«Фифа» – не слишком удачное именование. Уж очень оно напоминает открытые ботики, закрытые ушки и другие пресловутые атрибуты, которые, возможно, остались бы незамеченными, если б не это прозвище. Все эти штучки представляют, точнее, представляли собой забавные внешние атрибуты обширной категории особ женского пола, которые ну никак не заслуживают носить это гордое имя – фифы. Те фифы, о которых я пишу в этой статье, – совершенно другое, весьма интригующее племя: оно, возможно, неустойчиво, но дает нам исходные представления о том, как самоутверждается юность, едва выйдя из колыбели. Молодежь не фонтанирует ни новыми идеями, ни новыми традициями, ни новыми моральными принципами. Она лишь придает старым, уже привычным для нас, жизненную силу, которая для нас непривычна. У нас не заведено, чтобы наши дочери сами для себя порождали идеи, а некоторым из нас даже противно думать, что мы более не способны вписать молодую поросль в свои представления о том, какой суждено стать этой молодой поросли, которую мы качали в колыбели. Не думаю, что через восемнадцать лет моя дочь сможет выкинуть нечто такое, что меня поразит. И все же я, скорее всего, ледяным тоном запрещу ей летать выше чем в километре над землей, или со скоростью более восьмисот километров в час с малюткой Уилли Джонсом и накажу даже не приближаться к одиозной планете Марс. Сейчас такие эскапады существуют только в моем воображении, но, случись они лет через двадцать, когда все это станет реальностью, я бы сильно призадумалась, какому именно псу под хвост катится жизнь моей крошки…

Фифа появляется уже взрослой, как Минерва, из головы своего некогда деклассированного папаши – Джаза[270], окружая его любовью, благоговейным трепетом и глубочайшим дочерним уважением. Она не является «продуктом военной дестабилизации», как по инерции пишут авторы и хвалебных, и критических материалов, в которые постоянно углубляюсь и я, чтобы добавить свою лепту. Фифа – непосредственный результат возросшего признания красоты, молодости, веселья, а также изящества манер, которое летит вперед карманьолой (я видела ее в кино, а потому использую это слово со знанием дела) во главе с нашими антипуританками. Они развлекают и развлекаются, да так, что любая дурочка превращается в Дульси[271], конвертируя глупость в обаяние. Такие вот Дульси имеют неоспоримое преимущество перед теми девицами, которые десять лет назад цитировали наедине с вами «Рубайят»[272] и сетовали, что никто их не понимает; равно как и перед теми, которые поправляли вам галстук в доказательство своей неизбывной материнской заботы; равно как и перед теми, которые твердили, что у них вызывает возражения не количество выкуриваемых вами сигарет, а принцип, и тем самым демонстрировали благородство своего характера. Таковы некоторые зануды дня вчерашнего. А нынче даже занудам положено проявлять оригинальность, поэтому наименее успешные последовательницы фифической секты уже отобрали из своего повседневного репертуара индивидуальное речение, которое вас повеселит или наоборот – в зависимости от того, знакомы ли вам одни и те же песенки или пьесы либо рецензии на одни и те же книги.

Лучшая фифа – та, которая эмоционально сдержанна и морально отважна. На вас всегда изливаются ее мнения, но все свои чувства она держит при себе. Эти два свойства поднимают общение на более милый и более изощренный уровень. В моем представлении фифа – невольная и неоценимая прислужница искусств. В моем представлении она и сама – искусница в своем особом деле, а именно в деле бытия: бытия объекта, бытия молодости, бытия прелести.

Пожалуй, мы впервые взращиваем целый класс миловидных и вместе с тем респектабельных девушек, чья единственная функция – забавлять мужчин одного типа и скрашивать их старость, а мужчинам другого типа облегчать сохранение молодости.

Даже родители больше не рассматривают детей как свой непременный атрибут. Новомодная мать не предпринимает усилий к тому, чтобы ее дети подольше не взрослели и тем обеспечивали ей видимость дебютантки. Она ведет их к зрелости, желая, чтобы ее принимали за их мачеху. Как только ее дочурки оканчивают дорогую частную школу, для нее наступает пора свободы и бурной светской деятельности. Дочек она срочно привозит домой, устраивает им суматошный дебют и лихорадочно включается в поиски достойных мужей. Нынче к двадцати пяти годам недопустимо быть одинокой. Фифа поспешно выскакивает замуж, чтобы только не оказаться старой девой, вынужденной вращаться среди более молодых. До свадьбы ей не хватает времени убедиться в степени совместимости с женихом, но зато она убеждена, что при совместимости, равной нулю с обеих сторон, они попросту расстанутся.

Фифа! Она стареет. Забывает свое фифическое кредо и держит в уме только свое фифическое «я». Выходит замуж под громкие одобрительные возгласы родных и подруг. Вопреки всем предсказаниям скверного конца, она пришла к той точке, куда приходит каждая уважающая себя фифа: к раннему замужеству и скуке, к благотворительным собраниям и к удовольствию деторождения, временно украсив нашу жизнь блеском, и отвагой, и яркостью, как и полагается каждой уважающей себя фифе.