Стемнело, и Большая северная дорога А1, самая пустынная из автомагистралей Европы, выглядела так, словно о ней забыли. Время от времени в темноте вырисовывался огромный грузовик «Бритиш роудуэйс»: водитель вежливо переключал свет фар с дальнего на ближний и приветственно вскидывал руку; тишину нарушал нарастающий рокот трудяги-дизеля – и дорога снова погружалась в темноту. Оставался только мягкий шорох шин, черная лента автострады и огни «ягуара», призрачные, гипнотические, прорезающие мрак.

Одиночество и сон, сон и одиночество. Враги и спутники человека за рулем. Один так и норовит поддавить педаль газа, другой, притаившийся и настороженный, дожидается своего шанса проскользнуть за баранку и взять управление на себя. Я хорошо знал обоих – и опасался.

Но в ту ночь я обошелся без них. Им не досталось места. Мне хватало и других пассажиров. Рядом сидела Стелла – смеющиеся глаза и печальное сердце; Стелла, умершая в немецком концентрационном лагере. На заднем сиденье – Ники, золотой парень, или Пассьер, так и не вернувшийся в свои напоенные солнцем виноградники в Систероне. Нет места для сна и одиночества? Если втиснуть инженера Таффи с его вечными жалобами на что-то и вице-адмирала Старра с его кустистыми бровями, то и мне самому придется потесниться.

Я взглянул на часы на приборной доске.

Два часа ночи; девять часов, с тех пор как я выехал из Инвернесса и только раз остановился заправиться. Я поймал себя на том, что проголодался.

Через пару миль за плотной завесой мороси замигал яркий неоновый свет. Придорожная закусочная. Я свернул с шоссе на стоянку, припарковался рядом с тяжелыми грузовиками и, прихрамывая, вошел.

Заведение было шумное, веселое и заполненное примерно наполовину. Я взял бекон, сосиски и яичницу и направился к свободному столику у окна.

Перекусив, я закурил сигарету и уставился в окно, за которым лил дождь. Время от времени с автострады доносился шум проезжающего грузовика или ночного автобуса.

Большая северная дорога. Прелюдия перед самыми важными событиями моей жизни: долгими летними каникулами в Италии, на отцовском корабле, Оксфорд и юридический факультет, королевские военно-морские казармы, Портсмут. Я подумал о том, что тогда во всем этом была какая-то неопределенность. Как и в этот раз. Но тогда меня переполняли волнение и предвкушение чего-то нового. Теперь – сомнения, недоумение, дурные предчувствия и тлеющая злость.

Я снова вытащил телеграмму от Ники.

ТОЛЬКО ХОРОШИЕ ЛЮДИ УМИРАЮТ МОЛОДЫМИ ТЧК АЛЛИЛУЙЯ ТЧК ДЬЯВОЛ СВОИХ НЕ БРОСАЕТ ТЧК НЫНЕ УСПЕШНЫЙ ВЛАДЕЛЕЦ НЕФТЯНЫХ СКВАЖИН ТЧК ОСТАНОВИЛСЯ В САВОЕ С ПРОЧИМИ МИЛЛИОНЕРАМИ ТЧК RRR НИККИ

Я сунул телеграмму в карман. Кодовый знак спецслужбы – «Где встретимся?». Я телеграфировал в ответ:

УВИДИМСЯ В САВОЕ СРЕДА 7 ВЕЧЕРА.

Я и теперь еще не знал, зачем это сделал. Так было надо. В моей жизни осталось одно незаконченное дело, под которым следовало подвести черту. Смелость, страх, любопытство, гнев – все это было ни при чем. Я просто должен был это сделать.

Я расплатился по счету, сел в «ягуар», выехал на шоссе А1, дал газу и покатил дальше.

Кое-что в телеграмме сбивало с толку. Фразу насчет дьявола – «дьявол своих не бросает» – он позаимствовал у меня, это понятно. Он видел огненный взрыв с расколотой сталью и горящим маслом, когда планирующая бомба с «хейнкеля» попала точно в машинное отделение F149. У меня не было ни одного шанса остаться в живых, сказал хирург, но подлатал меня неплохо – починил сломанную ногу и искореженную руку.

Но остальное я не понял. Слишком дружелюбный тон. Слишком дружелюбный для человека, который, когда мы расставались в последний раз – за пять минут до взрыва, – стоял на пустынном тосканском холме под прицелом моего служебного кольта. Я как будто видел его сейчас: гаснущий гнев в глазах, недоверие, изумление, бесстрастная маска лица. Я стоял там, безуспешно пытаясь вызвать в себе ненависть к нему и изо всех сил стараясь не возненавидеть себя. И это у меня тоже не получилось. Я и сейчас слышу его спокойный голос: «Не забывай, Мак, – я тебя разыщу».

Я вздохнул. А вот первая наша встреча получилась совсем не такой. Я щелкнул переключателем на приборной панели. 2:45. До Лондона двести миль. И до упора выжал педаль газа.

Мальта, 1943 год. Остров Креста Георга. Остров Веры, Надежды и Милосердия – три устаревших истребителя против свирепых воздушных флотов стран Оси. Мальта. Потрепанная столица Валетта и бухта Гранд-Харбор, пункт назначения немногих, особо удачливых торговых судов, быстроходных минных заградителей, дающих сорок и более узлов, подводных танкеров-заправщиков и бессмертного «Огайо».

Но в то весеннее утро война была очень далеко. И в штаб-квартире адмиралтейства, когда я пришел туда, было тихо, мирно и светло.

– Лейтенант Макиндо к адмиралу Старру? – повторил дежурный старшина. – По коридору, первая дверь налево, сэр. У него сейчас никого нет.

Я постучал и вошел. Большая, почти пустая комната, жалюзи на окнах, карты на стенах и доминирующая над всем этим массивная фигура человека, сидящего за единственным столом в комнате. Огромный – весом в двести пятьдесят фунтов, – с красным лицом и кустистыми бровями, вице-адмирал Старр стал легендой еще при жизни. Простецкое лицо с выражением, больше подходящим типичному фермеру, острый и быстрый, как рапира, ум и глубоко укоренившаяся нетерпимость к тем, кто понапрасну тратит время и слова.

Убрав в папку какие-то бумаги, он жестом пригласил меня сесть.

– Доброе утро, Макиндо. Вы выполнили данные вам инструкции?

– В точности, сэр, – осторожно ответил я. – Канонерская лодка Эф сто сорок девять полностью подготовлена. Вчера установлены дополнительные топливные баки, а также приемо-передающие устройства ближнего и дальнего действия. Заправлена топливом, обеспечена провизией – к выходу в море готова.

Он удовлетворенно кивнул:

– А команда?

– Самая лучшая, сэр. Люди опытные и абсолютно надежные.

– Хорошо. – Он поднялся. – Вечером свяжетесь с Равалло и получите от него последние инструкции.

– С Равалло, сэр?

– Майор Равалло, армия США. Лучший агент-разведчик и, пожалуй, лучшая сделка по ленд-лизу за все время. С этого момента он ваш непосредственный начальник.

Новость стала для меня неприятным сюрпризом.

– Должен ли я, сэр, понимать это…

– Таков приказ, – твердо сказал он и усмехнулся. – Равалло примет вас с распростертыми объятиями. Когда он в последний раз возвращался с Сицилии, ему пришлось проплыть последние две мили. Был очень недоволен.

– Совершенно верно, сэр. Мне встретиться с ним здесь?

Адмирал Старр откашлялся.

– Э-э-э, нет, не совсем. Майор Равалло – американец. – Он произнес это так, словно других объяснений не требовалось. – Вы найдете его в баре «Трианнон» в шесть часов.

– Выпей еще, Мак, – с настойчивостью гостеприимного хозяина предложил Ники Равалло. – Сегодня вечером это не будет лишним.

Майор Равалло, подумал я, имел бы большой успех в Голливуде. Темные взъерошенные волосы, голубые глаза в сеточке морщинок, темный загар, белые зубы и чудная форма, определенно пошитая по заказу, – прямо-таки карибский пират или второй д'Артаньян. На мой взгляд, лихой майор относился к войне чересчур легкомысленно, а кроме того, я все еще чувствовал себя уязвленным тем, что меня поставили под команду какого-то американца, который вдобавок ко всему с улыбкой отказался посвятить меня в детали предстоящей морской операции до выхода в море.

– Нет, спасибо, – сухо ответил я. – До сих пор я обходился без заправки алкоголем накануне операции и сейчас меняться не собираюсь.

Я понимал, что веду себя не лучшим образом, но не мог сдержаться.

– Смотри сам, Скотти. – Равалло ничуть не обиделся и сохранил позитивный настрой. – Старр говорит, что ты хорошо знаешь и итальянское побережье, и язык, да к тому же ты лучший штурман канонерской лодки. Это то, чего я и хочу. Идем.

Мы молча прошли к гавани по улицам с белыми стенами и также молча спустились в сгущающихся сумерках по крутому склону утеса. Там мы наняли дико[33], и нас отвезли к канонерской лодке F149, пришвартованной в дальнем конце бухты Анджело-Крик.

Уже на борту я познакомил его со своей командой – Таффи, Пассьером, Хильярдом, Джонсоном, Хиггинсом и Уилсоном, моим заместителем. Похоже, Равалло произвел на них благоприятное впечатление, а они – на него, хотя мне не пришлось по вкусу его бодрое предложение:

– Вот что, парни, зовите меня просто Ники.

Чего доброго, они начнут называть меня Сэмми, и я не уверен, что мне это понравится.

– Что еще за Пассьер? – спросил Равалло, когда мы снова остались одни. – На англосаксонское имя не похоже.

– Как и Равалло? – предположил я.

Он рассмеялся:

– Туше́. Но все-таки что он здесь делает?

– «Свободная Франция», – объяснил я. – На нашей стороне их тысячи – в основном на своих же кораблях. Он беженец из вишистской Франции, кавалер Военного креста и, пожалуй, лучший радист, с которым мне довелось поработать. Надеюсь, – добавил я любезным тоном, – вы не возражаете против присутствия на борту этого судна лиц, не являющихся гражданами Великобритании?

– Еще раз извини, – рассмеялся он. – Похоже, я сам на это напросился. – Он с сожалением провел ладонью по своим густым черным волосам и немного смущенно усмехнулся.

Впервые за весь вечер я в ответ улыбнулся.

Час спустя 149-я вышла из бухты Гранд-Харбор. Равалло был со мной в рулевой рубке и, устроившись на складном стуле, спокойно курил.

– Мы направляемся на Сицилию, Мак, – внезапно сообщил он. – Место встречи – в двух милях к северо-западу от мыса Пассеро. Договорились?

Я не ответил и повернулся к своим картам и таблицам.

– Уилсон, средняя скорость. Курс ноль-пять-ноль. Хильярд, Джонсон на вахте. Верно?

– Да, сэр.

Равалло торопливо поднялся:

– Эй, это что такое? Средняя скорость? Послушай, Мак, мы должны прийти на место минута в минуту. Ровно в полночь – не завтра утром. Когда я в прошлый раз возвращался с Сицилии, у меня это заняло четырнадцать часов. В том числе два часа вплавь, – с горечью добавил он.

Мы с Уилсоном посмотрели друг на друга и усмехнулись.

– Боюсь, шеф, у нас завелся сомневающийся. Сейчас мы с майором прогуляемся. Скажи Таффи, пусть откроет – только для демонстрации.

Демонстрация не заняла много времени и произвела нужный эффект. По ее окончании мы медленно прогулялись от носа до кормы и сели, прислонившись к пустым бомбосбрасывателям. Вид у Равалло был задумчивый, чуть ли не потрясенный.

Так случалось постоянно. Шум воды, гигантская носовая волна, сильнейшая, до дрожи в костях, вибрация и жуткий вой мощных авиадвигателей неизменно производили потрясающий эффект.

Первым молчание нарушил Равалло:

– Еще раз извини, Мак. – Он оживился и заговорил с юношеским восторгом. – Боже мой, на свете осталось не так уж много чудес, и это – одно из них. Сколько она выдает – узлов сорок, да? Сорок пять?

– Военная тайна, – с важным видом ответил я. – Если серьезно, то беспокоиться, по-моему, не о чем – в Средиземном море нас никто не догонит. И вот что, майор, как насчет дополнительной информации?

– Ники, – рассеянно поправил Равалло. – Да, Мак, так оно и есть. Все эти секретные распоряжения, они ведь отдаются не ради забавы, а продиктованы необходимостью. Знаешь, сколько агентов мы потеряли в этом году в Италии? Двадцать шесть. – Он стукнул кулаком по палубе – не сильно. Глаза его были спокойны, голос – ровный.

– Двадцать шесть, – эхом повторил за ним я. – Это невозможно.

В то время никто из нас не знал, что только в Голландии британцы потеряли в два раза больше людей. Все погибли.

Он, казалось, не слышал меня.

– Двое – потому что работа такая, рискованная. Еще с полдюжины – из-за разного рода утечек информации. Остальные… – Он махнул рукой. – Вот для чего и нужна эта лодка.

– Продолжай. – У меня проснулся интерес.

– Немецкие и итальянские станции радионаблюдения, – объяснил Равалло. – Почти вся информация передается по радио. Сообщения с довольно мощных передатчиков успешно перехватываются и противником, и нами. Несколько перекрестных пеленгов – и готово.

– Но ты так и не объяснил…

– Я как раз подхожу к этому. Идея в том, чтобы снабдить наших агентов слабыми передатчиками малой дальности, практически полевыми, что снижает риск обнаружения на девяносто процентов. Ваше судно будет находиться недалеко от берега – в двух-трех милях – и сможет принимать сообщения наших агентов на свой приемник малого радиуса действия и передавать их на базу. Старр говорит, что к концу года в строю будет шесть таких лодок.

– Ага! Ну вот, кое-что проясняется, – сказал я. – Мог бы и сам об этом подумать. Что ж, может сработать.

– Должно сработать, – поправил он. – Мы потеряли слишком много наших лучших агентов.

Мы посидели еще немного в дружелюбном молчании, выкурили по последней за день сигарете, затем Равалло выбросил за борт окурок и легко поднялся.

– Мак?

Я повернулся к нему.

– Не возражаешь, если я загляну в радиорубку?

– Конечно. Пожалуйста. Пассьер сейчас как раз ужинает.

Он ушел. Я посидел еще пару минут, размышляя над тем, о чем рассказал Равалло, а потом и сам отправился в каюту.

После ужина мы отправились в рулевую рубку. Я сменил Уилсона, который спустился вниз. Море было спокойным, как мельничный пруд, ночь – безлунной. Условия идеальные. Я посмотрел на часы – 11:00 вечера – и пожалел, что нельзя курить.

– Что будет на рандеву? – спросил я Равалло.

– Заберем агента, – коротко ответил он. – В районе Сиракуз в последнее время становится слишком жарко.

– Твой друг?

– Вроде того. В нашей работе иметь друзей – непозволительная роскошь. Слишком много в этой работе печального. Кроме того… – Он помолчал. – Стелла не поощряет… э-э-э… дружбу.

– Стелла? – Я бросил на него быстрый взгляд. – Ты имеешь в виду…

– Да, наш агент – женщина, – сдержанно сказал Ники. – Почему бы и нет? Она одна из лучших в своем деле и не вызывает подозрений. Парашютировалась два месяца назад.

Я обдумал его слова.

– На итальянском, надо полагать, говорит бегло?

– Было бы странно, если бы не говорила, – улыбнулся Ники. – Она родом из Ливорно.

– Итальянка! – поморщился я. – Ну, деньги, наверное, хорошие.

В два быстрых шага Равалло оказался рядом и схватил меня за плечо.

– Осторожно, Скотти, – негромко сказал он. – Следи за тем, что говоришь. Она натурализованная американка – такая же, как и я.

Я мысленно обругал себя, высвободил руку и криво усмехнулся:

– Похоже, у нас сегодня рекордный вечер по части извинений. Чертовски глупо с моей стороны. Ты ведь ничего не пропускаешь, да, Ники?

Мы провели на месте встречи около часа. Беспокойство нарастало. Я видел, что Ники встревожен и расстроен, что было не в его характере.

Шел второй час, когда издалека донесся ворчливый рокот небольшого подвесного мотора. Из темноты вынырнул и плавно скользнул вдоль борта двенадцатифутовый ялик с двумя темными фигурами на борту. Толчок, протянутые руки, и в следующую секунду ялик уже отошел в сторону, а на палубе, невольно дрожа от холода, стоял кто-то в брюках и ветровке.

– Ты опоздала, черт возьми. Намного, – сердито, но не повышая голоса, заговорил Равалло. – Сколько раз тебе говорить: нельзя, чтобы лодка долго ждала в чужих водах. Наверное, носик надо было попудрить?

– Извини, Ники, – взмолилась она. Голос у нее был теплый, мягкий и чуточку хрипловатый. – Джонни обнаружил течь в бензобаке, так что пришлось вернуться за…

– Успокойся! – прошептал я. – Потише.

– Послушай, Мак, – злился Ники, – это уже второй раз…

– Помолчи и послушай!

Теперь они тоже услышали – приглушенный, зловещий скрип.

– Течь в бензобаке – черта с два, – тихо, с горечью произнес я. – Хочешь сказать, он вернулся предупредить своих приятелей? Отведи ее в мою каюту, Ники, быстро.

Он взял ее за руку, но она вырвалась, схватила меня за лацкан и прошептала:

– Уходи как можно скорее. У немцев в гавани два быстроходных катера с хорошим вооружением. Они в постоянной готовности и…

– Отведи ее вниз. – Я отвел руку девушки. – И держи там.

Экипаж 149-й знал свое дело на отлично. Две-три негромкие команды – и, когда с правого и левого борта взлетели магниевые ракеты, канонерка уже неслась по воде со скоростью, близкой к двадцати узлам. Уилсон стоял за прожектором, орудийные расчеты заняли свои места.

Их было три. Три гребные лодки; и в каждой по три солдата – как мне показалось, немца – в спасательных жилетах и вооруженные до зубов. Выглядели они устрашающе, прямо-таки отчаянная абордажная команда. Но я знал – проблем с ними не возникнет.

Я на мгновение остановил двигатель, опустил стекло, крикнул экипажу, чтобы они укрылись, приказал Таффи дать полный ход и заложил полуоборот. Через двадцать секунд все было кончено. Короткий огонь из карабинов – несколько пуль попали в пуленепробиваемое стекло рулевой рубки, – пара разворотов на скорости в двадцать пять узлов, и три лодки перевернуты и затоплены. Мы остановились, выловили из воды двоих мокрых солдат – в штабе пленным всегда рады – и взяли курс на юго-запад, домой. Только тогда я понял, что Ники и Стелла все это время были со мной в рулевой рубке.

– По-моему, вам было сказано спуститься вниз, – рассердился я.

– Вот уж нет! – восхищенно заявил Ники. – Такое пропустить невозможно.

– Пожалуйста, сделайте, как я прошу. Вы здесь только мешаете, – холодно добавил я. – Хиггинс принесет вам кофе и сэндвичи.

Когда я присоединился к ним полчаса спустя, к кофе и сэндвичам они так и не прикоснулись. Стелла сидела на моей койке, и я впервые увидел ее по-настоящему. Даже резкий свет с потолка, даже заплаканные глаза и разводы от слез на щеках не испортили впечатления от безупречной красоты овала ее лица, смуглой, оливковой, кожи, небольшого аристократического носа, шелковистых черных, как вороново крыло, волос.

– Господи! – Я устало вздохнул. – Что на этот раз?

– Профессиональные разногласия, – коротко ответил Ники. Волосы у него были взъерошены даже больше, чем обычно. – Послушай, Мак, где-то произошел прокол. Утечка с базы практически невозможна. А раз так, то остается Стелла. Как-то где-то она в последние день-два допустила ошибку. Не иначе.

– Никакой ошибки не было, – прошептала она. – Клянусь тебе. Я нигде даже шага в сторону не сделала. Правда, Ники.

– Ладно, ладно, – сказал Ники устало. – Давай не будем больше об этом.

Мы и Ники вышли на палубу и остановились у фальшборта. Через минуту я повернулся к нему:

– Ники.

– Да?

– Ты ведь не подозреваешь ее всерьез?

Он медленно повернулся и посмотрел на меня:

– Скотти, как ты можешь быть таким чертовым глупцом? – В его голосе мне послышалась холодность и даже враждебность. Он отвернулся и спустился вниз. Я остался наедине со своими мыслями. Подумать было о чем.

– Как по-твоему, что насчет всего это думает адмирал Старр? – поинтересовался Ники.

Я допил свой бенедиктин, задумчиво поставил бокал на стол и улыбнулся. После восьми часов сна мы оба пребывали в гораздо лучшем расположении духа.

– Трудно сказать. Старик – стреляный воробей и слова лишнего не скажет. Полагаю, он в таком же неведении, как и мы.

– Вот и я примерно того же мнения. А вот и Стелла. – Он кивнул в сторону входных дверей «Трианнона» и помахал рукой.

Стелла определенно заслуживала внимания. В простом белом платье на пуговицах, без каких-либо украшений, она выглядела очаровательной и желанной.

Ники, должно быть, наблюдал за выражением моего лица.

– Хороша, правда, Мак?

Я медленно кивнул, но ничего не сказал.

– В такую трудно не влюбиться, – пробормотал он с полувопросительной улыбкой. – Даже ты, Мак…

– Возможно, – спокойно ответил я.

Ники посмотрел на меня со странным, загадочным выражением:

– Не надо, приятель, не надо. – Он ухмыльнулся. – Я уже говорил тебе, Мак, в таком деле, как наше, от этого только одни печали. Добрый вечер, Стелла. – Он улыбнулся ей и повернулся к бармену. – «Дюбонне» даме.

Несколько минут разговор шел практически ни о чем. Я закурил сигарету, посмотрел в зеркало за стойкой и неожиданно для себя спросил:

– Вы уже помирились?

– Да. – Стелла улыбнулась.

– Понятно. – Я потянулся ей за спину и убрал руку, которая – это я рассмотрел в зеркале – нежно пожимала руку Стеллы.

– Майор Равалло! – строго сказал я. – Не трогайте! В нашем деле от этого одни печали.

Они переглянулись, потом посмотрели на меня и рассмеялись.

Я вдруг почувствовал, что устал. Нет, меня не клонило в сон, я просто устал. Дождь прекратился, и луна старалась пробиться через мутную завесу туч. Часы показывали 4:15. До Лондона оставалось еще сто миль.

В моей памяти четко запечатлелись первая и последняя встречи с Ники. Годы между ними смешались в туманное пятно.

Мы трое – Стелла, Ники и я – очень сблизились друг с другом. С экипажем 149-й у нас сложилась отличная команда. Наша оперативная база трижды менялась – Палермо, Салерно, Неаполь. Одиннадцать раз мы высаживали их, поодиночке или вместе, на вражеском побережье и каждый раз подбирали потом без происшествий. Каждый в моей команде делал свою работу совершенно бескорыстно, что особенно проявилось в случаях с Уилсоном и Пассьером, которые дважды отказывались от повышения ради того, чтобы остаться в экипаже.

Но ближе к концу ситуация стала постепенно, но неуклонно меняться к худшему, и проявлялось это по-разному. Все реже и реже я замечал смех в глазах Стеллы. Она похудела, выглядела напряженной, временами – апатичной и подавленной. Не прошло и недели, а американские бомбардировщики «либерейторы» и британские «ланкастеры» уж дважды атаковали цели на территории ее родины, основываясь, насколько мне известно, на информации, предоставленной ею самой. Для нее это было, наверное, сущим адом.

Ники тоже изменился. Веселый, обходительный кавалер, каким он был на Мальте, превратился в необщительного и неулыбчивого молчуна. Конечно, это ведь была и его родина тоже. Возможно, дело было в Стелле, но я так не думаю. Пробыв некоторое время на Мальте, Ники последовал собственному совету и все чаще демонстрировал свое безразличие к ней. Едва ли не каждый их разговор заканчивался пререканием и ссорой.

Зимой 1943-го смешанный батальон рейнджеров и коммандос, опередив армию союзников, высадился на побережье в тихой бухте, выбранной командованием. Безопасность высадки гарантировали Ники и Стелла. Буквально через полчаса после того, как на берег сошел последний солдат, батальон был уничтожен в результате атаки танковой дивизии. Возможно, это было простое совпадение. Месяц спустя в руки немцев попала самая крупная за всю войну партия оружия и боеприпасов. Ожидавший поставку партизанский отряд был уничтожен – полностью. Это тоже могло быть совпадением, но совпадением нельзя объяснить то, как враг сумел получить правильные сигналы опознавания и согласованную последовательность запуска сигнальных маркеров.

Наконец, в конце весны недалеко от Чивитавеккьи на побережье высадились восемь агентов. Три ночи мы ждали радиосигналов. Они так и не вышли на связь. Что с ними случилось, было понятно без слов.

На шоссе А1 уже начинало светать, но на моем настроении это никак не сказывалось. На сердце было так же тяжело, как и в тот жаркий летний полдень, когда я направлялся в штаб адмирала Старра в Неаполе. Я знал, по крайней мере подсознательно, почему он послал за мной.

Адмирал тоже изменился и выглядел еще более уставшим, чем раньше, а на его лице появились новые морщины. И он был предельно откровенен.

– «Предательство» – мерзкое слово, Макиндо. – Он тяжело вздохнул. – Пришло время его произнести. Каждый месяц тысячи британских и американских парней погибают и становятся инвалидами. Нам придется снять лайковые перчатки. Согласен?

Я молча кивнул.

– У нас нет доказательств, – с горечью продолжал он. – Ни одного. Но вот что я знаю точно. Одно совпадение – слишком мало, три – слишком много. После гибели нашего батальона персонал службы безопасности базы был полностью заменен. Но все осталось по-прежнему. Утечка идет с твоей стороны, Макиндо. Логика проста. – Адмирал выдержал паузу и криво улыбнулся. – Полагаю, я вне подозрений.

Он опустил глаза и негромко продолжил:

– Равалло и его подруга – оба италоамериканцы. Армейская разведка уверена в их полной лояльности. Я в этом не уверен. Что-то мне подсказывает, что и ты тоже.

Он взглянул на меня из-под кустистых бровей – наверное, проверял, как я это воспринял. Я снова промолчал.

– Встретитесь с ними завтра в Анцио, – резко продолжил Старр. – Скажете им, что из-за утечки информации это задание будет для них последним. Убедите их, что задание самое обычное и организует его служба безопасности базы. На самом деле все не так, и знать об этом будем только мы с вами. Предоставьте им свободу действий – до возвращения на борт.

– Так точно, сэр.

– Вы доверяете помощнику и радисту?

– Безусловно, сэр.

– Хорошо. Введете в курс дела только их. Может быть, и не стоило бы, но иначе не получится. Их задача – не допустить никого из этих двоих к палубному сигнальному оборудованию и радиорубке. Вопросы есть?

Я ответил не сразу.

Слово «радиорубка» взорвало бомбу в моем сознании, а когда все улеглось, детали мозаики встали на свои места. Я выругал себя за глупость.

– Никак нет, сэр. – Я перевел дух, понимая, как будет трудно. – Вы правы, сэр, подозрения у меня есть. Это Равалло, сэр.

Он вскинул голову.

– Господи, откуда такая уверенность?

И я рассказал.

Мы вышли из Неаполя на рассвете и прибыли в Анцио в полдень. По дороге я ввел в курс дела Уилсона и Пассьера. Оба встретили новость с недоверием и очень огорчились – другого слова не подобрать. Вся команда привязалась к Ники и Стелле почти так же сильно, как и я.

В полночь канонерка находилась в трех милях к северу от Чивитавеккьи. И Равалло, и Стелла были непривычно сдержанны – оба притихли, услышав от меня, что эта их миссия – последняя. Мне показалось, оба вздохнули с облегчением. Планировалось, что на берег сойдет одна Стелла. Ей предстояло выйти на связь с местным партизанским отрядом, который прошлой ночью уже получил от Старра предупреждение – через сброшенного парашютиста – о возможной вылазке немцев, и радировать по возможности быстрее.

Когда через пару часов от Старра пришли соответствующие инструкции, я ожидал от Равалло бурных протестов, но он ничего не сказал.

То спокойствие, с которым он принял поступившие распоряжения, только укрепило меня в подозрениях. Я решил, что его такой вариант вполне устраивает, и предполагал, что он уже связался с противником до нашего выхода из Анцио. Как связался – я не знал, но этот городок, судя по имеющейся информации, кишел шпионами. Конечно, поднявшись на борт канонерки, связаться с кем-либо на берегу Равалло уже не мог. Об этом позаботились Уилсон и Пассьер.

Стелла высадилась на берег, и Хильярд вернулся на динги[34] обратно. Через три часа приемник в радиорубке начал потрескивать. Мы с Равалло стояли в дверях и ждали.

Внезапно Пассьер изменился в лице и, прильнув к приемнику, прислушался. Потом несколько раз нажал телеграфный ключ, вскочил со стула и сорвал наушники. Руки его дрожали.

– Они схватили ее! – выпалил он. – Схватили Стеллу! Сразу после кодового сигнала и подтверждения пришел код MMR[35]. Там еще что-то насчет бронеавтомобиля и… все. – Он рубанул рукой воздух.

У меня свело живот. Вот что бывает даже с самыми продуманными планами. Снова прокол. Стеллу схватили! Но почему там не было партизан?

Я бросил взгляд на Равалло. Он стоял с бесстрастным лицом. Меня переполняла злость. Не такое ли лицо было у Иуды? Так что, Ники уже получил свои тридцать сребреников?

Я отогнал посторонние мысли и сосредоточился на том, что должен сделать сейчас. Я уже понимал, чем это все закончится для меня. Военным трибуналом. Но в тот момент мне было наплевать.

Я быстро повернулся к Равалло:

– Ты знаешь, Ники, куда она пошла?

– Конечно знаю. – Он словно прочел мои мысли и первым бросился к шлюпке.

Хильярд доставил нас на берег. Мы выскочили на галечный берег и побежали. На полпути я остановился и негромко окликнул его:

– Ники!

Он обернулся:

– Черт возьми, Скотти, у нас нет времени… – Ники не договорил, увидев у меня в руке кольт. – Это еще что такое? – медленно спросил он.

– Дальше я не пойду. Поздравляю, сыграно было отлично.

Надо отдать должное, держался он прекрасно. Гнев, нетерпение, недоумение – все было исполнено на высшем уровне.

– Оставайся на месте! – приказал я. Он сделал шаг вперед. – Единственное объяснение, которого ты заслуживаешь, – это почему ты все еще жив. Я скажу тебе. Предатели – не всегда какие-то чудовища. Ты мне нравился. Я считал тебя чертовски хорошим парнем. Во-вторых, война не повод для жестокости. Ты это знаешь. И я думаю, несправедливо просить человека работать против своей страны.

– Что ты пытаешься мне сказать? – едва ли не шепотом спросил он.

– Перестань, Равалло. Не надо. Я мог бы доставить тебя в Неаполь. Ты знаешь, чем это закончилось бы для тебя. Военный трибунал и – к стенке. Я этого не сделаю. Ты получишь то, чего лишил Стеллу, – шанс. Среди своих, – с горечью закончил я. – Ты выдал себя год назад, Равалло. Я понял это только вчера. Помнишь Пассеро? Помнишь ту ночь, когда немцы пытались атаковать нас? Помнишь, что сказала Стелла насчет быстроходных катеров, которые были у немцев в Пассеро? Помнишь, Равалло, помнишь?

Я бросал в него слова обвинения, вколачивал их, как гвозди. Он будто не слышал. Будто оцепенел. Никакой реакции. Блестящий актер.

– Кто предупредил немцев, Равалло? – безжалостно продолжал я. – Почему они не послали против нас свои быстроходные катера? Я скажу тебе почему. Они знали, что не смогут нас взять. Знали, что их единственный шанс – внезапность. А знали они это только потому, что ты им сказал. Только ты мог это сделать. Только ты из всех подозреваемых подходил по всем четырем основным пунктам: ты знал скорость сто сорок девятой, знал место назначения, знал, как пользоваться передатчиком, и имел к нему доступ.

Равалло стоял, понурясь, и молчал; ему нечего было сказать, и он это знал. Он не мог защищаться – только отрицать.

Из-за туч выглянула почти полная луна. Нужно было спешить.

Он поднял наконец голову и посмотрел на меня:

– Ты хорошо подготовился, Мак?

– Да, подготовился. Видит бог, мне от этого не легче. Сегодня ты снова выдал себя. Старр сузил круг подозреваемых до вас двоих – тебя и Стеллы. Он предположил, что это ты. Вернее, я предположил. Он устроил так, чтобы дать тебе возможность предать Стеллу. На базе никто об этом задании не знал. Только вы двое, ты и Стелла, Старр и я. А ведь я мог бы поклясться, что ты любишь эту девушку. – Я посмотрел на Ники, изо всех сил стараясь вызвать в себе ненависть к нему. – Знаешь, я бы и с собакой так не поступил.

На его лице не отразилось никаких чувств.

– Поэтому ты бросил ее на съедение волкам, да, Мак?

«Почему партизаны не позаботились о ней?» – подумал я про себя.

Их ведь предупредили заранее. Как ни странно, я чувствовал себя чертовски виноватым и впервые ощущал соленый привкус презрения к самому себе. Но я держал это внутри себя.

– У меня был приказ. Кроме того, Ники, – насмешливо добавил я, – у нас ничего бы не получилось без твоего бесценного сотрудничества. Прощай.

– Мак! – крикнул он мне в спину.

Я обернулся.

– Не забудь, Мак, рано или поздно я тебя найду.

Рано или поздно. Вот так.

Я добрался до Лондона в шесть часов утра и сразу лег. Несколько часов я лежал без сна, пытаясь разобраться во всей этой мешанине. Почему союзники не арестовали его после войны? Теперь он явно был человеком преуспевающим. Ему было что терять, и я поражался его выдержке и дерзости. Надо же, он все-таки меня разыскал. Чего он хочет, спрашивал я себя. Просто позлорадствовать? Нет, он мог быть кем угодно, но мелочностью не отличался. Оставалось только одно – месть. Но как? Застрелить меня в холле отеля «Савой»? Это уже что-то из области фантастики. К тому же Ники – парень умный. Около полудня я бросил это бесполезное занятие и забылся беспокойным сном.

Семь часов вечера. В лаунж-зоне было полно народа, но я увидел его почти сразу. Ники бросался в глаза – единственный мужчина в костюме, он сидел у дальней стены, сумев, что характерно, не только получить столик, но и отстоять его исключительно для себя.

Насколько я мог судить, он ничуть не изменился. Все тот же жизнерадостный, темноволосый, смеющийся д'Артаньян. Смех – улыбка на морде тигра.

Выскочив из-за стола, он направился ко мне – с дружески протянутой рукой, сверкая широкой белозубой улыбкой.

– Мак, ах ты, старый сукин сын! – весело воскликнул он. – Боже мой, как же я рад снова тебя видеть!

– Так ты уже и не надеялся найти меня? – негромко спросил я, не ответив на его приветственный жест.

Он медленно опустил руку. Я смутно сознавал, что на нас с любопытством смотрят десятки людей.

Равалло все еще улыбался, хотя теперь уже немного печально. Образец несправедливо обиженного друга, добродушного и снисходительного.

«А ты хорош, – подумалось мне, – чертовски хорош».

– Мой адрес, – резко произнес я. – Как ты его узнал?

– Успокойся. В адмиралтействе – ты все еще числишься в резерве. – Он улыбнулся, но немного неуверенно.

Да, об этом я не подумал, а следовало бы.

– Что ж, вот он я, здесь. Что дальше? Небольшое представление в итальянском духе – с метанием ножей? Может быть, привел одного из своих друзей-мафиози? Чего ты хочешь, Равалло?

– Вежливости, Скотти. Простой вежливости. – От улыбки уже ничего не осталось. – И пяти минут твоего времени, если ты сможешь продержаться так долго, не валяя дурака. Вот мой столик. Выпьешь чего-нибудь?

– Прошло девять лет, война закончилась, но предательство от этого не стало менее отвратительным преступлением. – Я даже не потрудился понизить голос. – Насчет выпить – не за твой счет, Равалло. Я возьму себе сам.

Что-то было не так, и мне нужно было подумать. Я повернулся, чтобы пробиться сквозь толпу к бару, но Равалло схватил меня за руку. Силы ему было не занимать.

– Все то же, что и в Чивитавеккье, да, Мак? – тихо спросил он. – Те же присяжные, тот же судья и палач? Так, да?

– Да, – спокойно сказал я. – Так.

– И я приговоренный?

– И ты приговоренный.

– Тогда последнее желание. – Он понизил голос. – У меня есть такая привилегия.

Что-то в его глазах, в голосе – какая-то отчаянная искренность – меня зацепило. Даже актер Спенсер Трейси не мог бы сыграть так убедительно. И впервые во мне зашевелилось сомнение.

Я медленно проследовал за ним к столику и сел. Толпа любопытных постепенно рассеялась.

– Ладно, послушаю.

– Даже слушать не придется, – сказал он с улыбкой. – Просто прочти вот это.

Он осторожно положил на стол два документа и аккуратно разгладил листы. Немного поколебавшись, я взял первый.

Это была стенограмма из архивов ВМС США. Запись была сделана в Пентагоне.

Старший сигнальщик Жорж Пассьер. Служебный номер P/JX 282131.

Тело неизвестного в форме тропического образца Королевского военно-морского флота обнаружено на берегу в четырнадцати милях к югу от Чивитавеккьи. 16 мая 1944 года.

Опознан по идентификационному жетону.

За подкладкой клапана поясной сумки обнаружен клеенчатый конверт. В конверте список из тридцати передающих и принимающих волновых частот. Шесть станций опознаны как немецкие, остальные неизвестны.

Я медленно положил документ на стол и, заметив стоящего у столика официанта, машинально взял с подноса бокал.

Deutscher Geheimdienst.

Документы немецкой контрразведывательной службы, захваченные в Турине.

Расшифровано в Неаполе, октябрь 1944 года.

Луиджи Метастазио: родился в Риме в 1919 году.

(Далее сведения о школьной жизни Метастазио, гражданской службе, фашистской идеологической обработке, службе в армии, подготовке в контрразведке).

Свободно владеет французским, немецким и английским языками. Тайно доставлен во Францию в апреле 1940 года. В августе 1940 года на территории Франции, оккупированной Германией. В мае 1941 года переброшен из Фекана в Англию на рыболовном судне. Принят в Портсмутские казармы в мае 1941 года как квалифицированный телеграфист.

Остальное значения не имело, и последнюю строчку я знал еще до того, как ее прочел: «Вымышленное имя – Жорж Пассьер».

Я положил один отчет на другой и уставился на него, как загипнотизированный. Молча. Не было ни мыслей, ни слов. Мозг как будто остановился. Я чувствовал себя разбитым, сломленным, больным. Я был ошеломлен и растерян.

А вот Ники явил невиданное милосердие. В первый момент я едва расслышал его голос.

– Просто прелесть, Мак. Вот в чем красота коротковолнового приемника. – Он рассмеялся. – Конечно, немцы не могли прослушивать радиосообщения наших агентов. Но точно так же и мы не могли мониторить сообщения Пассьера на коротких волнах, которые, вероятно, сразу же передавались на немецкие и итальянские прослушивающие посты. Расстрелянные партизаны, погибшие рейнджеры и коммандос, провалы наших агентов, наводка на Пассеро – все это работа нашего друга Пассьера.

– И… и Стелла? – Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы задать этот вопрос. Мозг наконец включился, и осознание, суровое и неумолимое, совершенного мною много лет назад обрушилось, как удар молотка.

Я сам же и ответил на свой вопрос, прошептав то, во что не хотел верить:

– Пассьер! Так вот что с ней случилось. Это я, я сам доверился Пассьеру. Ники, я все ему рассказал!

– Да, – пробормотал он.

По всей вероятности, так все и было. Узнав, что это задание последнее для нее, что никакой пользы от нее больше не будет, Пассьер наверняка сдал ее немцам.

Наверное, Ники не молчал. Наверное, он что-то еще говорил. Не знаю. Знаю только, что его голос, тихий, ровный, доброжелательный, терялся у меня в ушах. Я больше не мог его слушать. Не мог на него смотреть. Знал, что должен сказать что-то – мол, никогда себе не прощу, – но понимал, что никакими словами не выражу своих чувств.

– Это я отправил ее на смерть. Я отдал ее на съедение волкам. Я все это сделал, и никто другой. Никто другой, Ники. Только я.

Я уронил голову и закрыл лицо руками. На нас смотрели десятки глаз, но мне было все равно. В лаунж-зоне сделалось тихо. Секунды – каждая как вечность, заполненная горечью, презрением к себе и отчаянием, – медленно тянулись одна за другой. Ужасно, ужасно медленно.

Внезапно две мягкие ладони закрыли мне глаза, и голос, который врезался в меня на всю жизнь, голос, чуть хрипловатый от эмоций, сочувственно прошептал:

– Хватит, Ники, хватит. Привет, Мак, дорогой.

Четыре или пять секунд я сидел окаменевший, не веря своим ушам. Потом вскочил, повернулся, сбросив на пол несколько бокалов – в этот вечер богатеньким клиентам «Савоя» определенно было на что посмотреть, – и увидел Стеллу.

Стелла! В первый момент я лишился дара речи. Я только стоял и смотрел на нее. Стоял и смотрел. Это была она, та самая Стелла, темноволосая, милая, улыбающаяся, такая, какой я знал ее в те дни на Мальте. Только сейчас в ее глазах блестели слезы.

А потом я схватил ее, сжал в объятьях и держал, пока она не взмолилась о пощаде. И я наконец-то поцеловал ее.

Зрители смотрели на нас во все глаза. Они все поняли, так что за стол мы садились под шквал аплодисментов.

– Значит, они все-таки тебя не поймали? – спросил я.

– А почему они должны были меня поймать? – улыбнулась Стелла.

– Пассьер подделал сообщение, – объяснил Ники. – Не было ни MMR, ни бронеавтомобиля. Он, когда вскочил, должно быть, задел переключатель. Рассчитывал, что мы отправимся за ней, и тогда он свяжется со своими, и они возьмут нас всех. Да только вышло совсем иначе. Ты вернулся, а его дружки – тот парень из «хейнкеля» – вышли на контакт первыми.

– Ники нашел меня в тот вечер, – продолжила Стелла. – Рассказал, что случилось, что сто сорок девятая потоплена. Я плакала. Правда, Ники? Я проплакала всю ночь. Такая ужасная плакса. Второсортная шпионка. – Она промокнула глаза крошечным кружевным платочком.

Я улыбнулся и повернулся к Ники.

– Значит, ты разыскал Стеллу после войны? Да?

Он ухмыльнулся:

– Ну, в некотором роде.

Я посмотрел на кольца на ее левой руке.

– Так вы, – продолжал я угрюмо, – надо полагать, поженились.

Стелла улыбнулась.

– Вообще-то нет, не совсем. Видишь ли, мы уже были женаты – с тридцать восьмого года.

Такого моя нервная система выдержать не могла. Я уже исчерпал весь запас эмоциональных реакций и теперь сидел словно оглушенный, чувствуя, как лицо постепенно заливается краской.

– Извини, Мак, – сказал Ники. – Не мог сказать даже тебе. Стоило кому-то узнать – с нашей стороны или с той, – и нас бы просто отстранили. Мы стали бы угрозой даже для своих. Я не раз тебе говорил: нельзя давать заложников судьбе.

Постепенно до меня дошло. Я увидел всю картину в целом и проклял себя за слепоту.

Их подчеркнутая небрежность и бесцеремонность в отношении друг к другу. Постоянные ссоры и в то же время непоколебимая преданность и вера друг в друга – все как в семье. Странное поведение Ники, когда я предположил, что могу влюбиться в Стеллу. (При этой мысли я поежился.) Как они, когда думали, что их никто не видит, держались за руки. Постоянное напряжение и беспокойство, которые я видел в Ники. А что бы чувствовал я сам, если бы моя жена оказалась в такой ситуации? И наконец, его отчаянное стремление спасти ее – вопреки всем запретам и приказам спецслужбы и несмотря на риск попасть в плен или погибнуть.

Не говоря ни слова, я отодвинул свой стул от стола и осторожно поднялся. Медленно отвел ногу назад и расчетливо пнул себя самого.

Публика, все до одного завзятые театралы, наградила меня горячими аплодисментами. И только опустившись на стул, я понял, что причина ее восторженного энтузиазма не только я один.

Смех, слезы и любовь всегда гуляют рука об руку. Стелла и Ники целовались с совершенно неанглийской непринужденностью. Весь мир принял бы их за пару молодоженов.

Во всяком случае для меня они такими и были.