В воскресенье мы вчетвером – Айзея, Мэйси, Уайатт и я – смотрим фильмы и уплетаем попкорн из микроволновки. На ужин заказываем пиццу, а потом Уайатт и Айзея включают Xbox и рубятся в Madden NFL[21]. Мэйси уходит на занятия, а я пишу Паломе – узнать, приехал ли уже Лиам. Она быстро отвечает, что они самая счастливая пара на свете, и я радуюсь за нее от души. Потом через силу отписываюсь родителям – нахально вру, что далеко от дома не отхожу и питаюсь как следует.
Страшно боюсь той минуты, когда завтра мы столкнемся лицом к лицу на церемонии – и они поймут, что я чертова врушка.
Спать мы с Айзеей ложимся поздно – особенно учитывая, как рано мне вставать. С нетерпением жду продолжения того, что было вчера, и мы уже движемся в этом направлении, когда Айзея вдруг отстраняется и спрашивает:
– Когда нам завтра надо выехать?
Он имеет в виду – в Маунт-Вернон. На церемонию отставки Коннора. То есть… он думает ехать со мной?
– Лично мне надо выезжать в семь пятнадцать.
Наши головы лежат на одной подушке, я чувствую его дыхание. И вижу, что он откровенно озадачен.
– Ты не хочешь, чтобы я поехал с тобой?
Я тороплюсь объяснить, лишь бы у него на лице не было этого выражения обиды:
– Дело не в том. Я просто не думала, что ты захочешь поехать. Разве не странно получится?
Айзея отодвигается, садится:
– Не знаю, Лия. А что странного?
– Там будут мои родители.
– А они меня недолюбливают.
– Они тебя не знают, – поправляю я.
Айзея фыркает, словно хочет сказать: «Сыт этим по горло».
Я тоже сажусь, расправляю майку, пытаюсь найти весомый аргумент – такой, чтобы не обидеть Айзею еще сильнее.
Не нахожу ничего лучше, кроме:
– Там еще будут родители Бека.
– Да что ты говоришь?
Я глажу его по спине:
– Я правда хочу, чтобы ты поближе узнал моих маму и папу. И познакомился с Берни и Коннором.
– Неужели?
– Айзея, да! Просто… завтра не самый подходящий момент.
– Как раз лучшего момента и не будет. Во вторник мы возвращаемся домой. После выпуска я уеду на год. А где будешь ты, вообще неизвестно.
Убираю руку и шепчу:
– Не знаю, каких слов ты от меня ждешь.
Айзея поворачивается и пристально смотрит мне в глаза.
– Я хочу услышать, что ты простилась с ним. Может, я и говнюк, что прошу у тебя такое, но, Господи, если ты не простилась с ним, то что мы вообще творим? Я хочу услышать, что важен для тебя. Что небезразличен тебе. Что мы пойдем дальше вместе. Хочу, чтобы ты назвала вещи своими именами.
– Как? – спрашиваю я. – Как назвала?
– Сама знаешь. Тебе прекрасно известно, что я в тебя влюблен. Но признать ты этого не хочешь – не позволяешь себе почувствовать любовь. Держишь меня на расстоянии вытянутой руки, чтобы твоя совесть не сошла с рельсов.
– Ты несправедлив.
– Угу, – несчастным голосом откликается он. – Да ты что?
Стискиваю зубы – я так раздосадована, что мне не вымолвить ни слова. Как он смеет признаваться мне в любви и потом сразу же так унижать? Как смеет давить на меня, а потом небрежно бросать «Да ты что»? Как он смеет заставлять меня таять от его нежности и в то же время кипеть от ярости?
Я отчетливо представляю себе: вот мы с Айзеей старательно и долго собирали пазл наших отношений, и вдруг он падает со стола и со страшным треском рассыпается на сотни кусочков, и уже не поймешь, что было на картинке.
Я тоже люблю его, и собственные чувства ошеломляют меня, и кажется – еще один поцелуй, и я снова растворюсь в другом человеке.
Когда-то я позволила себе вот так же раствориться в Беке. Он никогда не просил меня измениться, не требовал никаких жертв; ему и не нужно было просить. Я сама отдала себя всю целиком. По доброй воле отказалась от своих целей и мечтаний – с радостью. Может, оно бы того и стоило; если бы нам с Беком суждено было состариться вместе, возможно, я бы никогда ни о чем не пожалела. Но теперь я слишком хорошо знаю, что раствориться в других отношениях с другим парнем – даже таким бескорыстным и добрым, как Айзея, – значило бы свести на нет полтора года исцеления, когда я открывала себя заново.
– Помнишь, что ты обещала на прошлой неделе, на керамике? – хрипловато спрашивает взвинченный Айзея.
Я сказала, что никогда больше не буду обращаться с ним как с пустым местом.
Но я ведь этого и не делаю!
Сдерживая свои чувства, я берегу его. Соблюдая дистанцию, я отношусь к нему с уважением. Отправляясь на церемонию Коннора одна, я избавляю Айзею от стресса, неловкости и обид.
Я стараюсь поступить как лучше – и для него, и для меня. Но если я попытаюсь объясниться… Вдруг это будет выглядеть, будто я выкручиваюсь? Оправдываюсь? Защищаюсь?
Айзея снова ложится, теперь уже на край постели, недовольный моим молчанием.
Я сворачиваюсь в клубочек на своем краю и погружаюсь в печаль.
Нет, никак нельзя брать Айзею с собой в Маунт-Вернон.