Река Миссисипи беспечно текла через сосновые боры и флегматичные деревни Миннесоты к городу Нью-Гейдельберг с единственной целью: отделить истинных горожан – дам и господ – от их прачек, и мясников, и блюстителей мусорных баков; эта публика в непросыхающем дурновкусии обитала на другой стороне. Вдоль высокого фешенебельного берега реки тянулся широкий бульвар в обрамлении ухоженных деревьев – он сам себя подгонял к тому месту, где река, последовательно и ловко ниспадая каскадами, очерчивала аккуратную границу города.

На низком берегу вздымались меловые скалы, где местный люд выращивал шампиньоны и гнал никудышный виски; на мощенных булыжником улицах вечно стояли невесть откуда взявшиеся мутные лужи. Был тут свой морг с тусклыми зарешеченными оконцами, были ряды зловещих тускло-красных домов, но хозяев – ни входящих, ни выходящих – никто никогда не видел. Чуть дальше от воды располагались железнодорожные отстойники и пакгаузы, а также то место (прямо сейчас пометьте его крестиком), где жила Грейси Аксельрод – та самая Грейси, которая всего лишь год спустя с черного хода ворвалась в ряды знаменитостей местного пошиба в качестве «нашей кинодивы». Это рассказ о ее кинокарьере и о том фильме, что до сих пор вызывает пароксизмы бешеного хохота у тех, кому он памятен, но, увы, никогда больше не появится на экранах – разве что в другой жизни.

Соседями Грейс были тучные итальянцы, а также неулыбчивые поляки и шведы, которые на людях держались приверженцами нордической теории[216]. Отец Грейс, вероятно, был (но с равной вероятностью не был) из шведов. Языка он определенно не знал, а его удручающий внешний вид не соотносился напрямую с какой-либо национальностью. Он был единоличным владельцем полуразвалившейся харчевни, где в любое время с десяти вечера до восьми утра можно было запить холодным пивом жареную курицу сомнительного происхождения. Грейс так искусно подрумянивала птицу на открытом огне, что жалоб никогда не поступало.

Семь месяцев в году Нью-Гейдельберг был укрыт почерневшим от сажи снегом, а нулевая температура воздуха почиталась благодатью в сравнении с настоящими морозами; по вечерам горожане с радостью возвращались домой, тем более что соблазнов, которые могли бы заставить человека допоздна бродить по улицам, было раз-два и обчелся. Однако в лучшем отеле устраивались танцы, и даже до Грейс доходили истории о развеселой жизни на высоком берегу. Она и сама видела, как оттуда заполночь подкатывают гуляки в крытых авто и шумно вваливаются в харчевню, будто навстречу опасности.

Грейси была девушкой миловидной, но слишком уж зрелой для своих двадцати лет. Ее украшением могли бы стать великолепные, гладкие, соломенного цвета волосы, не терзай она их бесконечным взбиванием и зачесыванием на уши, отчего голова приобретала совершенно несуразную форму. На лучезарно-бледном лице выделялись большие голубые глаза, слегка навыкате – совсем чуток. Мелкие зубки сверкали белизной. Весь ее облик был влажным и теплым, как будто она материализовалась из горячих паров молока… и это, кстати, не исключено, поскольку о ее матери не было ни слуху ни духу. Своей внешностью Грейси источала сладострастие: ни дать ни взять – примадонна кафешантана; во всяком случае, так считала она сама, и, случись ей получить телеграмму от мистера Зигфелда[217] (чье имя было для нее пустым звуком) с предложением поступить в его труппу, это бы ее не удивило – ну разве что самую малость. Она преспокойно ждала для себя великих перемен и, несомненно, уже по одной этой причине они не обошли ее стороной.

Так вот, на пойменном берегу, где жила Грейси, Рождественский сочельник отмечали без особого размаха – примерно так же отметили бы здесь столетие Данте. Зато на высоком берегу, где снег раскатанным, чудовищной величины рулоном ваты застилал весь фешенебельный бульвар, каждое образцовое семейство выставляло перед домом украшенную электрическими гирляндами елку. Зрелище было сказочное; Грейси с отцом непременно наведывались туда каждый год и сквозь ледяную стужу проходили несколько кварталов. Со знанием дела они сравнивали каждую елку с предыдущей и уничижительно обливали презрением те, которые не венчала звезда.

Тем вечером, насколько помнилось Грейси, такой обход был совершен в пятый раз, и пока она хлопотала по хозяйству, наполняя хибару жирным, ароматным дымком, они с родителем, пребывавшим в сумеречном расположении духа, подробно обсуждали нынешнюю экспедицию.

– Право слово, – сетовала Грейси, – если не можешь нормально украсить елку, так нечего выманивать людей на улицу в такую холодрыгу. Смотришь – у них будто помер кто-то; лишь в одном-единственном месте красоту навели.

Этим местом был внушительный белый особняк, украшенный каменными головами животных и греческими фризами, а на крытых въездных воротах гордо красовалась в тот вечер светящаяся вывеска с пожеланием веселого Рождества всем прохожим.

– Кто там живет, папа? – ни с того ни с сего спросила Грейс.

– Хозяин – субъект известный, владелец «Синего канта», – пояснил мистер Аксельрод. – Ему, надо думать, деньжищи карман жгут.

– А с чего ты взял? – встрепенулась Грейси.

– Ну, от людей слыхал, – уклончиво ответил ей отец.

Прислонившись к задней печной стенке, он сидел в надвинутой на глаза шляпе и читал вечернюю сводку внебиржевого рынка ценных бумаг. Лежащая у него на коленях розовая газета была как раз открыта на обширной, занимающей целую полосу рекламе: универсальный магазин «Синий кант» поздравлял всех с Новым годом и сразу после праздников приглашал на распродажу постельного и столового белья.

Мистер Аксельрод прочел дочери эти сведения. Он всегда зачитывал ей вслух то, что набрано крупным шрифтом. Им нравилось слушать голоса друг друга, и коль скоро Грейси была слишком занята приготовлением курицы, а ее отец – выразительным чтением; смысл газетных материалов не играл особой роли, и такая схема устраивала обоих. Мистеру Аксельроду нравился сам процесс; неменьшее удовольствие доставила бы ему китайская газета – иероглифы могли дать столь же знакомое и успокоительное ощущение.

– И собою, кстати, приметный, – после краткой паузы заметила Грейси. – Как зайду в универмаг – всякий раз его вижу: прогуливается взад-назад. Право слово, я бы охотно за такого вышла. Тогда тебе б достаточно было просто заявиться туда и сказать: дайте мне это, дайте то, – и платить бы не пришлось.

По всей видимости, это следовало обдумать, потому что мистер Аксельрод прекратил чтение и оценивающе присмотрелся к дочери.

В длительном промежутке между вечерней стряпней и появлением первого посетителя они обсуждали преимущества брака с хозяином такого магазина, как «Синий кант». Неудивительно, что Грейси была изумлена и обескуражена не меньше, чем если бы ее застукали за разбиванием огромной магазинной витрины, когда в хибару вошел мистер Синий Кант собственной персоной и громким, чванливым голосом потребовал курицу сплошь из белого мяса.

Я говорю, что сей респектабельный джентльмен «вошел», но, возможно, это мягко сказано, потому как на самом деле он буквально ввалился. И Грейси узнала мужчину, который у нее на глазах вышагивал туда-сюда по великолепным галереям вдоль стеллажей «Синего канта».

Этот угодливый, местами жирный человечек смахивал на известную куклу с утяжеленным низом, которая наотрез отказывается лечь. Сегодня вечером это впечатление усиливалось, поскольку он слегка раскачивался во все стороны, и казалось, достаточно извлечь противовесы из его большого круглого пуза, чтобы он опрокинулся и уже никогда не смог встать без посторонней помощи. Черепушка была у него маленькая, челюсть большая, а уши просто сверхчеловеческой величины – этакий свиноголовый герой комической валентинки. Но держался он обходительно и в тот вечер зациклился не на какой-нибудь валентинке, а на своей важной персоне. Он объявил, что нынче у него торжество, и туманно осведомился, может ли такое быть, чтобы Грейси с отцом его не знали.

– Как не знать, – благодушно начала Грейси, – знаем: вы ж в «Синем канте» хозяин. Как зайду туда, всякий раз вас примечаю.

Если бы Грейси произнесла это словоизлияние с полным знанием обстоятельств дела, в ее устах оно бы свидетельствовало о ее невероятной деликатности и душевной тонкости. Но вся штука в том, что мистер Альберт Помрой не был владельцем крупнейшего и самого шикарного городского универмага. Однако с восьми утра до шести вечера все отделы, за которые он отвечал, были его вотчиной: галантерея, парфюмерия, трикотаж, перчатки, зонты, плательные ткани, мужская одежда. Грейси польстила не только ему лично, но и его положению. Лицо его просияло. На миг он перестал раскачиваться и немигающим взглядом уставился на Грейси.

– Не совсем, – выдавил он, возобновляя свою качку. – Строго говоря, я не совсем владелец. Я управляющий. У «Синего канта» – деньги, у меня – мозги.

Голос мистера Помроя возвысился до, так сказать, доверительного крика, а Грейси, невзирая на свое разочарование, поразилась.

– А хозяину-то вы родня, что ли? – полюбопытствовала она.

– Не совсем, – повторил мистер Помрой, – но близко… очень, очень близко… – Он подразумевал, что они обретаются рядом, чуть ли не бок о бок.

– А вот можете вы запросто войти и сказать: «Глянулась мне эта вещица. Беру», – и уйти с пакетом?

Теперь посетитель всецело завладел ее вниманием. Отец тоже весь обратился в слух.

– Не совсем, – признался мистер Помрой. – Не сказать, чтобы я мог запросто прикарманивать товары, но мне они достаются долларов на двадцать – двадцать пять дешевле, чем всем прочим, которые не столь влиятельны и у нас не служат.

– А, понятно. – Грейси благоговейно подала важному клиенту тарелку с курицей. – Вот, значит, почему девушки туда стремятся. Я, может, и сама к вам устроюсь, временно. По дешевке наберу всего, что душе угодно, а потом уволюсь.

У мистера Помроя раскачивалась голова и раздувались щеки: он уминал на славу приготовленные харчи.

– Ну нет, вы бы не уволились, – еле-еле выговорил он. – Это вы только сейчас так говорите.

И помахал перед носом у Грейси жирной куриной ножкой.

– Вам-то откуда знать? – возмутилась Грейси. – Говорю «уволюсь», значит, уволюсь. Уж кто-кто, а я-то сумею взять расчет.

От мысли об увольнении она оживилась. Ей страстно хотелось уволиться, и она бы ушла немедля – было бы откуда. Мистер Помрой, со своей стороны, относился к этому вопросу скептически. Для него было за гранью разумного, просто уму непостижимо, что Грейс вот так возьмет и обрубит все концы.

– Да вы загляните к нам, осмотритесь, – настаивал он. – Хоть завтра приходите – и я дам вам работу. Строго между нами: в конкурсе «Грандиозная популярность» победит наша протеже. Вот мистер Синий Кант мне и говорит: «Альберт, старина, ты сам выбери девушку, а уж я обеспечу ей корону «Грандиозной популярности».

А ведь как раз недавно у отца Грейс появилась еще одна любимая рубрика, которую он неизменно зачитывал вслух: «КОРОЛЕВА НАШЕГО ГОРОДА». Под этим же заголовком был опубликован текст, разъяснявший, что наш крупнейший универмаг «Синий кант», при поддержке крупнейшей городской газеты – «Нью-Гейдельберг трибьюн», а также ювелирного торгового центра «Тик-ток» и десятка прочих коммерческих предприятий, собирается подарить какой-нибудь удачливой девушке возможность, о которой мечтает каждая. Выбранная из числа жительниц Нью-Гейдельберга, она станет «хозяйкой» всех мероприятий зимнего карнавала, и самое главное – сможет заявить о себе в кинематографе.

– И кто ж она – ваша девушка, и почем вы знаете, что она победит? – потребовала ответа Грейс.

– Тут дело такое: персонал каждого магазина-участника выдвигает свою кандидатуру. Мистер Синий Кант мне прямо сказал: «Альберт, в этом конкурсе победит девица из нашего универмага». И впрямь: не могут же победить все разом, верно?

У мистера Помроя открылся фонтан красноречия. О собственной персоне он, вероятно, мог бы разлагольствовать весь угасающий вечер, но интерес Грейси уже обратился в другую сторону.

– Да уж конечно! – перебила его она. – Могу поспорить, я бы при любом раскладе уволилась, что бы там ни говорили вы и мистер Синий Кант. Просто взяла бы да уволилась, чтоб вам доказать: сказано – сделано.

Мистер Помрой разделался с курицей, а за стенами харчевни уже истошно завывал, требуя внимания Грейс, автомобильный клаксон, и посетитель выдал прощальную реплику.

– Приходите завтра, и сами все увидите, мисс… мисс Увольнение, – с видом прорицателя изрек он и вывалился на мороз таким же способом, как ввалился в харчевню – неся перед собой всю часть тела, что выше колен.

Вот так и случилось, что в Рождественский сочельник Грейс легла спать пораньше, предоставив мистеру Аксельроду обходиться своими силами. Спала она с той же решимостью, с какой обычно жарила курицу, и отводила на эти занятия примерно одинаковые промежутки времени. За утренним кофе она услышала, что в квартале от ее дома громыхает первый трамвай, и, накинув шубку из какого-то неопределенного меха, от которого в сырую погоду веяло духом живого зверя, засеменила по насту к трамвайной остановке. Путь ее вел круто вниз, и, будь она по натуре более жизнерадостной, могла бы слегка оттолкнуться и прокатиться на ногах. Но нет: она сошла по обочине, чтобы не упасть.

Трамвайный вагон заполонили влажный пар и талый снег, а также рабочие, которые, отдуваясь, ехали в окраинные районы. Грейси подоспела к открытию универмага «Синий кант» и после недолгих скитаний среди галерей и лифтов разыскала мистера Альберта Помроя.

Он был более напыщен и менее словоохотлив, чем во время их первой встречи, но узнал ее без труда и битый час, грозно потрясая пальцем, растолковывал, в чем заключается искусство продавщицы.

Не успела Грейси обдумать вопрос увольнения, как произошло судьбоносное событие, которое вытеснило у нее из головы эту мысль. Менее недели она участвовала в коммерческой деятельности, и вот после окончания рабочего дня в комнате отдыха состоялось общее собрание. Председательствовал на нем мистер Помрой, которому пришлось взгромоздиться на скамью.

– Мы собрались здесь, – вещал он со своей трибуны, – чтобы обсудить вопрос о выдвижении кандидатуры от «Синего канта» на конкурс популярности, который проходит в настоящее время под покровительством мистера Синий Кант, одного из выдающихся бизнесменов, а также ряда других выдающихся бизнесменов нашего города. – На этом месте он умолк и сделал долгий вдох, будто испытывая легкое головокружение. – Нам предстоит выбрать свою королеву… со всей честностью, – продолжил он и неожиданно добавил: – А это, как известно, лучшая политика. Все знают, что у нас работают самые красивые дамы, каких только можно сыскать в городе, и мы должны выбрать из их числа самую достойную, которая и будет нас представлять. У вас есть время до этого же часа завтрашнего дня, чтобы решить, за кого вы будете голосовать. Позвольте мне от себя лично и от имени мистера Синий Кант поблагодарить вас за внимание и… – Он приготовил эффектную концовку, но она была изрядно подпорчена тем, что в этот миг у него в голове мелькнула посторонняя мысль насчет отдела галантереи. – В одежде, доложу я вам… – Он умолк. – В одежде… – Тут он сдался и вяло закончил: – Вот, собственно, как-то так.

Когда Грейси вслед за хихикающей вереницей особ женского пола покидала универмаг через служебный выход, на углу под белым дуговым фонарем стоял мистер Помрой. Она стремительно подошла к нему для разговора.

– Честное слово, – сказала она, – преотличное было выступление. Даже не представляю, как некоторым удается вот так, с ходу, толкнуть речь.

Улыбнувшись, она растворилась в зимних огнях среди облаченной в меха толпы и поспешила на трамвай. Нежданно-негаданно у нее самой получилась неплохая речь. Мистер Помрой, равно невосприимчивый к насмешкам и оскорблениям, был весьма чувствителен к похвалам.

Назавтра, перед закрытием, в комнате отдыха «Синего канта» вышло так, что Грейси объявили основной кандидатурой, которая удостоилась чести представлять универмаг на конкурсе. Она удивилась – и в то же время совсем не удивилась. У нее не возникало сомнений в собственной победе, даром что она, новенькая, состязалась с пятеркой других девушек. Две из пяти превосходили ее миловидностью, а три другие и близко не стояли. Но при подсчете голосов обнаружились признаки досадного упрямства. Милашки, завидуя одна другой, проголосовали за страшненьких. Страшненькие (а они составляли большинство), завидуя милашкам, проголосовали за новенькую – Грейс. Той никто не завидовал, поскольку никто ее не знал. И никто не ожидал, что она может победить в конкурсе – но она выиграла.

И мистер Синий Кант оказался верен неблагоразумно данному слову одурманенного спиртным мистера Помроя. Тот «все устроил», и в конце месяца наступил день коронации. Процессия должна была следовать по главной торговой улице и вдоль фешенебельного бульвара – к реке. А попросту говоря, монаршему экипажу с королевой Грейси Аксельрод предстояло миновать орущие толпы преданных сограждан.

В студеный полдень столпотворение началось перед гостиницей «Нью-Гейдельберг», где под вой клаксонов было поцарапано немало бамперов. Грейси восседала в карете рядом с мистером Помроем, который удостоился титула «Подданный Королевы популярности из „Синего канта“». У Грейси за спиной торчал синий шест, который удерживал над ее головой хлипко закрепленную яркую звезду. В руках у нее был скипетр, а на макушке – корона, изготовленная местным портным, но на морозе в ней произошли своеобразные химические изменения, и она выцвела до какой-то невзрачной рыжевато-саврасой масти. Впрочем, Грейси оставалась в неведении.

Время от времени она нежно поглядывала на мистера Помроя, и ей пришло в голову, что под тяжелой мантией его рука в перчатке вполне могла бы сжимать ее ладонь. Эта мысль была просто восхитительна; Грейс в порядке эксперимента стала осторожно вытягивать пальцы и в конце концов едва ощутимо коснулась его мизинца, лишь отдаленно намекая на любовную связь между их перстами, которая возникнет позже во время этой поездки.

Менее важные транспортные средства, перевозившие представителей братских орденов, а также фрейлин королевы из других универмагов, медленно тронулись с места, следуя за духовым оркестром, и теперь водители основных экипажей извлекали из двигателей ревущие клубы белого пара. Автомобиль мэра тоже выпустил шумное облако.

– Что случилось? – обеспокоенно спросил мистер Помрой у водителя Грейси. – Мы не хотим здесь затеряться.

– Боюсь, тут слегка примерзло. – Водитель отворачивал крышку радиатора. – Придется мне, наверное, идти в гостиницу за кипятком.

– Что ж, тогда поторопитесь, – недовольно высказалась Грейс: стоявший перед ними автомобиль уже трогался с места. – Давайте-ка выдвигаться, – взволнованно продолжила она. – А ремонтом займетесь, когда вернемся.

– Выдвигаться! – раздраженно воскликнул водитель. – Выдвигаться! Как же нам выдвигаться, если тут все примерзло?

Хвост процессии уже маячил примерно в ста ярдах, и несколько авто, не имевшие никакого отношения к торжествам, развернулись и поехали вслед за колонной.

С Грейс поравнялся еще один автомобиль, в котором на заднем сиденье обосновался молодой человек плотного телосложения.

– Застряли? – вежливо поинтересовался пассажир.

– Ясное дело, застряли, балбес ненормальный! – рявкнула Грейси, отчего толпа зевак покатилась со смеху.

– Да вы пересядьте ко мне, – как ни в чем не бывало предложил молодой человек.

– Может, нам и в самом деле лучше туда запрыгнуть, – неуверенно сказал мистер Помрой. – Когда детали примерзают…

– А красоту всю эту куда девать? – перебила его Грейси.

Доброхоты принялись расшатывать декоративную звезду, чтобы перенести ее в другой автомобиль, но в итоге шест заскрипел, треснул и аккуратно распался на четыре обрубка.

К этому времени хвост кавалькады уже заворачивал за угол и постепенно скрывался из виду; музыка оркестра почти совсем заглохла вдали.

– Ну-ка! – тяжело дыша, скомандовал мистер Помрой. – Быстро!

Грейси перебралась в авто, и туда же кто-то забросил звезду – на удачу. Молодой человек укутал новых пассажиров меховой полостью, и они рванули вперед, но где-то через квартал путь им преградил задержанный на длительное время перекрестный поток транспорта. Когда они преодолели эту помеху, Грейси и торжественную процессию все еще разделяла пробка в четверть мили.

– Прикажите своему водителю посигналить! – возмущенно потребовала Грейси, обращаясь к молодому человеку плотного телосложения.

– Водитель не мой. Мне временно предоставили это авто. Видите ли, я только что приехал в город. Меня зовут Джо Мерфи, я помощник режиссера.

– Доберемся мы когда-нибудь до места или нет? – возопила королева. – Что, по-вашему, скажут люди, когда меня не увидят?

Водитель, как от него требовали, погудел, но, поскольку все прочие тоже сигналили, это не возымело действия. Другие автомобили, заполучив место в ряду, не были расположены пропускать какую-то колымагу без отличительных признаков, где сидела явно подвыпившая девица, беспрестанно грозившая всем длинной синей палкой.

Когда процессия свернула на фешенебельный бульвар, Грейси стала кивать налево и направо толпам, которые должны были бы стоять по обеим сторонам всего маршрута. Она кивала компаниям и одиночкам, не делая между ними различия, детям и отзывчивым собакам и даже особо причудливым домам, которые отвечали ей взглядом сверкающих окон. То тут, то там кто-нибудь из вежливости кивал ей в ответ, а одна компания кратко поприветствовала ее выкриком – но никто не усматривал в ней связи с движущейся впереди живописной кавалькадой.

На протяжении мили, если не больше, Грейси раскланивалась. Затем двое парней на углу прокричали отчетливо различимую фразу. Они горланили одно и то же; им вторила мелюзга на тротуаре:

– Где ты джин берешь, сестра? Много ль выпила с утра?

После этого Грейси сдалась, расплакалась и попросила мистера Мерфи отвезти ее домой.

Кинофильм «Нью-Гейдельберг, цветок Среднего Запада» снимался на окраинах города. Утром, когда приключилась февральская оттепель, Грейси робко вышла из трамвая на конечной остановке и вместе с другими городскими королевами начала прокладывать себе путь через талый снег и грязные лужи, которые почти полностью скрывали землю. Кто-то указал на стоящую в центре платформу и объяснил, что живчик, нервно шагающий из угла в угол, – это сам режиссер, мистер Декорси О’Нэй. Работая локтями, Грейси стала протискиваться в его сторону.

Мистер Декорси O’Нэй рано пришел в кинематограф и уже в 1916 году снискал славу «крупного» режиссера. Затем, из-за истерических судорог, которые периодически сотрясают данную отрасль, он внезапно обнаружил, что остался не у дел. Его прибрал к рукам комитет «Наш собственный фильм»; особо деятельную поддержку этой акции обеспечила газета «Нью-Гейдельберг трибьюн».

Когда он высказывал своему помощнику соображения по поводу откровенно болотного состояния почвы, рядом с ним на платформе появилась пухленькая молодая женщина с костюмной коробкой под мышкой.

– Чем могу служить? – рассеянно спросил он.

– Я – королева экрана, – объявила Грейси.

Этот факт засвидетельствовал мистер Джо Мерфи, «помощник режиссера» и мастер на все руки.

– Именно так, – с теплотой сказал он, – эту девушку выбрали самой популярной в городе. Узнаете меня, мисс Аксельрод?

– Ну, как бы да, – неохотно призналась Грейси.

Ей вовсе не хотелось выслушивать напоминания о своем недавнем фиаско.

– Вы имеете хоть какое-нибудь представление о кинопроизводстве? – осведомился мистер О’Нэй.

– Еще бы, я много картин перевидала и знаю, как примерно должна себя держать исполнительница главной роли.

– Так-так, – встревоженно буркнул мистер О’Нэй, – сдается мне, для начала придется вас пообтесать.

– Мистер О’Нэй имеет в виду, что проинструктирует вас по всем вопросам, – быстро подключился Джо Мерфи.

– Вот, кстати, – вежливо спросил мистер О’Нэй. – Вы умеете вопить?

– Что-о-о?

– Вы когда-нибудь издавали вопли? – И в порядке разъяснения добавил: – Я ведь не зря спрашиваю: мне надо знать.

– А как же… понятное дело, – с запинкой сказала Грейси, – думаю, у меня получится отменно завопить, коли вам потребуются вопли.

– Ну и славно. – Судя по всему, мистер О’Нэй остался весьма доволен. – Значит, вам и карты в руки – будете вопить!

Не успела Грейси переварить услышанное, а тем более раскрыть рот, как в разговор опять вмешался Джо Мерфи:

– Мистер О’Нэй не имеет в виду «прямо сейчас». Вам надо пройти вот туда и надеть свой костюм.

Порядком обескураженная, Грейси направилась в женскую раздевалку, а Джо Мерфи с восхищением смотрел ей вслед. Ему нравились блондинки, такие же плотные, как он сам… в особенности те, что вроде как материализовались из парного молока.

Кинокартина, сценарий которой вышел из-под пера местной поэтессы, увековечивала память о том, как доблестные первопроходцы основали Нью-Гейдельберг. Три дня ушло на репетиции массовки. Грейси, освобожденная от работы в универмаге, приходила каждое утро и, дрожа от холода, забивалась в дальний угол фургона переселенцев. Все это жутко сбивало ее с толку, и она с трудом представляла, какова будет ее роль. Когда наступил первый съемочный день, она выкладывалась, как никогда прежде. Входя в фургон, яростно вздергивала брови и сгибала хрупкие пальчики в нелепые крюки. При нападении индейцев металась в какофонии холостых выстрелов и, будто для обозначения неожиданных тактических диспозиций, размахивала руками и указывала туда-сюда на ходящих кругами краснокожих. В конце второго дня мистер О’Нэй объявил, что съемки закончены. Он выразил благодарность всем участникам и сказал, что их услуги больше не понадобятся. В ходе съемок от Грейси ни разу не потребовали воплей.

Пока Грейси «отрабатывала съемочные дни», дела мистера Аксельрода пришли в упадок. Спать он ложился в полночь – самое горячее время. Изводился от одиночества без Грейси, которая всегда наполняла хибару теплым куриным духом и охотно слушала чтение газеты. Но он безотчетно гордился дочерью, и его дремлющий ум подсказывал, что в ее жизни происходит нечто, отдельное от него.

Он был польщен, когда однажды – дело было в четверг вечером – Грейси обратилась к нему с просьбой сопровождать ее на закрытый просмотр фильма. Туда приглашались только непосредственные участники съемочного процесса. Премьерный же показ должен был состояться с большой помпой в городском концертном зале.

Этот предварительный просмотр организовали в театрике «Бижу»; избранная публика расселась по местам и, когда с открытием красного бархатного занавеса на сцене возник экран, Грейси с отцом замерли от волнения. Тут вспыхнули первые титры.

НЬЮ-ГЕЙДЕЛЬБЕРГ

ЦВЕТОК СРЕДНЕГО ЗАПАДА

ЭПОПЕЯ ПРОШЛОГО И НАСТОЯЩЕГО

РОСТ И БЛАГОДЕНСТВИЕ

ПО СЦЕНАРИЮ

ГАРРИЕТ ДИНУИДДИ ХИЛЛЗ КРЕЙГ

РЕЖИССЕР-ПОСТАНОВЩИК

ДЕКОРСИ О’НЭЙ

Далее следовал актерский состав. Грейси с трепетом прочла свое имя:

МИСС ГРЕЙС АКСЕЛЬРОД ПОБЕДИТЕЛЬНИЦА КОНКУРСА ПОПУЛЯРНОСТИ

И после отбивки:

В РОЛИ ИСТОРИЧЕСКОЙ КОРОЛЕВЫ НЬЮ-ГЕЙДЕЛЬБЕРГА

У Грейси перед глазами заплясало слово «Пролог», и в животе у нее что-то оборвалось, как случается в зубоврачебном кресле. Она неотрывно смотрела на неуклюже ползущие по долине крытые повозки и вдруг ахнула, завидев на экране крупный план своего лица в парусиновом овале кузова.

ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ БЛАГОРОДНЫМ СОГРАЖДАНАМ, ЧЬЯ ВЕЛИЧАЙШАЯ ЖЕРТВА СДЕЛАЛА ВОЗМОЖНЫМ СУЩЕСТВОВАНИЕ НАШЕГО СЛАВНОГО ГОРОДА

Теперь вдали замаячили индейцы: это было куда увлекательней, чем на окраинном пустыре. Битва, до ужаса правдоподобная, была в полном разгаре. Грейси напряженно выискивала себя в гуще сражения, но за нее могла сойти любая из пары десятков молодых женщин, которые, похоже, лицедействовали с таким же азартом.

И вот наступила кульминация. Со свирепым видом проскакал на лошади какой-то дикарь. Бах! И раненая Грейси – а может, ее копия – опустилась на землю.

– Видал? Нет, ты видал? – взволнованно шептала она отцу. – Это не всякому дано, уж поверь!

Сзади зашикали, и Грейси опять впилась глазами в экран. Индейцев обратили в бегство, победители истово помолились и, недолго думая, распахали поля под кукурузу. И тут, к изумлению Грейси, место действия стало меняться. Окраинный пустырь куда-то делся, а один из крытых фургонов растворился прямо у нее на глазах, превратившись в шикарный лимузин. Из лимузина вышла современная девица в мехах и подобранной в тон шляпке. Это была – подумать только! – мисс Вирджиния Синий Кант, смазливая дочь хозяина «Синего канта».

Грейси застыла. Неужели, гадала она, та часть, про первых поселенцев, завершилась… менее чем за пятнадцать минут? А при чем тут этот лимузин?

– Кажись, что-то приберегли на потом, – шепнула она отцу. – Через минутку, наверно, я опять появлюсь. Вот только напрасно они в самом начале показали, как меня ранило.

Даже сейчас до нее не доходила простая истина: место ее было в прологе, а пролог закончился. Она увидела, как мисс Синий Кант стоит перед универмагом своего папаши, а затем совершает покупки в галереях между стеллажами. После этого девица вновь оказалась в лимузине и покатила в сторону фешенебельного бульвара, а позже в шикарном вечернем платье, меняя партнеров, танцевала в бальном зале крупного отеля.

В тусклом свете Грейси вгляделась в программку. «Мисс Вирджиния Синий Кант, – говорилось там, – в роли Королевы Сегодняшнего Дня».

– Надо думать, кусок с вестерном передвинули в конец, – неуверенно выговорила Грейси.

Две катушки фильма прокрутились незаметно. Мисс Синий Кант проявляла фальшивый интерес к заводам, ювелирным магазинам и даже к статистике. Теперь недоумение Грейси затухло, а к горлу подступил тяжелый, жгучий ком. Когда на экране замелькало дефиле, она смотрела на него сквозь застившую глаза расплывчатую пелену. Мимо ликующей толпы двинулись автомобили вице-королев, мэра города и мистера Синий Кант, ехавшего вместе с дочерью в собственном лимузине; когда и этот эпизод закончился, Грейс вернулась мыслями к тому рыдвану, что затерялся где-то в двух милях позади.

Она порывалась уйти, но ее приковывали к месту чужие взгляды. Ошеломленная и незрячая, она выждала еще несколько минут, чтобы экран вспыхнул белым светом и просмотр подошел к концу.

Тогда она скользнула в проход и заспешила к выходу, старательно закрывая лицо воротником пальто. Желая оторваться от толпы, она уперлась в закрытую дверь и поневоле вышла в фойе с запозданием – одновременно с парой десятков зрителей.

– Дайте пройти, – неприветливо сказала она тучному субъекту, оттеснившему ее к латунным перилам.

Тучный субъект обернулся, и это оказался не кто иной, как мистер Синий Кант.

– Уж не королева ли это нашего карнавала? – весело спросил он.

Грейси выпрямилась и вроде бы даже втянула обратно едва не хлынувшие слезы. За спиной работодателя она заметила мистера Помроя и поняла, что ухмылка администратора – это всего лишь мелкомасштабная копия деловой улыбки хозяина.

Затем гнев наделил ее достоинством, какой-то бесшабашностью, и мистер Синий Кант со своим администратором отшатнулись при виде ее изменившегося лица.

– Ну-ка, ну-ка! – саркастически выкрикнула она. – Скажу вам кое-что без обиняков. По мне, картина эта паршивая, и я бы за свои деньги нипочем не стала такое фуфло смотреть.

Теперь ее слушала вся публика, заполонившая фойе; даже находящийся в центре фонтан, казалось, пыхтел от волнения. Мистер Помрой двинулся было вперед, не иначе как вознамерившись ее скрутить, но Грейси угрожающе подняла руку.

– Не сметь ко мне прикасаться! – завопила она. – Говорила же: если не понравится мне ваш тухлый магазин, я уволюсь… вот прямо сейчас и увольняюсь! Если кто затеял выбирать королеву, так пусть и королевство ей подает, а не старый рыдван!

Голос ее взмыл до самой пронзительной ноты: такой отметки он еще не достигал.

– И все кино ваше мне по боку! – жарко прокричала она и с лихостью звезды, расторгающей контракт на миллион, яростно выхватила из кармана программку, разорвала ее один раз, другой – и швырнула белые клочки в изумленную физиономию мистера Синий Кант.

Два часа ночи. Куриная харчевня пустовала, и мистер Аксельрод, измученный вечерней суматохой, давно ушел на боковую, когда внезапно распахнулась дверь и через порог ступил плотный молодой человек с ребяческим лицом. Это был Джо Мерфи.

– Убирайтесь! – тут же заорала Грейси. – А ну, валите из нашего куриного кабака!

– Хочу поговорить с вами о фильме.

– Я даже за миллион не стану больше паясничать! Ненавижу кино, ясно вам? Была нужда мараться! И вообще, пошел вон!

Как безумная, Грейс озиралась, и Джо Мерфи, заметив, что взгляд ее остановился на блюде со шкворчащей курочкой под соусом, инстинктивно попятился к двери.

– Я не имел к этому никакого отношения. Они сговорились, подправили картину. Поверьте, я бы ни за что вас не вырезал… – и внезапно выдал: – Да что темнить… чего уж там, я вас полюбил.

Блюдо грохнулось на пол и немного покрутилось, как юла.

– Ну-ну, – выпалила Грейс, – подходящее времячко выбрал для признаний!

Тем не менее она жестом позволила ему войти.

– Послушайте, Грейс, – начал он, – с вами сыграли злую шутку, и я вот о чем подумал: не желаете ли вы с ними поквитаться?

– Я желаю дать им по мордасам.

– Сходные чувства испытывает сейчас и Декорси О’Нэй, – признал Джо. – Видите ли, бизнесмен из него никакой, вот его и облапошили – недоплатили оговоренную сумму.

– Почему он не поставил меня на главную роль, коли было обещано? – взвилась Грейси.

– Говорит, ему запретили, – с готовностью сообщил Джо. – Сказали, что вы – это просто незначительная случайность, а потому не стоит тратить на вас пленку.

– Ого, так и сказали? – вскрикнула Грейси, зардевшись от гнева. – Посмотрим, что скажут люди, выбравшие меня королевой, когда увидят такое кино!

– Вот и я о том же, – согласился Джо, – так не подправить ли нам картину обратно? Потому что, если честно, я и сам предвидел, как разозлятся горожане.

– Будьте уверены, они уж точно разозлятся, – сказала Грейси, согреваясь от этой мысли. – Готова поспорить: старик Синий Кант от них не уйдет. Они сговорятся – и ни одной нитки больше не купят в этом магазине, – с надеждой добавила она.

– И это правильно, – тактично согласился Джо, – потому я и предлагаю: подправим нашу картину как надо. Мистер О’Нэй – тот просто в бешенстве: он на что угодно готов. Ему теперь все равно.

Грейси засомневалась.

– По мне, так лучше объявить бойкот «Синему канту».

Она представила себе, как мистер Помрой, потерявший работу, протискивается к ним в харчевню за бесплатным кусочком раздаваемой беднякам курятины. Но Джо покачал головой.

– Все же моя задумка получше будет, – настаивал он. – Приду завтра в девять утра. Положите в коробку свой костюм – тот, в котором вы снимались.

После его ухода она постояла в дверях, провожая глазами его удаляющуюся фигуру. С крыш капала роса, на небе высыпали звезды, дул мягкий, влажный ветерок. В голове у Грейс вертелось услышанное ею признание.

– Постой-ка, – крикнула Грейси вслед гостю, – что ты имел в виду, когда сказал, будто меня полюбил?

Джо остановился и обернулся.

– Кто, я? Ну как… то самое и имел в виду, ничего более!

– Смешно, – сказала Грейс, а потом добавила: – Послушай, вернись-ка на минутку, как тебя там… Джо?

Джо вернулся.

По мере приближения премьерного показа тротуары становились все слякотней, а снег в канавах превращался в грязную подливку. Вечером Великой субботы в зрительном зале яблоку негде было упасть. На сей раз в наличии был большой оркестр, который сыграл великолепную увертюру, после чего на освещенной сцене появился сам мистер Синий Кант и сделал шаг к рампе.

– Граждане Нью-Гейдельберга! – вдохновленно заговорил он. – скажу без лишних слов: этот фильм является истинной… истинной вехой в жизни нашего города. В нем сначала показана всеохватная, масштабная панорама того времени, которое я не постесняюсь назвать эпопеей первых поселенцев, когда наши деды и бабушки впрягали в ярмо своих быков и устремлялись сюда из… из Европы… в поисках золота!

Похоже, он понял, что в последней фразе слегка дал маху, однако из рядов в середине зала, где восседали глуховатые седовласые старики, раздался гром аплодисментов; оратор дал им утихнуть и теперь обратился к тем, чьими усилиями создавалась эта кинолента. Он хотел первым делом отдать должное потрясающей силе духа всей команды. Эта сила духа утвердила мистера Синий Кант в мысли о солидарности Нью-Гейдельберга. Затем он обратился к выдающемуся режиссеру, мистеру Декорси О’Нэю. После множества триумфов в Голливуде мистер О’Нэй приехал сюда потому, что услышал о невероятной силе духа местных жителей.

Аплодисменты! Все повернулись в сторону мистера О’Нэя. Мистер О’Нэй – ему некуда было деваться – встал и раскланялся. Позже те, кто сидел к нему ближе всех, поговаривали, что он как-то нервно озирался, задерживая взгляд на красных лампочках, обозначающих выход.

– Далее, – с истинным великодушием продолжал мистер Синий Кант, – не будем забывать молодую леди, которая большинством голосов признана первой красавицей нашего города и своей грацией украшает это произведение киноискусства… мисс Грейс Аксельрод… наша собственная кинодива!

Последовала буря оваций. Грейси встала, поклонилась и тут же села, издав сдержанный, ироничный смешок.

Мистер Синий Кант распинался еще несколько секунд. Закончил он с кроткой улыбкой и, проковыляв со сцены в зал, уселся в первом ряду. Свет погас, оркестр грянул национальный гимн, и на синем экране появился серебристый прямоугольник:

НЬЮ-ГЕЙДЕЛЬБЕРГ ЦВЕТОК СРЕДНЕГО ЗАПАДА

Предваряющие кадры остались прежними. Повозки отправлялись в долгий путь под бурные аплодисменты сидящих в зале гордых родственников и друзей, которые узнавали многих ездоков.

Затем, к удивлению всех, кому повезло присутствовать на закрытом просмотре, вспыхнули совсем иные титры:

МИСС ГРЕЙС АКСЕЛЬРОД, КОТОРУЮ НАШ ГОРОД НАЗВАЛ КОРОЛЕВОЙ И ЗВЕЗДОЙ ЭТОЙ ЛЕНТЫ.

ПРЕДВОДИТЕЛЬНИЦА ПЕРВЫХ ПОСЕЛЕНЦЕВ – МИСС АКСЕЛЬРОД

Мистер Синий Кант тихо ахнул. Зрители, не ведающие об изменениях, с жаром аплодировали.

Теперь на экране появились индейцы, открытыми ладонями заслоняющие глаза от солнца; они применили свою классическую тактику: скакать вокруг жертвы по сужающейся спирали. Начался бой, караван повозок был вынужден остановиться; битва, даром что беззвучная, как будто грохотала взаправду. Грянули рукоплескания. Появились титры:

КОГДА БЕЛЫЕ ЛЮДИ ОКАЗЫВАЮТСЯ НА ГРАНИ ПОРАЖЕНИЯ, МИСС АКСЕЛЬРОД, КОРОЛЕВА ГОРОДА, СТРЕЛЯЕТ В ВОЖДЯ ИНДЕЙЦЕВ ИЗ ЧУЖОГО РУЖЬЯ

Приветственные аплодисменты перемежались то изумленным аханьем, то фырканьем. Но еще более любопытным оказался следующий эпизод. В нем было показано, как мисс Аксельрод выхватывает винтовку у некоего субъекта, который тут же выскочил из кадра, но оставил по себе полное впечатление молодого человека в котелке. Мисс Аксельрод опустилась на колени и пальнула из ружья в направлении телеграфного столба, неожиданно возникшего в прерии. Последовала сцена настолько мимолетная, что ее с трудом удалось разглядеть: падение какого-то мужчины. Это, вероятно, был вождь индейцев, застреленный мисс Аксельрод, но, опять же, поборники реализма заметили, что абориген, хотя и утыкал волосы перьями, одет был в современные брюки, закатанные над современными гетрами.

На сей раз послышалось длительное сдержанное хихиканье, но публике еще было невдомек, что это совсем не тот фильм, какой задумывался.

СОРАТНИКАМИ ГРЕЙС АКСЕЛЬРОД ОТБИТЫ ЕЩЕ НЕ ВСЕ ИНДЕЙЦЫ: ОНА СТРЕЛЯЕТ ВО ВТОРОГО ПО СТАРШИНСТВУ И СЕЕТ СМЯТЕНИЕ В РЯДАХ ПРОТИВНИКА

Выстрел во второго по старшинству был поразительно схож с выстрелом в вождя. Вдалеке торчал тот же тощий телеграфный столб и мелькал тот же индеец-сиу в гетрах, который в следующее мгновение падал на землю. Такое сходство указывало, что второй по старшинству, возможно, приходился братом-близнецом вождю.

Общий шепот усилился до глухого рокота; у всех закрадывалось подозрение, будто где-то как-то что-то пошло не так.

Между тем экранное действо вернулось к первоначальному варианту. Индейцы, обескураженные гибелью второго по старшинству – очевидно, он представлял реальную власть, – начали в панике отступать, а поселенцы, с радостными выкриками пообнимавшись друг с другом, спели благодарственный псалом и занялись строительством Нью-Гейдельберга.

Мистер Синий Кант некоторое время неудержимо ерзал в своем кресле, бросая назад отчаянные взгляды, а затем вновь свирепо таращился на экран, не веря своим глазам. Пролог завершился, и теперь настал черед триумфального шествия мисс Вирджинии Синий Кант по маркетам и эксклюзивным торговым центрам.

МИСС ГРЕЙС АКСЕЛЬРОД, ПОБЕДИТЕЛЬНИЦА ГОРОДСКОГО КОНКУРСА ПОПУЛЯРНОСТИ, ОТПРАВЛЯЕТСЯ В ПОХОД ПО КРУПНЕЙШИМ МАГАЗИНАМ ГОРОДА

И когда вспыхнули эти мигающие буквы, мистер Синий Кант сообразил, что смотрит знакомый эпизод, но смонтированный так, чтобы его дочь была показана только со спины. Как и прежде, она входила в магазин, щупала ткани, восхищалась ювелирными изделиями – но всякий раз, когда казалось, что она вот-вот повернется лицом к публике, сцена обрывалась.

Затем поперек серебристого экрана засверкала ошеломляющая информация о том, что

МИСС ГРЕЙС АКСЕЛЬРОД ЗАМЕТНО ПОСТРОЙНЕЛА: НА НЕЙ ОТЛИЧНЫЙ КОРСЕТ, КАКОГО ВАМ НИКОГДА НЕ ПРЕДЛОЖАТ В УНИВЕРМАГЕ «СИНИЙ КАНТ»

На некоторое время воцарилась мертвая тишина, которую нарушил протяжный вздох мисс Вирджинии Синий Кант в преддверии обморока. Затем по рядам прокатился низкий ошеломленный рев, сменившийся гвалтом, и в зале разразилось светопреставление. Мистер Синий Кант, задыхаясь, вскочил с места и ринулся к выходу, оставляя за собой узкую тропу благоговейного страха, отметившую его бегство.

А на глазах у остальной публики творилась история. Крупным планом показали мисс Синий Кант – и сразу титр:

НЕ ТУТ-ТО БЫЛО

Но продолжение фильма уже никого не интересовало. Поставил точку в этом деле шальной вопль с галерки: «Браво, Грейси!» До финала, в котором школьники белыми и черными носовыми платками выложили название города, не досидел никто. Зрители повскакали с мест, задирая головы к балкону, где мистер Синий Кант и другие оголтелые, полубезумные граждане пытались залезть на плечи киномеханику, дабы остановить проектор. Масса народу столпилась вокруг мистера Декорси О’Нэя, который даже не рыпался, хотя его била дрожь. От него услышали одну-единственную реплику – о том, что картина получилась бы куда значительнее, сумей он покрыть всех позолотой.

Повернувшись к Грейси, Джо Мерфи прошептал:

– Нам бы лучше отсюда сдернуть, пока не включили свет.

– Как думаешь, гладко прошло? – с тревогой спросила Грейс, когда они рука об руку выходили в почти теплую ночь. – По мне, фильмец – шик-блеск, и наверняка все, кроме кучки зануд, скажут то же самое.

– Бедняга О’Нэй, – задумчиво изрек Джо, когда они шагали к трамвайной остановке.

– По-твоему, эти негодяи упекут его за решетку?

– Ну, не то чтобы за решетку…

Он произнес последнее слово так, что Грейси потребовала ясности:

– А куда?

Чтобы не волновать девушку, Джо бережно сжал ей руку.

– Его упекут в хорошую, тихую психиатрическую лечебницу, – сказал Джо. – В сущности, он неплохой режиссер. Единственно – больной на всю голову.

Грейси Аксельрод и Джо Мерфи поженились в конце марта, и все универсальные магазины, кроме «Синего канта», прислали невесте изысканные свадебные подарки. Свой медовый месяц молодые провели там, откуда родом индейцы-сиу – в Су-Сити[218], и каждый вечер ходили в кино. По возвращении в Нью-Гейдельберг они открыли ресторан, который способствовал их преуспеянию, если не сказать больше. Для всей округи Грейси стала авторитетом в области кинематографа. Она покупает все специализированные журналы: «Экранные страдания», «Фотострасти», «Скандалы кино» – и цинично подмигивает, когда в Уичите, штат Канзас, объявляется очередной конкурс социальных возможностей.

Когда мистера Декорси О’Нэя выпустили из психиатрической клиники, студия «Филмз пар-экселанс» тут же взяла его на работу с еженедельным окладом в две тысячи. Первая его картина будет называться «Безумие сердца». Грейси ждет не дождется ее выхода на экраны.