– Ничего нельзя было сделать, к сожалению, – проговорил директор КУБа, словно бы в рассеянности перебирая лежащие перед ним на столе бумаги. – Врачи сказали мне потом, что такого обширного инфаркта в жизни не видели. Сердце буквально лопнуло пополам… Это образ, конечно, но именно так мне и сказали.
– Ужасно, – серьезно ответил сидевший напротив него русский. – Я пытался до него дозвониться, когда мне показалось, что я более или менее понял его и созрел для личного разговора, – не получилось. Ну, думал, потом… А оказалось – вот как. Ужасно…
Он и впрямь выглядел подавленным.
– Хотите взглянуть на материалы вскрытия? – вдруг спросил Гойберг и чуть-чуть подвинул в сторону Оуянцева несколько бумажных листов. Чуть-чуть.
Русский удивленно воззрился на Гойберга.
– Я? – спросил он. – Да что я в них пойму? – помолчал. – Мне вполне достаточно того, что вы рассказали.
Гойберг смутился.
– Мне показалось… – неловко проговорил он. – Как бы это сказать…
– Что показалось? – попытался помочь ему Оуянцев.
– Нет, ничего, – оборвал себя Гойберг и сразу сам ощутил облегчение оттого, что отказался от мысли произнести явную глупость вслух. «Если бы кто-то приписал мне подобные подозрения – я бы обиделся смертельно, – подумал он. – Так почему я едва не приписал их ему?»
Варварская демократическая пресса буквально охрипла, захлебываясь версиями относительно того, кто и чьими руками убил великого свободоборца. То ли ютаи руками русских спецслужб, то ли имперский центр руками ютайских реаниматоров… Что же нам с ним теперь, думал Гойберг, вместо того чтобы уважать друг друга – вечно подозревать друг друга?
Я не буду, решительно сказал он себе. Оуянцев – как хочет, а я не буду…
Но все же, все же… В случайность встречи на Масличной горе двух заезжих друзей-александрийцев с ютаененавистником номер один и накануне объявленным во всеордусский розыск зачинщиком теплисского погрома ни один нормальный человек не смог бы поверить.
Даже трудно сделать вид, что веришь.
– И, однако ж, вы не все мне рассказали, еч Богдан, – укоризненно заметил Гойберг.
Оуянцев посмотрел кубисту в глаза серьезно и грустно.
– Все человек рассказывает только Богу.
Гойберг сразу встал. Тогда поднялся и Оуянцев.
– Тем с большим нетерпением я буду ждать вашей книги, – сказал Гойберг, и голос его наполнился официальным, отстраненным радушием. – Говорят, именно в книгах люди откровенны не меньше, чем с Богом. Вы теперь в Эйлат?
– Да, – ответил Оуянцев. – Через два часа вылетаю… Вечер проведу с семьей.
– Соскучились?
– Очень.
– В Александрию возвращаетесь послезавтра?
Оуянцев улыбнулся.
– Все-то вы знаете, еч Арон.
Гойберг с некоторой долей сарказма улыбнулся в ответ.
– Что ж, надеюсь когда-нибудь снова увидеть вас гостем на нашей земле, – проговорил он.
Какой-то инстинкт, что ли, заставил его едва ощутимо и совершенно непроизвольно подчеркнуть голосом слово «нашей». Он совсем не хотел этого, но получилось само.
Русский на миг запнулся и потом вдруг почти впопад ответил:
– Башана хабаа б’Ирушалаим[144].
Его иврит был ужасен – но, вероятно, ничем не ужаснее русского, на котором Гойберг, незаметно для стороннего глаза напрягши все силы своей профессиональной памяти, после едва уловимой заминки все же сумел ответить более или менее достойно:
– За Русь-матушку, за князя-батюшку!
Потом они обменялись рукопожатием и долго не могли разомкнуть рук, потому что каждый боялся, первым потянув ладонь назад, обидеть другого.