Что ж, столько всего написал, а про зонтики – ни слова. Найдут мой дневник какие-нибудь потомки через пару сотен лет и так и не узнают, что Костик в далеком 2017 году собирал зонтики. И собрал их так много, что забил ими два шкафа. «Что за хрень?» – спросит потомок. Поэтому я вынужден все пояснить. Потому что моя коллекция – это не просто определенное количество хлама. Это большая энциклопедия человеческих предательств. Ага, ничего не понятно. Да, начну издалека.
Хоть экологи и предвещали нам кардинально другой климат и что у нас будет жара по полгода, никаких перемен мы тут не наблюдаем. Да и наверное, не ждем. Хоть снова динозавры будут ходить по планете, а в Питере погода не изменится. Точнее, так: погода меняется, но не в сторону тепла. А в сторону еще большей непредсказуемости и дождливости. Но я, не знаю сам почему, с детства в дождливую погоду себя всегда чувствовал лучше. Спокойнее. Словно дождь, туман, серость смывают все, что я в себе не люблю. Неуверенность, страх насмешек, недоверие к людям. Когда идет дождь, я будто сливаюсь с окружающей средой. Я как дерево, как гранитный камень в теле набережной, как пыльное стекло в доходном доме на Невском. Я никогда не хотел быть на виду и всегда это ненавидел. Поэтому питерская серость – моя броня и защита. Многие не любят серый цвет. Я люблю. Мне нравится серая одежда Петербурга.
Когда я приношу зонтик домой, то сначала раскрываю его и оцениваю основные повреждения. Как правило, сломаны одна или две спицы, на профессиональном сленге это означает «выпадение заклепки из шарнирного соединения тяг и спиц». Пустяковое повреждение, легкая рана. Я мою его в ванной и ставлю сушиться. А потом приступаю к ремонту.
Чаще всего дело в заклепке, которая соединяет части спиц. От нагрузки при ветре края заклепки разгибаются, она выпадает и теряется. Я ремонтирую зонт с помощью самодельной заклепки из медной проволоки. Это вполне надежный способ ремонта, я проверял.
Так что дожди льют, льют, льют и льют. И зонтик в нашем городе по-прежнему главный расходный материал. Зонтик помогает людям, укрывает их от дождя, держит удар, когда дует ледяной ветер, но человек бросает его при первой возможности, как только бедный зонтик самую малость ломается. Всегда же можно купить новый, да? После каждого мало-мальского дождя я вижу десятки помятых, брошенных на произвол судьбы зонтиков, которые валяются по всему городу: на тротуаре, скамейках, в палисадниках и просто в урнах. И вот после дождя выхожу я и собираю их, обманутых и брошенных.
Нет, я не из тех, кто будет часами ныть о том, как его обидели. Я вообще не особо люблю нытье. Но предательство – это особая тема. Потому что оно бьет всегда внезапно и по самому больному месту. Поэтому я никогда особо и не стремился завести друзей. Если тебя еще в детстве кинули самые близкие люди, например родители, то чего ждать от кого-то менее близкого? Подпустишь вот так к себе и… Дружба-хренужба. Но когда я был мелкий, я, конечно, так не рассуждал, поэтому во втором классе у меня появился хороший (ха!) друг (хе!) – Коля Рубаков.
Перед тем как делать заклепку, нужно продеть проволоку через отверстие в тяге и проверить, чтобы она легко ходила. Туда-сюда. Если туго, немного уменьшаю диаметр с помощью наждачной бумаги. Потом завожу спицу в прорезь тяги и вставляю подготовленную проволоку с головкой.
Дружили мы с ним весь первый и весь второй класс, я тогда был наивный, как котенок несмышленый, думал, что один учебник «Родной речи» на двоих, пихание друг друга локтями и коленками тайком от учительницы и совместные поделки в кружке по природоведению делают людей настоящими друзьями. В кружке мы с этим Колей долгое время после уроков делали подробный макет нашей планеты. Модель была чуть побольше мяча, и на ней мы отмечали все детально: где какие страны, главные горы, основные моря, все океаны. Как-то меня тогда это все завораживало: и то, что планета огромная, и то, что в ней столько всего разного, все эти звери, птицы, леса, поля, вулканы, пустыни. И вообще я был тогда сильно увлечен природой, книги читал про нее, особенно любил большую детскую энциклопедию по природоведению. Там про все было: от инфузории-туфельки до размножения ламантинов, от органов обоняния бабочки до видов человекообразных обезьян.
Потом я упал с велосипеда и сломал ногу. Казалось бы, кто не ломал что-нибудь себе в детстве. Но вот именно мне не повезло – я пролежал в больнице полтора месяца, и нога не срослась правильно. Ногу снова ломали, снова гипсовали, делали какие-то хитрые манипуляции, я пролежал еще два месяца.
Откусываю лишнюю часть бокорезами. Остается только прижать созданную головку к наковальне и легкими ударами по краям расплющить проволоку до образования головки. Вуаля – шарнир зонтика отремонтирован.
Когда я наконец вернулся в класс, прошло полгода. Первое время я сильно хромал. Коля Рубаков уже дружил с другим мальчиком, оказалось, что в этом возрасте дружба долго не держится. Ну или дело не в возрасте, а просто Коля был хреновый друг. Сложно сказать, в какой момент началось это отстранение одноклассников от меня и меня от них. Я вроде вернулся в тот же класс, вроде там были те же ребята. Но за это время у них создался какой-то свой мир, в который я не смог попасть. Не мог бегать со всеми на переменках, играть в стеночки, поддавки и в футбол. Своей хромотой я как-то всем стал мешать. Словно у меня резьба какая-то другая. И Коля на меня забил. Ну и главное, что хотел я дальше с ним мастерить наш макет Земли, который никак не мог найти. Долго его спрашивал и не мог добиться ответа. Он говорил, что не знает, отмахивался. В общем, потерял к нашему совместному, как сейчас сказали бы, «проекту» всякий интерес.
Иногда приходится перетягивать зонтики новой тканью, иногда – прикручивать новую ручку, иногда ремонтировать автоматический механизм-кнопку. И уже вылеченный зонтик я отношу в шкаф, в котором у меня все зонтики хранятся.
А потом как-то я вышел на перемену и увидел, как тем самым макетом мальчишки играют в футбол. Лупят со всей дури, он отлетает высоко, задевая плафон люстры на потолке. И Коля вместе с ними в этот футбол рубится, хохочет. На очередном ударе модель развалилась на две части, в разные стороны разлетелись бумага, картонные утесы и горы, деревца маленькие из проволоки и ваты, крохотные животные из пластилина. Я развернулся и ушел оттуда. А дома достал энциклопедию по биологии, выдрал из нее все листы, по одному. И выкинул в мусорное ведро. Нашло что-то на меня.
Хромать я, кстати, потом перестал.
Только вернулся от Марка Витальевича. Устал как собака. Хм, написал, и самому смешно. Ладно. Не буду об этом, слова развеиваются, а буквы остаются на бумаге, рукописи не горят, вот это все.
На чем я вчера остановился? А, макет Земли. Ну-ну. Такая вот мелодраматичная историйка. Я и сам теперь вспоминаю скорее с усмешкой. А что людям особо доверять не стоит – это да. Собаки в этом смысле надежнее. Но собак нет. Ладно.
Короче, просто анализирую для себя. Чтобы понять, откуда что. Похоже, вот тогда во мне это и поселилось. В те годы. Родители со своими закидонами, школа эта идиотская. Внутри у меня прижилось что-то вроде комка недоверия, который со временем разросся, и я его чувствую каждый день. Я даже название ему дал – скребун. И вот скребун мне с детства шуршит, нашептывает, ковыряет: никому нельзя верить. Ничто нельзя любить, и ни к чему нельзя привыкать. И планету эту нашу тоже любить нельзя, вместе со всей ее живностью, горами, лесами, озерами и морями идиотскими. Но тут я ему, конечно, долго не верил, планету все же снова полюбил, поэтому и волонтерил много, хотел помогать природе.
А потом все вот так накрылось.
Скребун восторжествовал. «Я же говорил, я же говорил» – так корябал внутри. Я и не пытался с ним спорить больше.
Нет, ну конечно, одно время я сидел на форумах, потом в группах всяких, переписывался с разными девушками. С кем-то встречался. Четыре раза было что-то похожее на отношения. Три раза я из этих отношений сбегал. Один раз сбегали от меня. По сути, все было похоже: сначала мне даже нравилось, а потом – как бы так объяснить, чтобы еще и самому понять. В общем, я всегда видел маленькое предательство, и это все переворачивало с ног на голову. Я сразу понимал, что в этом всем нет смысла. Одна не поддержала меня в споре с ее же подругой. Другая зачем-то все время заглядывала ненароком в мой телефон. Еще одна не смеялась над моими шутками. Ладно, ладно, последнее – это не предательство. У нее просто не было чувства юмора. Встречаться с человеком без чувства юмора очень тяжело.
Пару раз я приходил на свидания, но не дожидался и уходил. Скребун внутри меня ворчал и царапался – уходи, дурак, ничего у вас не получится. Я и уходил.
И только сломанные зонтики скребун одобрял.
Одну, ту, которая сбежала сама, недавно видел в автобусе. Мне тогда очень нравилась ее крохотная сережка на носу справа – маленький прозрачный камушек. Если на него под нужным углом падал свет, он мог стрельнуть ярким огоньком прямо в глаз. Нос у нее был вздернутый, маленький, очень аккуратный, а волосы русые, прямые, длинные, подстриженные словно по линейке. Я стоял недалеко, но она меня не видела, поэтому рассмотрел ее украдкой. Все так и сохранилось. Маленький нос, прямые волосы, линейка. Камушек в носу. Только он уже не стрелял светом никуда. Теперь это была маленькая черная точка. И все.
Неудачная попытка номер… Сколько? Я сбился со счета.
Сегодня я пошел в кафе, где работает Катя, чтобы заказать что-нибудь и оставить побольше чаевых. Выбирал еду долго, потому что строчки прыгали перед глазами. Заказал что-то странное, какое-то перлотто, какое-то соевое рагу. Когда я волнуюсь, я вижу все словно в замедленной съемке. Вот тянется Катина рука, забирает меню, вот Катя приносит стакан воды, вот тарелка с едой опускается на стол. Что она говорит, я не понимаю, все как под водой, слов не разобрать. Слишком близкий контакт, кажется, меня разомкнуло, выпала заклепка, потерялась. Рукав Катиной джинсовой рубашки завернут по локоть, локон выбился из прически, в стеклянной брошке-кузнечике отражается сахарница. Веснушки ее показались огненными, а кожа очень белой.
Никогда я, в общем-то, и не надеялся, что с ней у нас что-то будет. Катя – это просто мечта. Но именно Катя мне кажется человеком, который не способен на предательство. Даже скребун молчит. Даже ему она, похоже, понравилась.
Не смог поесть. Оставил деньги за еду, чаевые и убежал.
Сегодня, как обычно, пока чинил зонтик, слушал подкаст про устройство всяких механизмов и машин. Сейчас подкастов развелось очень много, и по большей части это все напрасная болтовня, еще хуже «смол-токов». Но я нашел полезный, к ведущему приходят совершенно разные специалисты и рассказывают об устройстве всего: от дверного замка до двигателя самолета. До сих пор они почему-то не сделали подкаст про зонтичные механизмы, очень жду.
Я и на работу год назад устроился, со всякими такими ремонтами связанную. Надо же было кем-то работать. Мне, в принципе, было все равно, лишь бы с людьми особо не общаться. Ну не то чтобы искал – просто объявление увидел, и меня взяли. В торговом центре нужен был человек, который будет всякую такую мелочь чинить. Молнии на сумках, колесики на чемоданах, ножи-ножницы наточить, ремонт очков, ну и ремонт зонтов, конечно. Предметный мир человека, как оказалось, рассыпается на части в любое время – не важно, есть в нем млекопитающие или нет. Каждый день приносят: оторвалось, отклеилось, выпало, не едет, не открывается, открывается, застревает, заедает, скрипит, отваливается, не работает, не работает, не работает. Рядом мой коллега обувь чинит, он же заказы принимает, мне и общаться почти не надо ни с кем. Жаль только, радио Жора слушает с утра до вечера. Так что болтовня этой Тани Белки со мной регулярно.
Зонтики, кстати, приносят реже всего. Поэтому чиню я в основном те, что нахожу.
Зонтики в моей коллекции самые разные, сейчас их у меня триста тридцать одна штука. Автоматические и простые, которые нужно раскрывать. Длинные зонты-трости и крохотные, которые надо много раз сложить, такие удобно носить в женской сумочке. Есть зонтики большие, под которыми могут спрятаться несколько человек, а есть маленькие, исключительно для одного. Есть строгие взрослые зонтики, есть смешные детские. И конечно, у меня есть зонтики самых разных расцветок и с самыми разными рисунками. Однотонные, черные, белые, серые, красные, в крапинку и цветочек, полосатые и клетчатые, с изображением Питера и Суздаля, Владивостока и Казани, с надписями Paris, London и Cuba, с фруктами, китайскими драконами, пизанскими башнями и колизеями, японскими самураями, горными вершинами, морскими волнами, островами и пустынями, орхидеями, тюльпанами и сиренью, флагами всех стран, с облаками внутри, со звездным небом внутри, со стихами внутри, с рыбами, птицами, ящерицами, дельфинами, волками, жирафами, слонами, собаками, кошками.
Иногда мне кажется, что зонтики могут рассказать о мире больше, чем сам человек.
«А вы знаете, что завтра Вселенная будет еще больше?». Такая запись в ее записной книжке.
Я ничего не написал про одного человека, которому я доверяю. Это Соня. Не у каждого есть такая сестра. Только мы с ней до сих пор не разговариваем, и от этого очень хреново.
Сегодня в час пик волной толпы меня принесло к Кате совсем близко. Я держался за поручень, и моя рука непроизвольно касалась ее руки. Я пытался запомнить все как можно отчетливее: запах (что-то цитрусовое и еще словно чай с бергамотом, и сладким шампунем пахли волосы), сережка в виде птички, шарф – прохладное облако, веснушки на тонких пальцах. Вагон трясло и шатало, мы ехали по самой короткой ветке, тоже рыжей, но зато от начала до конца – до станции «Спасская». И вот поезд трясся-трясся и остановился между «Лиговским» и «Достоевской». И все застыло. Тишина наступила неожиданная. Только слышно было, как у парня рядом в наушнике что-то бешено скрипит и бьется. Тогда она подняла глаза от книги и посмотрела на себя в отражение стекла напротив. Я тоже поглядел в это отражение. Я хотел по привычке опустить взгляд, спрятаться, исчезнуть, но неожиданно для самого себя продолжил смотреть. И на мгновение мы встретились взглядами. Сердце не остановилось, не стало страшно, или дико, или грустно, замолк на полушепоте скребун. На две секунды, такие короткие и долгие, наступило глубокое спокойствие. Как в детстве, когда я еще не сломал ногу и садился за парту приклеивать пластилинового тигра к картонной модели мира. Через мгновение Катя снова опустила взгляд в электронную книгу.
Поезд поехал дальше.