе, а оно битком забито машинами. Нервничая, лавирую, перестраиваюсь из ряда в ряд, пытаюсь влиться в поток, но едва получается набрать ход, как передо мной вспыхивают чьи-то стоп-сигналы. Время неумолимо близится к восьми, а потом, к моему ужасу, переваливает за эту отметку.
У мемориала я паркуюсь вся на нервах. Последний раз я была в Маунт-Верноне очень давно, так что, когда я добираюсь до Центра для посетителей, а потом спешу через Верхний сад к Боулинг-Грин – большой лужайке перед величественным главным зданием, – церемония уже в разгаре.
Папа стоит перед толпой в несколько десятков человек, внушительный в своей парадной форме, и произносит речь о самоотверженной и верной службе Коннора. Я топчусь позади, у группки деревьев, чтобы все слышать, но никому не помешать запоздалым появлением. Пока звучит речь, успеваю отыскать в первом ряду Берни, и близняшек, и маму Берни, и родителей Коннора. Моя мама сидит по другую сторону от Берни, и ее волосы в утреннем свете отливают золотом.
Смотрю на тех, кого так сильно люблю, и чуть не плачу.
Папа завершает речь так:
– Для меня большая честь служить этой великой стране вместе с тобой, Коннор, но самой большой честью за последнюю четверть века была твоя дружба.
Меня переполняет гордость. Ведь Бёрны так давно и тесно связаны с Грэмами. Как нам повезло, что мы есть друг у друга!
Был бы здесь Бек, я бы взяла его за руку.
Прежде чем слово предоставляется Коннору, ему вручают множество медалей и грамот, и он улыбается – с достоинством, но немного лукаво, и сейчас видно, как они похожи с сыном.
Бедное мое сердце.
Коннор откашливается и пускается в рассказ о самых важных вехах своей военной карьеры. Говорит о родителях, которые с юности поддерживали его устремления. О Берни, своей самой любимой. О Грэмах, которые ему как родные. О своих дочках, которые приносят такую радость.
А потом он говорит о Беке.
– Нашего первенца, моего сына, уже нет с нами. Мы до сих пор не примирились с этой невыносимой утратой. Во многом именно его смерть заставила меня распрощаться со службой. Я нужен своей семье – нужен постоянно. – Пауза. Коннор делает прерывистый вдох, пытаясь справиться со скорбью. – Кроме того, я уже слишком стар и скрипуч, чтобы сдавать нормативы по физподготовке.
Раздается негромкий смех. Бек унаследовал от отца не только рыжие волосы, но и легкость характера, умение вовремя пошутить. И спасибо Коннору за это, потому что с тех пор, как я ступила на лужайку поместья Джорджа Вашингтона, я едва сдерживаю слезы.
– Благодарю вас всех, что пришли сегодня, – продолжает Коннор, – независимо от того, пробирались ли по пробкам на кольцевой или летели через всю страну. Ваша неизменная поддержка подтверждает, что я правильно решил выйти в отставку. Ваши улыбки утешают меня и дарят огромную радость. Удивительно: когда пройдешь испытание страшной болью, радость потом ощущаешь особенно остро.
В небе над историческим поместьем разносится пронзительный крик.
Все смотрят вверх – высоко над нами парит орел, и его белая голова четко выделяется на фоне синего неба.
Орел вновь клекочет, снижается, будто красуясь перед нами, излучая силу и уверенность.
У меня по коже бегут мурашки.
Бек с нами!
И всегда будет с нами!
Снова опускаю взгляд и вижу, что лицо Коннора изменилось. Вид у него потрясенный. Только смотрит он не на орла – а прямо на меня. Похоже, сначала Коннор не верит своим глазам и думает, будто ему показалось. Но потом лицо его озаряет широкая улыбка.
Берни поворачивается – узнать, что так удивило мужа. Видит меня и замирает, а рот у нее открывается.
Как и у моей мамы.
Папа, заслонив глаза от солнца, глядит в мою сторону.
Близняшки в унисон пищат: «Лия», и не успевает Берни удержать их, как они со всех ножек несутся ко мне – в мои объятия.
До окончания официальной церемонии Нора и Мэй стоят рядом со мной.
Орел все так же парит в небе, кружит то пикируя, то взмывая вверх.
Церемония завершается, Коннору еще надо переговорить с гостями, но мама, папа и Берни спешат к нам с близняшками. Берни крепко обнимает меня, потом подталкивает к маме. Та тоже обнимает меня и гладит по голове, а потом наступает черед папы.
– Ты не должна была отходить далеко от дома, – говорит он.
На миг мне кажется, что он злится, но, когда он выпускает меня из рук, я вижу, что глаза у него полны нежности.
– Как ты сумела?.. – спрашивает мама.
– На машине, с пятницы на субботу. Я выехала, как только ваш самолет взлетел. Я… я никак не могла это пропустить.
Я нарушила правила и запреты. Солгала. Никогда еще мои отношения с родителями не были такими запутанными. Но я надеюсь на снисхождение.
Мама обнимает меня за плечи:
– Я так рада, что ты здесь.
– И я, – добавляет папа.
– Где ты остановилась? – спрашивает Берни. Близняшки носятся вокруг нас.
– У Мэйси с Уайаттом, неподалеку от Оле Мисс.
Папа ерошит мне волосы:
– Не могу поверить, что ты проделала такой путь в одиночку!
Я сглатываю и надеюсь, что и к следующей моей новости от отнесется благодушно.
– Вообще-то со мной поехал Айзея.
Если папа и недоволен, то не подает виду. Смотрю на Берни – знакомо ли ей имя Айзеи? Рассказала ли ей мама, что в моей жизни появился кто-то новый? На лице Берни читается боль, но и принятие тоже. Она снова протягивает ко мне руки, и я прижимаюсь к ней – как жаль, что я целых полтора года избегала ее объятий!
– Рада, что ты не одна, – шепчет она.
Берни всегда была со мной честна.
– Ты не расстроена?
– Нет, девочка моя. Я знала, что в конце концов ты двинешься дальше. У вас с Беком была необыкновенная история. И твоя новая любовь тоже будет особенной.
Я киваю – снова на грани слез.
Берни улыбается.
– Все, чего я хочу, – чтобы ты была счастлива. Бек хотел бы того же. Он хотел бы, чтобы ты жила, Лия. Чтобы ты любила.
Орел громко клекочет в небе, и этот пронзительный крик разрезает утреннюю тишину.
Мы провожаем его глазами, а он поднимается все выше, широко раскинув крылья, повернув в сторону реки Потомак.
И растворяется в сиянии утреннего солнца.