Теперь разберем более интересный вопрос: что будет, если мы поместим семилетнего ребенка и взрослого в языковую среду и оставим их в надежде, что через какое-то время без целенаправленного обучения они заговорят на новом языке?

Результаты такого эксперимента могут быть полярными. Допустим, наши испытуемые будут жить в кругу своей семьи, работать и учиться среди носителей своего языка, разговаривать с родственниками по телефону, а вживую – с выходцами из своей страны, общение же с носителями нового языка ограничится для них походами в магазин и кафе и редкой беседой с соседями о погоде. Думаю, вы уже догадались: ни ребенок, ни взрослый в этой ситуации на новом языке не заговорят.

Помните, выше мы писали, что включенный телевизор не заменит младенцу активного общения со взрослыми? То же самое и здесь: звучащий фоном язык не «впитывается» в мозг – такого механизма просто не существует ни для нас с вами, ни для детей. Более того, даже животные приобретают коммуникационные навыки только в общении с родителями и другими взрослыми представителями своего вида[155]. К сожалению, многие эмигранты становятся жертвами убеждения, что им не придется прилагать усилий для изучения иностранного языка только потому, что они оказались в стране, говорящей на этом языке.

А теперь рассмотрим другую ситуацию: ребенок и взрослый приезжают в новую страну и начинают активно взаимодействовать с местными жителями. Каждый день они вступают в коммуникацию с носителями языка, повторяют за ними слова и конструкции, тут же пытаются использовать их в речи, спрашивают у соседей и бариста в кофейне, как выразить ту или иную мысль. В этом случае имплицитное обучение сработает: оба наших испытуемых со временем заговорят на этом новом языке, разница будет лишь в том, насколько быстро это произойдет.

«Если взрослый человек поедет в другую страну и будет учить язык неявно, как младенец, слушая речь людей на улицах и пытаясь что-то повторять, то в его мозге на нейронном уровне будут происходить такие же процессы, как и у младенца, – с той лишь разницей, что мозг ребенка более пластичен, а значит, учиться он будет быстрее», – подтверждает Нэрли Голестани, уже знакомая нам профессор Женевского и Венского университетов.

Кстати, бонусный факт. Раньше существовала гипотеза о том, что грамматика родного и иностранного языков «хранится» в разных отделах мозга. Это объяснялось так: грамматику второго и последующего языков мы учим эксплицитно, а вот первого, родного языка – имплицитно. За знания, полученные в результате применения каждой из этих методик, отвечают разные нейронные системы (не будем приводить здесь их названия – для нас, неспециалистов, эти сложные термины сейчас не столь важны), значит, за обработку грамматики родного и неродного языков отвечают разные отделы мозга. Звучит логично, правда?

Не так давно ученые опровергли эту гипотезу[156]. Исследование, в котором приняли участие люди, владеющие итальянским и немецким, а также испанским и каталанским языками, показало: грамматика и родного, и второго языка обрабатывается одними и теми же нейронными системами мозга. То же касается и лексико-семантических знаний. Единственное отличие заключается в степени активности этих нейронных систем: чем выше уровень владения иностранным языком, тем меньше мозг будет вовлекаться в работу в ходе языковой практики (при использовании родного языка активность нейронных систем будет минимальна, при говорении на иностранном языке с низким уровнем – максимальна). В какой-то мере речь – навык автоматический: чем увереннее мы говорим, тем меньше требуется ресурсов мозга для контроля за этой деятельностью.