За десертом Марджори расспрашивает меня о школе, о переезде из Вирджинии и о том, чем занимаются мои родители. Обычные вопросы от обычной женщины в обычном доме. Я отвечаю так, будто уже десятки раз бывала в подобной ситуации – знакомилась с семьей парня, который мне интересен. Но только вот я никогда не предполагала, что мне придется начинать все сначала, поскольку этого никогда, никогда, никогда не должно было случиться.
После торта Айзея и Марджори убирают со стола. Найя держит слово и несколько минут учит меня, как реалистично нарисовать глаз, используя негативное пространство, чтобы создать иллюзию отраженного света. А потом убегает к себе учить слова для диктанта. Марджори протирает столешницы, а Айзея одними глазами спрашивает меня: «Хочешь уйти?»
Я мотаю головой.
Мне здесь… хорошо.
Он улыбается, потом оповещает Марджори:
– Мы пошли наверх.
– Развлекайтесь. С открытой дверью?
Айзея с ухмылкой подмигивает мне, а я изображаю потрясение и ужас – неужели, по мнению Марджори, мы затеем что-то неподобающее у нее под носом?
– С открытой дверью, – обещает Айзея.
Я следую за ним на второй этаж и замечаю, что вся стена вдоль лестницы увешана фотографиями. Разумеется, я узнаю Айзею – на серии из шести снимков двадцать на двадцать пять сантиметров. Фото Найи только одно, это и понятно, она ведь у Марджори не так давно. Здесь еще есть снимки десятка других детей разных возрастов: пухленькие младенцы, розовощекие малыши, растрепанные младшеклассники, подростки с брекетами на зубах – мальчики и девочки, – самые разные расы, разные выражения лиц, разные стили одежды.
– Марджори давно уже в патронатных мамах, – объясняет Айзея, пока я рассматриваю фотографии. – Она всех нас считает своими детьми, и неважно, как долго мы у нее живем и сколько проблем ей доставляем.
– А где они все сейчас?
– Кто-то вернулся к родителям. Кого-то взяли в новую семью. Кто-то уже совершеннолетний и поэтому под опеку не подпадает. Марджори поддерживает связь почти со всеми. Приглашает на каникулы, шлет подарки на дни рождения, а если надо, то и помогает. Ну, ты понимаешь.
На самом деле – не понимаю.
Оказывается, мне крупно повезло в жизни – я, считай, ничего не знаю о системе социального обеспечения детей.
Айзея ведет меня к двери в конце коридора.
– Если у тебя есть вопросы, – говорит он, когда мы входим в его комнату, – я отвечу.
Я сажусь на ковер, прислоняюсь к кровати. Он устраивается рядом, вытянув длинные ноги. В комнате у него порядок; покрывало – зеленое, в клетку, и в цвет ему – плотно задернутые зеленые шторы. На столе – ноутбук, стакан с ручками и карандашами для рисования, стопка скетчбуков. И правда – его портрет, который я нарисовала, висит на стене. Книжный шкаф забит нехудожественной литературой: приключенческие истории Джона Кракауэра, «Простое милосердие» Брайана Стивенсона и биографии знаменитых баскетболистов – Джордана, Брайанта, Бёрда.
– Мои книжки про Перси Джексона стащила Найя, – поясняет Айзея, пока я изучаю корешки.
– Умница. – Слегка задеваю его кед ногой, указывая на розовые звезды, которые заметила еще в день нашего знакомства. – Эти звездочки она нарисовала?
– Ага. Найя все разрисовывает.
Понизив голос, спрашиваю:
– Что ее ждет дальше?
Айзея мрачнеет.
– По плану она должна вернуться в семью. Марджори ожидает официального решения суда примерно в следующем месяце.
– Вернуться к отцу и матери?
– К матери, Глории, угу.
Айзея говорит очень тихо. Похоже, ему не полагается посвящать меня в эти подробности. Они меня не касаются, и наверняка существуют какие-то правила конфиденциальности. Но я рада, что он мне ответил. Его приемная сестренка мне уже запала в душу, и я надеюсь, что Найю ждет спокойное будущее.
– Найя попала в систему опеки из-за безнадзорности, – продолжает он. – Глория – мать-одиночка, у нее в прошлом чего только не было, но она очень старалась выплыть. Загвоздка в том, что когда она старалась выплыть, то вынуждена была работать на нескольких дерьмовых работах сразу, а Найя оставалась без присмотра. Я понимаю, маленькому ребенку не годится ночевать одному, однако что прикажете делать маме в положении Глории? Вмешалась опека, и Найя в конце концов попала сюда. Но сейчас Глория все делает правильно. Отчитывается опеке, регулярно навещает дочку, отмечается в суде. Она любит Найю, а та хочет вернуться домой. Однако иногда родители дают задний ход.
– А если такое случится, Марджори ее удочерит?
– Сомневаюсь. Она стала патронатной мамой, потому что хочет сохранять семьи, помогать детям временно. А насовсем их брать – нет, не планирует.
– Но ты у нее уже шесть лет, – говорю я. Вот бы знать, каково Айзее? Марджори замечательная, но немалую часть жизни Айзея провел в аду. Даже я и то знаю, что опека рассчитана на ограниченный срок и не предполагается, чтобы ребенок задерживался у приемных родителей на годы.
Айзея пожимает плечами:
– У меня сложный случай. Нет правил без исключений.
– А тебя Марджори усыновила бы?
– Не-а. В октябре мне исполнилось восемнадцать, так что смысла нет. Но мы с Марджори уже обо всем договорились: я здесь на лето, а потом в любое время смогу вернуться при желании.
Знаю, я устроила ему настоящий допрос. Когда-то я думала, что лучше будет держаться от него на расстоянии, сохранять некоторое безразличие. Но теперь, когда я погрузилась в его мир, мне уже не вынырнуть.
– Что будет, когда кончится это лето? – спрашиваю я.
– Поеду путешествовать.
– А как же поступать в университет?
– Может, когда-нибудь и поступлю. Но сначала мне хочется приключений.
Я откидываюсь спиной к кровати – оглушенная, ошеломленная.
Мне и в голову не приходило, что университет может подождать!
– Как насчет баскетбола? За тобой наверняка рекрутеры охотятся.
– Есть такое. Но баскетбол – это хобби. Отдушина. Марджори записала меня в команду, когда мне было тринадцать и я весь кипел от злости, и с тех пор я обожаю баскетбол. Но будущим моим он не станет.
– А что станет?
– Пока без понятия: слишком страшно об этом задумываться. Однако у меня есть план на ближайшее время. – В его голосе звучит горячий интерес. – Как только баскетбольный сезон закончится, найду работу и стану копить на машину. Марджори ежемесячно получала на меня стипендию, с самого начала. Должна была тратить на уход за мной, но вместо этого откладывала на мой личный счет. Она всегда так делала для всех своих подопечных, сколько бы они у нее ни прожили.
– Потому что она ангел. – Я пихаю его локтем.
Айзея улыбается:
– Именно. Сейчас она уже скопила такую сумму, что мне на год хватит. В конце лета отправлюсь в путешествие. Собираюсь побывать во всех континентальных штатах.
– Ого! – восклицаю я, пораженная размахом и необычностью затеи. – С какого начнешь?
– Не знаю. Куда дорога поведет, туда и поеду. Как у Кракауэра в «В диких условиях».
Я хмурюсь. Та история кончилась трагически.
Айзея увлеченно продолжает:
– Попутешествую год, а потом, может, пойду в художественную школу или поищу стажировку. Или, может быть, подам документы в университеты. Как сердце подскажет.
Ладно, но ведь это на самом деле не план. План – он предполагает маршрут. Разработку стратегии. Предварительное бронирование. Обсуждение плюсов и минусов. Списки дел в блокнотах.
У Айзеи не план, а идея – с размахом, с настроем на лучшее, но неопределенная и расплывчатая.
Похоже, его это совсем не смущает.
В тот день, когда мы играли в баскетбол, он сказал мне, что я очень уравновешенная.
Если кто и уравновешенный, так это он сам. Отправляться в путешествие через всю страну в одиночку? Куда глаза глядят, куда дорога поведет? И сколько оптимизма и уверенности нужно, чтобы жить «как сердце подскажет»!
Я не нахожу слов, думая о том, как Айзея принимает решения – нутром, сердцем, – и мучительно сомневаюсь в своих собственных жестких планах на будущее.
Вдруг я все делаю неправильно?!
Об этом я подумаю завтра.
А сегодня попробую-ка я жить настоящим. В кои-то веки я повинуюсь чутью, беру Айзею за руку, переплетаю наши пальцы. Он сказал, что скорость задаю я. И сейчас держать Айзею за руку в тепле и тишине его комнаты – это луч света, который поможет мне найти выход из бури неопределенности.
Он придвигается все ближе, пока не соприкасается со мной плечом. Берет ручку и рисует что-то у меня на руке. Крошечный цветочек на указательном пальце. Бабочку пониже мизинца. Баскетбольный мяч на внутренней стороне кисти. Интересно, привычка рисовать вот так, где попало, у него от Найи или она подражает ему?
– Я никогда никого сюда не приглашал, – сообщает Айзея, рисуя молнию мне на ладони. – Даже Трева.
– Почему так?
Голос у него низкий, как раскат грома.
– Я вырос в доме, где творился сущий кошмар. Первые несколько патронатных семей были не намного лучше. И довольно долгое время спокойно мне было только в школе. Я привык разделять свою жизнь на части и до сих пор так делаю.
– Господи, Айзея. – Внутри у меня все сжимается. – Не могу себе представить.
– Ни в коем случае не хочу, чтобы ты это все представляла. Я к чему? Понадобились годы психотерапии и чертовски много терпения со стороны Марджори, чтобы я наконец поверил: отношения с людьми могут быть надежны. И этот дом – безопасное место. И жизнь, которую я построил, прочная. Я хочу, чтобы ты стала ее частью.
Ручка замирает в пальцах Айзеи, он нежно улыбается, и мне удивительно спокойно, хорошо и уютно с ним в этой комнате, в этом доме, с теми, кто составляет его семью.
Может, было бы не так уж и плохо свернуть с этой ухабистой дороги, по которой я пытаюсь идти?
Может, свернуть к Айзее, а не к будущему, которое больше не кажется моим?
Так уж ли это неправильно – попробовать вписаться в его мир?
Решающий мяч
Она ждала от него официального приглашения на матч.
И он пригласил ее, когда они сидели бок о бок за соседними гончарными кругами. Он как раз лепил великолепную вазу.
А она начинала все сначала, потому что предыдущий неуклюжий горшок просто развалился в ее перепачканных руках.
– В пятницу вечером играем с «Рудольфом», – сказал он. – Серьезный противник. Придешь поболеть?
Он не отрывал взгляда от глины, но в голосе его отчетливо звучала надежда.
– Хорошо, – ответила она, хотя пойти болеть за второго в жизни парня – это будет еще один шаг, отдаляющий ее от первого.
Через два дня она втискивается на заполненную скамью вместе со своими подругами.
Игра стремительная, захватывающая.
Игроки агрессивны.
С этой его гранью она раньше не сталкивалась.
Она привыкла к его задумчивым взглядам, рукам, покрытым глиной.
К ровному голосу и проницательным глазам.
А на площадке он – как вихрь, как ослепительная молния, он – лидер.
Он на шаг впереди товарищей по команде и на километры впереди соперников.
Но все равно игра идет вровень.
Резиновые подошвы пронзительно скрипят на полированном паркете.
Игроки ухают, зрители кричат.
Инициатива переходит то к одной, то к другой команде.
Девушка и ее подруги вскакивают с мест, машут руками, орут во всю глотку, будто победа зависит от того, громко ли они поддерживают команду.
Она выкрикивает имя парня, потому что мяч у него.
До конца матча остаются считаные секунды. Парень останавливается за трехочковой линией. Защитники «Рудольфа» наседают.
Бросок!
За секунду до конца матча.
Время замирает, пока мяч описывает дугу в воздухе.
Девушка крепко зажмуривается, не выдерживая напряжения.
И слышит, как свистнул кожаный мяч в нейлоновой сетке.
Толпа болельщиков команды «Ист-Ривер» ревет.
Ноги девушки отрываются от пола, энергия зала будто подбрасывает ее вверх.
Она хлопает в ладоши, кричит, обнимается с подругами.
Она безумно рада, что пришла на матч.
На площадке обнимаются игроки победившей команды.
Парень снова преобразился – сияет улыбкой, в глазах ликование.
А потом он находит взглядом ее.
Он смотрит на нее прямо, пристально, проникновенно.
И она смотрит в ответ.
Он дарит ей уверенность, независимость, желание чувствовать.
Ее зрение затуманивается.
Она думает о том дне, когда они познакомились, о том, как поцеловала его.
«Я буду держаться рядом», – сказал он однажды.
Она верит, что так и будет.