Холодным ноябрьским утром я просыпаюсь и понимаю, что внутри у меня зияет черная дыра.
С трудом, через силу принимаю душ. Волосы даже не завязываю – так и спадают на лицо. Надеваю темные джинсы, черный свитер – современный подросток плюс викторианская вдова. И, поскольку я мазохистка, достаю из шкатулки с украшениями свое главное сокровище – кольцо белого золота с двумя камушками, аквамарином и сапфиром. Я перестала носить это кольцо после похорон Бека. Сверкание пары камней заставляет меня как никогда остро почувствовать свое одиночество.
Но сегодня кольцо мне необходимо.
Мама и папа на кухне, тут же и Майор – он уже слопал свой завтрак и сидит перед миской, надеясь на вторую порцию. Когда я прохожу мимо пса, он ласково тычется носом мне в руку. На столе меня ждет горячее какао в термокружке и бумажный пакет с шоколадным круассаном – вон, торчит из пакета. Завтрак лично для меня. На папе флисовая куртка и старенькие кеды «Адидас Самба», которые у него еще со студенческих лет, – значит, он ходил мне за круассаном. Мама отрывается от чая и подходит ко мне. Простирает руки, точно зомби, – ждет, что я ее обниму. Но я уклоняюсь. Ее лицо огорченно морщится, и мне жаль, но я хочу, чтобы меня оставили в покое.
– Мне надо в школу, – оправдываюсь я.
В последние месяц-два мы почти не разговариваем. Я ничего не сказала маме о том, что списывалась с Берни, и о нашем уговоре про «Огни пятничного вечера», хотя уверена: Берни-то поделилась с мамой, что мы вновь на связи. Интересно, мама ревнует? Огорчилась? А, неважно – не буду об этом думать.
С Берни общаться как-то легче.
Папа испепеляет меня недовольным взглядом и обнимает маму.
Она молча плачет.
Майор вдруг тихо, протяжно скулит.
«Это невыносимо», – жалуюсь я Беку.
Снимаю рюкзак с вешалки, беру ключи, достаю куртку. Вот уже рука моя лежит на двери, ведущей в гараж. Мне почти удается сбежать – и тут папа окликает меня по имени.
Не иначе, сейчас изречет какую-нибудь мудрость, начнет проповедовать важные истины. Он у нас любит рассуждать о силе и выдержке. Но нет – папа лишь хмуро говорит:
– Завтрак не забудь.
Я беру термокружку с какао и круассан – и выхожу.
На улице мрак и стужа. Где-то в вышине еще горят отдельными яркими точками самые упрямые звезды, хотя вдалеке занимается рассвет.
Я забираюсь в машину, запускаю мотор, включаю обогрев, после чего иду по подъездной дорожке и швыряю нетронутый завтрак в мусорный бак у края тротуара.
Еда в горло не лезет – не сегодня.
Бодрый, крепкий, Беккет Бёрн так и лучился жизненной силой.
Год назад он умер в одиночестве – его настиг внезапный сердечный приступ.
Нашел Бека сосед по комнате, Джеймс.
Господи, бедняга Джеймс.
Он ворвался в комнату, чтобы поднять Бека с кровати и потащить на ночную гулянку – они сговорились выпить, прежде чем разъедутся по домам на День благодарения. Влетел, выкрикивая что-то веселое, колотя по столам и книжным полкам, вприпрыжку, как дурак.
Обычно Бек всегда откликался на шутки Джеймса.
Но в тот день, двадцать второго ноября, он даже не шелохнулся.
Несколько месяцев спустя Джеймс описал мне тот день в подробностях – я связалась с ним и настояла на этом сама, потому что думала: от рассказа мне полегчает. Меня измучила неизвестность – по крайней мере, тогда я так полагала. А на самом деле меня терзала утрата – абсолютная бессмысленность этой смерти, когда совсем молодой парень в считаные мгновения ушел из жизни.
Утрата и тоска по Беку.
Джеймс согласился и в красках описал мне сцену, которая с тех пор неотступно преследовала меня в кошмарных снах.
Бек лежал на кровати.
С закрытыми глазами.
Одна рука вытянута вдоль тела, другая закинута за голову.
На столе, как всегда, все было разложено в идеальном порядке, свидетельствуя о том, что он намеревался проснуться и жить дальше. Учебники лежали аккуратной стопкой, из них торчали разноцветные клейкие закладки. Бумажник, ключи. Телефон на зарядке. Позже я узнала, что у него на ноутбуке была открыта электронная почта: он только-только получил подтверждение, что его заказ доставлен. Та самая коробка крафтового мороженого, которое он отправил мне в Роузбелл.
– Я подумал, он спит, – задыхаясь от слез, рассказывал Джеймс.
Тогда он пихнул Бека в плечо. Потом затряс изо всех сил. Выбежал в вестибюль и громко, отчаянно позвал дежурного. Позвонил в службу спасения, пока дежурный делал Беку искусственное дыхание. Потом Джеймс блевал в мусорную корзинку, потому что секунды превращались в минуты, минуты – в вечность – и в его груди, как раскаленная лава, бурлила паника.
Но в груди у Бека была полнейшая тишина.