– Ладно, ладно, сиди, девица. Как зовут тебя? Катерина? Сиди, сиди. Красивая ты, хоть и рыжая и ростом мала. Но всяко красивая. Расскажу я тебе, как стал вестовщиком конца света, кликушей по-иному. Кто-то юродивым зовет. Глаза у тебя добрые, ясные, только печаль в тебе сидит глубокая, спит-подремывает, а покоя тебе не дает.

Место мое, сама видишь, у «Владимирской». Тут вот, смотри, музыканты песни свои поют-надрываются: про кукушку, про звезду да про то, что выхода нет, и так по кругу туда-сюда повторы повторяют. Я себе место поближе к церкви выбрал. Я отсюда за событиями слежу и объявляю дела ближайшего будущего, все честь по чести. Ты не видишь, тебе не положено: а к церкви подползают бесы – косматые, кривые, хохочущие и сквернословящие, я грожу им кулаком, раз в день снимаю туфлю и швыряю в них. Крутится-вертится туфля в воздухе, крутится-вертится, летит через часть проезжую и у ограды приземляется. Бесы с визгом и воплями разбегаются. За все это прозвали меня здесь Стерегущим.

Туфли у меня, видишь, красивые, черные, лаковые, я их начищаю каждое утро перед выходом из дома. Матушка так меня научила, до того как преставилась: у мужчины всегда должна быть чистая обувь. Так что туфля летит чистая, гладкая, блестящая, а грязную туфлю я кидать бы не стал. У меня размах хороший и сила за десятерых. Поэтому никто меня отсюда не гонит. Нищие и попрошайки кивают, кланяются, стоят у входа в церковь, музыканты вопят за спиной у меня, я оглашаю. Сейчас.

– Застынут птицы в небе да падут на землю мертвыми.

– Исчезнут твари последние, да закончится человек всякий.

– Расползутся хляби небесные, да будет буря немыслимая, да зальет она и город, и два города, и семь городов, и все города, и не останется городов, только море.

Вот, дело сделано, час пройдет-проступит – снова оглашу. Посижу немного с тобой, девица, да расскажу тебе все, раз просишь. Ни с кем не говорил я давно, только с Антошей. Не видишь Антошу? Правильно, тебе не положено. Да, не говорил я ни с кем дней много, а внутри у меня тоже спит-подремывает, да только еще кусается и грызет во сне. Вина на мне большая. Ведь нет больше тварей млекопитающих вокруг, а виной всему я.

Я расскажу, а ты слушай.

А было так, что был у меня бизнес крепкий да растущий: девять зоопарков контактных по городу, разместил я их в разных центрах торговых – в небольших захудалых на окраинах и в трех больших, блестящих, многолюдных и гордых рекламой четырехэтажных. Звери там жили самые разные: кролики, курицы, козлики, хорьки и ласки, еноты, шиншиллы, всякая мелочь: крысы, морские свинки, ежи. Тройка шимпанзе и пять мартышек. Было еще в каждом по две лисицы, три карликовых поросенка и связка-другая змей неядовитых.

Любят детки зверюшек гладить, а мамки их любят деточек своих фотографировать да фотографии в сетях выкладывать, какой вот, мол, у меня дитенок-ребятенок хороший, значит и я хорошая, и жизнь моя славная-всем-на-зависть удалась да сладилась.

Жалко ли было животинку? Нет, не был я живодером и мучать никого мне не хотелось. Ни разу не рад я был оттого, что видел, как помирал, подергиваясь, заглаженный да затисканный кролик, или коли говорили мне подчиненные, что дите раздавило насмерть очередную свинку морскую. Но и не чувствовал я ни раскаяния, ни горечи, ни грусти-печали. Чувствовал я, что у каждого из нас своя судьбина и у этих животин такая.

Но зоопарки мои – это потом уже было, а до этого как – сейчас расскажу.

Судьбина у меня тоже незавидная: большой я да шрам на пол-лица, никто не любил меня никогда по-настоящему. Только матушка любила меня в детстве, да померла рано совсем, мне и десяти годков не было. А не видела она, каким я вырос, поди, разлюбила бы меня сразу: некрасивый я, невидный-незавидный, только головой косяки дверные задеваю да лампочки с люстрами под потолком.

Да ты и сама, девица, видишь, какой я.

Ну что ж, может, и не вышел я рожей, а умом-то ничего. Тетка, которая растила меня вместо матушки и дорастила до восемнадцати лет, всегда говорила: ты, малец, профессию освой, чтоб не горемыкаться потом и уметь всегда заработать на пропитание. Но душа моя к профессиям была тиха да спокойна, и не пошел я ни в техникум, ни в училище, а пошел на рынок – сначала мясником, махал топором, да рубил хвосты да ноги, да шкуры спускал, да все смотрел, как все вокруг происходило. Деньги я не тратил, а копил. А как накопил, взял да открыл точку свою с мясом: свиным, говяжьим да бараньим. На прилавок я всегда голову свиную ставил, а язык ее синий подрезал.

А как у меня это все так ладно получилось – это потому что я с Елисеичем дружбу водил.

Так уж сложилось. Был Елисеич у нас смотрителем за всем на нашем рынке, заведующий не заведующий, а за порядком следил. Не помощник директору, но знали все, что даже директор к нему прислушивается и совет с ним держит. Был Елисеич внешности неприметной – волосы серые, глаза серые, лицом серый, одежду носил всегда одну и ту же: черные брюки да футболка черная, в брюки заправленная. Волосы назад зачесывал, ходил бесшумно, говорил тихо-тихо. Да только боялись его все, потому что слухи о нем ходили страшные. Колошматилось да кошмарилось в слухах этих, лился кипяток, руки выкручивались, пальцы хрустели да крошились, и пропадали люди, пропадали, растворялись в воздухе, как дым. Никто с Елисеичем не спорил, только глаза опускали и делали, как он говорил.

Покатилось время быстро-быстро, оглянуться я не успел, как десять лет просверкнуло, а я семь точек на рынках открыл, да и еще два магазина. Да появилась у меня в то время баба собственная, Агния звали. Не то чтобы сильно красивая, но фигуристая, зад у нее был крепкий, круглый, юбки она носила из джинса голубого, в облипочку до коленок круглых, с пуговками блестящими спереди ровной линией – сверху вниз, сверху вниз – два ряда, только такие юбки носила. А губы мазала ало-сладким, и от губ этих мне больно глазам было и по нутру теплом растекалось. Власть она надо мной имела жгучую да сильнючую. Все почти у нас ладилось, да только твердила она мне все время, что кровью от меня пахнет. А тут как раз Елисеич пришел ко мне и говорит, мол, продай директору нашему точки свои да магазины, ему для расширения торговли нужно, а тебе мы сделаем взамен бизнес не хуже. Жалко было мне с магазинами да точками расставаться, да вспомнил я про то, что Агнии не нравится, как от меня кровью пахнет, и согласился. Да и как не согласиться, помог Елисеич мне много, и не принято было у нас на рынке с ним спорить.

Отвез меня Елисеич на следующий день в центр торговый, поднялись мы с ним на третий этаж, а там вывеска разноцветная: «Коготок». Вот, говорит Елисеич, это твое дело новое, присматривай за ним, развивай, в убытке не будешь. Я чем надо помогу. Зашел я туда, осмотрелся. В клетках зверюшки разные, маленькие и большие: кролики, свинки морские, белки, ежи, попугаи синие, желтые, зеленые и один большой белый с хохолком, в клетке мартышка патлатая вертится, в другой лиса колечком свернулась, а в углу за заборчиком коза стоит. По центру две клетки еще: на табличке одной написано «сурикаты», на другой: «сахарные поссумы». «Это, – администраторша подскочила, – наша гордость, экзотические изюминки. Хотите, достану, погладите?» Полезла в клетку, вынула поссума и мне сунула. Упал он мне на ладонь, маленький, с мой палец, смотрит на меня глазами серыми, уши в разные стороны. Сердце бьется быстро-быстро.

А на стене написано большими синими буквами: «Трогать, гладить и кормить!»

Ничего, подумал я, подойдет «Коготок» для присмотра и прибыли мне. Ночами только начала сниться мне матушка моя, смотрела на меня долгим взглядом, грустным, тягучим и говорила одно и то же: «Не надо, Павлуша».

Матушка моя, пока жива была, в хоре русском народном пела, назывался он «Доля». Костюмы у них были красивые, юбки в пол и платки красные на голове. Я с матушкой на репетиции ходил и на концерты, и песня разливалась длинная, густая, звонкая. И брала она меня иногда с собой в поездки по областям южным, где они со старухами да стариками разговаривали да разговоры те записывали. А на ночь она сказки рассказывала да песни пела колыбельные.

И стала приходить ночью во сне ко мне матушка, сказку расскажет, где медведь по лесу шатается-ходит, да из чащи выглядывают птицы диковинные да тонкокрылые, и заяц на тропинке замирает. Помолчит потом матушка и песню заводит:

Просыпался я в поту холодном. Подумал было на попятную пойти, да вспомнил, что понравился Агнии мой новый бизнес, да то, как полюбила она приходить и зверюшек гладить да тискать. И как перестала она меня ругать да бранить. Купил я ей шубку норковую-страшных-денег-стоила да сережки золотые с камешками синими. Приняла да лаской отплатила: горячо мне было, горячо, горячо, горячо, да сладко, будто леденец сахарный лижешь, лижешь до оторопи, до оскомины, до ярости. А леденцы я всегда любил, с детства моего бедного-пребедного, когда еще леденец сколько-то копеек стоил, да и столько-то у меня не было, и у матушки не было, а когда она спрашивала с зарплаты, что купить, чем побаловать, я всегда говорил: леденец, леденец.

Только коза Агнии не нравилась, хоть и смирная коза была, да пахла здорово-ядрено, Агния нос всегда зажимала и глаза закатывала.

Решил я Агнию в жены брать, а она говорит мне: пойду за тебя, только достань не в свой зоопарк, а мне самой, в личное владение зверушку редкую. Тогда пойду за тебя. Нравится, говорит, зверюшка, видела по телевизору, такая у звезды-певицы одной живет. Тонкий лори называется. Хочется и мне такую. И на фотографии в телефоне своем показала. А сама рукой своей теплой да юркой мне ремень на штанах расстегивает. Что ж, думаю, добуду тебе эту зверушку, коли хочешь, и отправился к Елисеичу.

Сейчас, девица, подожди, мне надо огласить.

– Жирафа – чудный зверь!

– Волк – бобровый зверь!

– Лев – государь и свиной поросенок!

Что ж, тут признаюсь я тебе в самом больном, самом страшном, том, что меня сточило, изъело, отчего избился внутри да излился наружу совсем. Не просто так доверил мне Елисеич магазины со зверьем, а позвал он меня помогать еще в деле одном. Нелегко было доставлять зверей экзотических в «трогать-гладить», но Елисеич умел. Ездили мы с ним в два места – к порту и к вокзалу, там Елисеич исчезал надолго, а я на заднем дворе стоял, машину грузовую стерег.

Для всякого нужно было зверье: кто-то мяса экзотического хотел попробовать и гостей попотчевать, кто-то перчаточки меховые из нежной шерсти поссума сахарного или фенека пустынного заполучить, кто-то ребенку подарочек необычный хотел сделать. Но главное, что все на счастье и благополучие от Таисии Михайловны надеялись. Была Таисия Михайловна вещунья и умела многое. И работу свою ворожейскую вела она только с камнями драгоценными и зверьем экзотическим. Хромоту лечила, и от безденежья, и от немощи мужской, и чтобы детки были, а некоторым бабам, чтобы деток не было, от всякой хвори, от злоключений в быту и неудач в бизнесе, от измен, ярости приступов, горячки белой, припадков всяких и от падучей черной. Что делала она со зверьем, никто не знал, да только брала она зверушку или рептилию какую в руки свои – а были они у нее темные-темные, все в сеточку морщинную, мелкую, – смотрела ей в глаза долго-долго, животина так и поникала. Уходила Таисия Михайловна со зверушкой за ширму, золотыми узорами расписанную. А потом тишина. Только иногда писк тонкий вдруг раздавался – и снова тишина. После Таисия Михайловна или порошок какой гостю давала, или амулет из лапки или хвостика, а камни некоторые к веревочке привязывала, и нужно было носить, а некоторые совсем не возвращала, говорила, что память в них плохая и энергия черная. Я это все знаю, потому что рассказывали мне, да и сам я раз один к Таисии Михайловне обратился… Чтобы Агния, Агнию, Агния, Агния моя… Не расскажу этого я тебе, девица, не буду.

Несколько раз прямо в зоопарки мои приходил Елисеич и оттуда забирал зверье для Таисии Михайловны.

Помогал я Елисеичу зверей, да птиц, да гадов Таисии Михайловне доставлять. А зверинцы мои были этой затее заслоном и прикрытием.

Потому и отправился я за тонким лори к Елисеичу. Тот говорит – очень это редкий вид, больших денег стоит. Есть у меня деньги, должно хватить, говорю. Пообещал Елисеич достать. Через три недели позвонил мне, говорит: у меня твоя зверюшка, забирай. Пришел я, деньги отдал, тот вынес клеточку небольшую, а там зверек сидит маленький, глаза во всю мордочку коричневые да ушки друг к другу приставленные голые. А лапки тонкие и пальчики как человеческие. Долго я его разглядывал, а он меня. Стало мне не по себе почему-то, но потом я вспомнил, как горячо, горячо, горячо будет сегодня, когда зверушку Агнии принесу, и сразу смахнулась тревога у меня с сердца, стекла тонким ручейком да испарилась.

Принес я лори Агнии, обрадовалась та да давай с ним тетешкаться, потом в магазин мы отправились, фруктов, овощей и корма специального купили, и клетку большую, и зеркальце с погремушкой, чтоб не скучала зверушка. А потом домой вернулись, лори в клетку посадили, и ночь на нас упала тяжело, и в темноте я с Агнией все падал, падал, падал всю ночь, стонала и плакала Агния, а я себя не помнил, только жарко мне было и сладко, и ныло внизу сильно и болело истомно, а потом на рассвете уснул я тяжело да счастливо. А через неделю Агния ко мне переехала, все юбки свои перевезла, туфли на каблуках высоких и клетку с лори в спальне поставила. На работу бросила ходить, стала дома сидеть, перед телевизором семечки черные и белые щелкать, меня ждать, когда я из зоопарков вернусь. И любила она, чтобы я ей или цветочки принес, или колечко, или конфеты шоколадные в коробке картонной, ленточкой чтоб обвязано было непременно, или букет из медведей плюшевых. А лори в клеточке своей сидел, Агния ему иногда семечку давала, но я говорил ей, что лори этому вредно семечки есть, а надо кормом специальным питаться.

Как-то пришел я с работы, принес Агнии браслетик на ручку тонкий золотой с переливом, захожу, а она на диване сидит, в телевизор смотрит, на меня даже не оглядывается. Не в духе, думаю, значит. Положил браслетик рядом с ней на столик, она не смотрит даже. Потом гляжу – а лори в углу в клетке лежит, не шевелится. Спит, поди? Тут она ко мне голову повернула, глазами черными зыркнула и говорит:

– Укусил он меня сильно. Я семечками его накормила со злости.

А потом согнулась, уронила лицо в ладони и заплакала горько-горько. Вытащил я лори из клетки, поместился он у меня на ладони полностью, тушка еще теплая совсем. Сел рядом с Агнией, она тушку гладит и слезы льет.

Сходил я во двор, закопал лори под деревом да домой вернулся. А вечером решил про него в интернете смотреть, чтобы нового найти, и новость прочитал свежую, что был этот лори вид исчезающий из книги Красной, и осталось их в мире всего с десяток, а может, уже и ни одного не осталось. Жутко мне стало немного, что я час назад последнюю зверюшку редкую закопал, да делать нечего. Напоил Агнию сладким чаем и спать с ней лег.

А ночью проснулся резко – словно вдоха мне не хватило, глаза открыл и сел. Пытаюсь воздуха заглотнуть, да не могу. Вдохнул с трудом маленько, потом еще и еще, снова будто бы научился дышать. Поднялся потихоньку, сходил на кухню, воды выпил. Вернулся, лег снова. Вдруг смотрю – в углу глаза желтым светятся. Круглые-прекруглые. Потряс я головой, зажмурился. Открыл глаза. Исчезли. Повернул голову – в другом углу светятся. Вскочил я, шагнул в темноту, исчезли глаза. Оглянулся – появились на кровати. Пригляделся, а это лори глазами светит, рядом с Агнией спящей пристроился и сидит. Бросился я к нему, на кровать плюхнулся, да Агнию разбудил. Ты чего, говорит. А я ничего сказать не могу, только дышу тяжело и рукой машу. После только смог прошептать: «Лори… Лори…» Отмахнулась от меня Агния, говорит: ты чего чушь несешь, спать я хочу.

А через неделю начали помирать у меня в зверинцах все звери, остались только птицы всякие да гады-рептилии. Не расстроился я, да только накупил больше хамелеонов, игуан, ящериц разноцветных да птиц – попугаев больших белых какаду и ару и мелких – синих, желтых, зеленых волнистых, канареек да сов десяток. И бизнесу перемены не повредили, только лучше дело пошло: стали люди думать, что скоро вся живность повымрет, и побежали в мои зоопарки.

Только спал я с тех пор плохо, все боялся, что лори снова появится. Как-то до трех часов не спал, все смотрел. Никого. Только задремал – слышу, шорох. Открыл глаза: по полу белое движется прыжками короткими так: тык-тык. Коготки по полу стучат. Пригляделся: это кролик с глазками красными по полу скачет. Бросился я ловить его, на тапке поскользнулся, упал. Проснулась Агния, увидела, как я по полу барахтаюсь и бормочу, заорала со страху. Повернулся я к ней и шепчу:

– Кролика, кролика видишь?

Она руками машет и к стене отползает. Жалко мне ее стало, напугал ее сильно. Успокоил как мог да спать снова уложил, а сам до утра на кухне просидел. Понял я, что с ума схожу, да боялся до конца себе в этом признаться.

На следующую ночь напился я пьяным, чтобы проспать до утра крепко. Да проснулся среди ночи все равно – от стука мерного. Открыл глаза – ходит по полу поросенок черный из моего зоопарка, цокает копытцами. Жутко мне, лежу, не двигаюсь, а он все бегает туда-сюда. Тут Агния проснулась, ноги на пол спустила, тапочки нашарила и в туалет потопала. Поросенок ей под ноги кинулся, пятачком тыкается, хвостиком-запятой крутит. Вскочил я да как заору:

– Не видишь разве? Не видишь его?

Застыла Агния, отпрыгнула от меня, смотрит – глаза испуганные, круглые, как у лори.

– Кого? Я кого видеть-то должна? Дурак ты и до горячки допился!

Застонал я, в голову свою вцепился, оттолкнул Агнию и выбежал на улицу. Выпрыгнул в ночь черную-пречерную и помчался куда глаза глядят. Долго бежал, как был, в одних трусах и с простыней, которую на плечи себе набросил. Мерещились мне со всех сторон глаза темные, да носы мокрые, да копытца, да лапы передние и задние, хвосты короткие и длинные, пушистые и голые крысиные. Бежало все и мелькало, умирало и булькало, рычало и звенело, топало и гремело, выло и свистело, чирикало и хохотало.

Мне жалко, что я не зверь, мне жалко, что я не зверь. Агния, Агния, Агния, агония. Олени, морские слоны, павианы, пумы, полевки, лемуры, гепарды, антилопы, барсуки, белки, буйволы, лисы, ондатры, мыши, зайцы, лоси, волки, слоны, тапиры, сурки, выдры, бегемоты, павианы, утконосы, кенгуру, киты, жирафы, коровы, кроты, гориллы, моржи, песцы, бобры, макаки, яки, козы, лемминги, полевки, кролики, муравьеды, ленивцы, летучие мыши, собаки, собаки, собаки, собаки.

– Трогать, гладить и кормить! – хохочут вокруг.

– Трогать, гладить и кормить! – звенят тонкими голосами.

– Трогать, трогать, трогать! – визжат и заливаются.

Устал бежать я, на скамейку сел. Глаза зажмурил, открыть боюсь. Руками в простыню вцепился, скрючился, сижу. Постепенно стихло все. Глаз приоткрыл: нет никого. И только ноги голой что-то коснулось. Опустил глаза: хвост черный на ноге лежит. Собака рядом сидит большая черная. Подняла собака голову и смотрит на меня. Глаза тоже черные-черные и печальные до того, что захотелось выть мне и порвать себя самого в клочья. Понял я, что все мироустройство было хрупко-прехрупким и расшатывал-болтал его человек, но держалось оно кое-как, но вот последнего лори я погубил, я не углядел, и с последнего лори все началось и все повымерло. Так мне казалось, когда я смотрел в глаза собачьи мглистые, печальные, бездонные. И тогда завыл я, а собака вместе со мной, и выли мы долго, до самого рассвета, пока за мной не приехали люди белые и не увезли куда-то за город, где стены серым крашенные, кровати металлические, а люди эти белые ходят туда-сюда спокойные, табаком да таблетками пахнут и тобой управляют.

И одно только и осталось со мной, что колыбельная матушкина:

Долго держали меня там, три месяца. Лечили-лечили. Лечили меня тяжело, все мерещилось мне зверье всякое – то в углу, то на потолке, то на кровати в ногах уляжется, то на грудь мне ляжет и мурчит-урчит-давит. А пока я в больнице лежал, Агния ушла от меня.

И вот в день один врачи сказали мне, что лучше мне уже и поправился я по-всякому, и отправили домой. Вернулся я в квартиру – пахнет. Серой, пером птичьим и пометом. Захожу в комнату, а там на диване сидит и на меня смотрит. Не моргает. Глазюки желтые, зрачки-точки. Так Антоша у меня появился. Не дано всем видеть Антошу, как не дано видеть ни алконостов, ни аспидов, ни вултанок, а мне дано и послано мне это к тому, что я загубил всех тварей. Но тебе я, девица, поясню, что Антоша – черный ворон с собачьими лапами. Не стал я ни удивляться, ни прогонять его. Понял сразу, что Антоша со мной останется и что Георгий Петрович, врач мой, не долечил меня и не всех зверей спровадить смог. Пожалел я только Георгия Петровича, который светился прямо, когда выписывали меня, такой я выходил посвежевший, и все тесты так хорошо заполнил, и на вопросы ответил как надо. Пожалел я в душе Георгия Петровича и спасибо сказал, что Антошу он мне оставил, чтобы был не один я, ведь Агния ко мне не вернется, не вернется, не вернется.

А зверинцы все забрали у меня, да и слава богу, не пошел бы в зверинцы я больше, а Елисеич добрый пособие назначил – каждую неделю мне деньги привозят и еды мешок. А большего мне и не надо. Да забрал я с собой животин непригодных из моих зоопарков бывших – их Елисеич убрать куда-то хотел, потому что кто кусался из них, кто ругательствами плевался.

Стал Антоша на кресле у меня в углу спать да везде со мной летать. И дней через десять к собаке отвел. Вот это было как.

Почувствовал к ночи я томление страшное. Будто расцарапывает кто-то тонким ноготком мне грудь изнутри и ноготок этот тонкий, прозрачный сам меня скребет и сам от этого гнется, а я чувствую и больное от царапанья, и больное этого ноготка, который все гнется, гнется, гнется.

Сбросил я одеяло, рукой махнул, кружка на пол полетела, красные ядрышки на ней так и посыпались, как вишня. Натянул я пальто свое, туфли быстро начистил и выскочил за дверь. Антоша впереди летит, путь показывает. Зашагал быстро-быстро в сторону реки Фонтанки, Антоша летит, крыльями машет, старается. Я спешу, слышу: то ли воет там впереди что-то, то ли скулит.

Блестит Фонтанка, переворачивает волны черным, льется-бьется, да только камень ее держит ладонями глыбяными, не пускает. Белым мелькают льдинки, островки маленькие, несутся, сталкиваются. Остановился, дышу, отдышаться не могу. Антоша на ограду приземлился. Через Фонтанку на стене буквы рыжим светятся, написано: «Продукты». И бегут буквы рядом, переливаются разноцветно. Написано: «Круглосуточно». А дальше: «Покупай колбасу со скидкой». Понял я все и в магазин направился.

Вышел я из магазина, колбасы куриной целый батон купил. Понял, что зовет нас та собака черная утренняя, которая со мной выла перед тем, как меня забрали люди белые. Выла она от голода, а я колбасы ей купил и нес теперь. Остановился. Прислушался. Опять слышу я скулеж, да не пойму где, но тут ветер подул слабый-слабый, Антоша вперед полетел и направил меня. Понял я наконец, куда колбасу нести нужно. Пошел быстро вдоль домов высоких каменных, в некоторых домах все спят тихо-тихо и в окнах не светится ничего, а у некоторых двери нараспашку, людей видимо-невидимо, гремит из здания громко и музыка стучит-звенит, люди хохочут, в руках стаканы да бутылки держат и тянут из трубочек белых что-то. Я все мимо иду, Антоша рядом – то летит, то на плечо мне присаживается. Скулеж все громче слышу.

Сейчас, девица, пришло время огласить.

– Мне жалко, что я не зверь!

– Мне жалко, что я не зверь!

– Мне жалко, что я не зверь!

А потом, девица, Антоша мне путь показал, и в одном проулке каменном встретил я ту собаку, накормил я ее, напоил. А больше никогда я ее и не видел. Это потом я понял, что не кормить мне ее надо было, а наоборот, наоборот.

Сам я потом на дачу свою переехал жить, тихо у меня там, хорошо. Но приезжаю я в город каменный все равно, потому что мне теперь надо у Владимирской церкви события оглашать и бесов разгонять. Другого мне теперь нельзя делать. На машине мне тоже ездить нельзя, но я езжу все равно, аккуратно езжу, никто меня не останавливает и не штрафует, хороший я водитель, аккуратно езжу.

Езжу я еще сюда потому, что надеюсь еще раз собачку встретить, и тогда уже, тогда… Надо встретить, надо.

А про Таисию Михайловну узнал я потом, что одна из зверушек экзотических покусала ее, да больна та зверушка была не только вирусом, но и бешенством обыкновенным. И померла Таисия Михайловна, не смогла сама себя спасти, испустила дух в страшных мучениях.

Вот так, девица.

Мир поник, а мы затихли.

Ты, девица, иди, а мне огласить надо важное. Иди, иди.

– Соловьи, куропатки, скворцы, совы, соколы, перепела, аисты, галки, грачи, жаворонки, зарянки, стрижи, снегири, синицы, лебеди, коршуны, воробьи, горлицы, сойки, трясогузки, тетеревы, канарейки, сороки, свиристели, цапли, чибисы, щеглы, чижи, иволги, удоды, дрозды, крапивники, голуби, филины, чайки, кукушки, коростели, беркуты, журавли, выпи, глухари, дятлы, вороны.

Иди, девица, иди.