– Давайте сейчас перерыв, потом прогоним в последний раз и расходимся.

– Мы за кофе спустимся.

– Ребят, мне захватите. Просто черный, обычный.

– Оки.

– Нет, вот что самое удивительное. Огромный, бескрайний мир. Невероятно интересный. Моря, океаны, горы, тундры, тайга, тропические леса, странные, удивительные животные: муравьед, носорог, жираф, коала, косатка. Красная панда. Ты видел красную панду?

– Я и обычную-то не успел посмотреть.

– Человек ничего не замечает. Видит только себя. Только свое отражение в зеркале.

– Просто человеческая жизнь очень короткая. Он не успевает.

– Не успевает увидеть, какой мир красивый?

– Да ничего не успевает. Только пошел в первый класс – уже в зеркале сорокапятилетний усталый мужик. А ты говоришь – муравьед.

– «Курыбыр дарамур, дыньдири, слакатырь пакарадагу, ды кы чири кири кири».

– А ты замечал, как много в доэпидемных нон-фикшен книгах обезьян?

– Каких обезьян?

– Да любых. Шимпанзе, скорее всего. Они самые обучаемые. Всегда есть фраза: «ученые проводили эксперимент на группе обезьян…», и понеслось. Больше всего я люблю историю про то, как сначала обезьянам давали шпинат и у них повышался уровень дофамина.

– «Курыбыр дарамур, дыньдири, слакатырь пакарадагу, ды кы чири кири кири».

– Потом им стали давать сок – дофамин тоже повысился. Потом, когда им стали давать сок каждый день, уровень дофамина стал падать. Потому что обезьяны привыкли к хорошему и стали принимать его как должное. И когда ученые снова дали им шпинат, то обезьяны пришли в ярость и стали швырять этим шпинатом в ученых. Представляешь себе картину? Идите на хрен, дурацкие ученые, со своим шпинатом!

– Могу понять обезьян. Шпинат действительно отвратительный на вкус.

– Зато полезный. Уж получше твоего португальского портвейна.

– Ты мне про португальский портвейн такое не говори.

– Травой, Светочка, очень тяжело питаться. Хилеешь, зеленеешь.

– «Курыбыр дарамур, дыньдири, слакатырь пакарадагу, ды кы чири кири кири».

– То-то ты на своих пиццах не позеленел.

– Ребят, опять вы за старое.

– Просто спор.

– Зачем постоянно спорить?

– Такие стихии. Огонь, вода.

– Песок, бетон.

– Вообще, дофамин – мой любимый гормон.

– Мне больше нравится окситоцин. Он при объятиях вырабатывается. Нам всем надо больше обниматься.

– Поздно уже обниматься.

– И быть добрее.

– Поздно быть добрее.

– Добрее никогда не поздно.

– А шимпанзе, говорят, вымерли последними.

– Ну, крашу стены, как обычно. А что – хорошая работа. И стабильная. Кстати, интересное: недавно нашу бригаду пригласили делать ремонт в психбольнице. Меня отправили в одну небольшую палату. Так вот, захожу я туда, а там на стене, от пола до потолка, рисунки. Короче, в этой палате лежал какой-то то ли бизнесмен, то ли бандит, поэтому пациенту, видимо, ничего не запрещалось. Один из санитаров сказал, что врач, который его лечил, даже поощрял эти художества, из терапевтических соображений. Я зашел, хотел сразу приняться за дело, краска уже была разведена. Но решил все-таки взглянуть на рисунки и в итоге рассматривал их полчаса. Короче, что-то такое зацепило в них. С одной стороны, как живопись Миро вперемешку с детскими рисунками. Множество деталек, кружочков, фигурок, червячков… Да что я рассказываю, я это все сфотографировал, вот можно посмотреть. Видите, рваные такие линии… буйная штриховка… фломастерные вихри.

– Какое-то безумие.

– Он в психушке стены красил, еще бы было не безумие.

– Да не в этом дело. Посмотрите, как это круто сделано.

– Вообще да. Тут вот такая птица с лапами… То ли волчьими, то ли собачьими… Не разберешь…

– А здесь, видите, нарисованы белки, ежи, мыши, вот, смотрите, длинная растрепанная какая-то лиса, а тут целая стая попугаев всех цветов… Мартышка… Коза. И в центре, видите, какой-то зверек небольшой глазастый – то ли мышь, то ли тушканчик.

– Похоже на лемура.

– Да, может, и лемур. Эти рисунки такие неловкие, шаткие, непохоже, что этот человек вообще умел рисовать.

– Наскальная живопись.

– Типа того. Но, как это называется… обаяние простоты? Хотя дело даже не в этом. Это похоже на лучшие образцы примитивизма, мир без фальши. Такая душа мира. Но без этого пошлого пафоса «анима мунди» и тэ дэ. Душа эта, если она есть такая, одна на всех, давно искалечена, искривлена, побита. И тут вот, в этих рисунках, эта душа вся передо мной. Ворона с кривым клювом. Тигр на трех лапах. Заяц с поломанным ухом. Павлин с поредевшим хвостом.

– Так, ребята, возвращаемся. Последний прогон, и расходимся. Кто первый предмет?

– А кофе мне принесли?

– Принесли.

– Вот спасибо!

– Так, кто первый предмет?

– Я.

– Ага, пуговица. Начинай.

– Я, Пуговица Ивановна Артамонова, приглашена сюда, к вам, уважаемые зрители, чтобы рассказать свою историю. История моя совсем простая, да и я простая – четыре дырочки, цвет темно-зеленый, всю жизнь прослужила на кофточке (состав: шестьдесят процентов полиэстер, сорок процентов шерсть) одной женщины, под конец жизни была списана в шкатулку со швейными принадлежностями и нахожусь там по сей день, со мной также находятся катушки ниток, белая, черная, красная, синяя… забыла, какая там еще?

– Зеленая.

– …зеленая, а также пуговицы: большая красная, большая серебристая потертая, маленькая черная, ну, в общем, долго перечислять, сколько нас, пуговиц, там лежит, но мы не жалуемся, нам, пуговицам, спокойно и хорошо, и главное – нет рядом никаких иголок, а то, знаете, я слышала, что иголки злые и колкие… А, что? Что бы я сделала, если бы стала человеком? Не знаю. Наверное, я бы поехала к морю. Кофту, на которой я работала пуговицей, никогда не брали к морю, слишком теплая была. Я бы поехала к морю. Да, поехала бы к морю.

– Отлично, спасибо! Дальше. Кто следующий?

– Я. Привет… Я бублик. Смешно звучит, понимаю. Слово само такое. Круглое, нелепое. И сам я будто бы несущественный. Пустота внутри. Но и у меня есть чувства. Точнее, одно чувство – чувство достоинства. Поэтому я не участвовал ни в каких склоках – ни в пакете, ни на кухне в вазочке, когда нас туда выложили. Потом вазочку на полку поставили, я ночью выкатился и спрятался за пакетом с киноа. Это такая зерновая культура, ее покупают, чтобы вести здоровый образ жизни. А потом обычно про нее забывают и едят картошку. Поэтому я удачно спрятался за киноа. Можно год там сидеть теперь. Наблюдать. Я люблю наблюдать. Видно, правда, не очень хорошо – только кусочек плиты с чайником. И еще сахарницу… Петь, ну я решил, в общем, что буду вот так бубнить. Нормально же?

– Нормально.

– Ага. На чем там…

– «И еще сахарницу».

– Точно. И еще сахарницу. А со временем я только лучше стал. Затвердел. А что плесень на макушке – так это там совсем немного. Даже идет мне, я считаю. Главное, что сижу и сижу. Всех съели давно. А я наблюдаю. По ночам тишина. Только в батареях вода булькает иногда. Что бы я сделал, если бы стал человеком? Я бы устроился работать на подъемный кран. Самый высокий. А по выходным я бы ходил по музеям и смотрел, смотрел, смотрел, смотрел.

– Отлично, спасибо! Дальше. Кто следующий?

– Всем привет! Я барабан. У меня все хорошо. Даже прекрасно. Ну да, били. И сейчас бьют иногда. Но ведь и уважают. Ценят. Спина, конечно, уже ни к черту. Но я все равно рад. Я нужен. А это самое главное. Главное, когда ты кому-то нужен. А так, что рассказать. В оркестре долго работал. Точнее, служил. Мы в театре выступали всегда. В оркестровой яме хорошо. Потом в цирке служил. Ну, в цирковом оркестре. Зверями пахло сильно. Тяжело. Но все равно я был рад! Я был нужен. Без меня у них бы ничего не получилось, ну, в оркестре. А потом списали меня. Прохудился немного. Я уж думал, что все. Конец. Никому не нужен. Но тут – счастье какое – добрые руки ко мне протянулись, отнесли меня куда-то и починили. Теперь снова в строю! Правда, я теперь у ребенка одного служу. Он в меня нечасто бьет. Но может, оно и к лучшему. Что бы я сделал, если бы стал человеком? Я бы в библиотеку пошел работать. Там тишина.

– Та-а-а-ак. Дальше.

– Я ножик. Ну и житуха у меня была! Ты не смотри, что я складной. Я такого повидал. Куда меня только не брали – походы, горы, леса, моря, закаты, восходы, самолеты. Вот в аэропорту-то и преломилась судьба. Этот на таможенном осмотре говорит: длина лезвия вашего ножика больше пяти сантиметров. На борт нельзя. Так и расстался со мной мой человек. Только рукой махнул на прощание. Бросил меня, считай. Ну да ладно. Повалялся я там в ящике с другими вещами, которым нельзя на борт. И меня забрал другой человек. Этот меня в бардачок машины бросил. Теперь езжу с ним. Туда-сюда. То одни дела, то другие. Не, ну да, редко из бардачка меня достают. Ну а тебе-то что? Больше всех надо? Чего прицепился. Что бы я сделал, если бы стал человеком? Я бы купил гитару и стал бы на ней играть, а еще сочинять и петь песни. Я много слышу песен по радио, когда еду в бардачке. Песни эти простые и без души. А я бы сочинял такие, что все бы плакали. Рыдали бы прямо. Да. Вот такие песни я бы сочинял.

– Отлично, но можно еще такой нервности добавить, неустойчивости, что ли.

– Добавлю.

– Кто остался?

– Я.

– Начинай.

– Я – хрусталик от люстры. Прозрачность. Прозрачность. Прозрачность. Я и мои браться и сестры. Нас много. Мы – одно целое. Мы бываем: призмы – вытянутые многогранные стеклянные элементы; листочки – плоские элементы в виде листьев; бусины – шарообразные элементы, которые иногда нанизывают в цепочку. И другие разные. Я – капля, каплевидная подвеска. А вечером включают свет! И тогда мы сияем. Это красиво. Сверху все видно. Люди преимущественно спят или едят. Еще вздыхают. Много вздыхают. И говорят: «Я устал, я устал, как я устал». Что бы я сделала, если бы стала человеком? Я не хотела бы стать человеком. Жить человеком слишком тяжело. Никакой прозрачности. Никакого сияния. А свет? Свет, может быть, вообще никогда не включится. Нет, нет, нет. Нет.