Накануне вечером Богдан обнаружил, что западная пресса сошла с ума.
С подачи преждерожденного единочаятеля Гойберга уяснив, что изобильная, хотя и очень специфически процеженная и перетолкованная информация о событиях вокруг Ванюшина порою появляется на Западе раньше, чем в Ордуси, минфа по нескольким ключевым словам просмотрел в сети многие варварские издания. Занятие это не отняло чрезмерного времени, пусть и было не всегда приятным; не единожды шокированный Богдан возносил хвалу Господу за то, что некоторые ценности и моральные нормы успели за пару последних веков как следует пропитать души ордусян. Хоть это и не гарантировало повальной и поголовной добропорядочности (да и как такое можно гарантировать? разве что проведя поголовную лоботомию…), Богдан был убежден: подавляющему большинству жителей Ордуси, даже и не верующих, например, в Христа, при виде заголовков вроде того, на который Богдан напоролся в первый же вечер сетевых путешествий по странам демократии – «Христос онанировал в пустыне сорок дней!», – стало бы просто противно. Противно – и стыдно, будто, соприкоснувшись с несообразным, тем самым в несообразном и сам поучаствовал. Свобода, конечно, есть свобода, а свобода от сих до сих, ограниченная чиновниками, – не свобода вовсе, а просто тюремная прогулка, да и обмен информационный тоже может быть либо всеобъемлющим, либо никаким; и остается уповать лишь на то, что воспитанный человек просто сам по себе, без всякого принуждения будет испытывать гадливость и желание тихо отстраниться, встречая не совсем достойные благородных мужей образчики приволья… Не ярую ненависть, не шумное возмущение даже, не желание все переделать к лучшему – нет, достаточно просто гадливости. А если иначе – тогда беда. Пчела свободно летит от цветка к цветку, муха – тоже свободно – от одной навозной кучи к другой, и никто не в силах заставить их желать поступить иначе, то бишь вопреки собственной природе. Ведь есть люди, которым пакости о тех, кто известен и чтим, – сладостны, ибо так они возмещают умственное и духовное бессилие свое, возвышаются в собственных глазах, становятся вровень с теми, кто вел, да и ныне ведет ту или иную из громадных семей, составляющих человечество. Подобные люди готовы платить тем больше, чем большую гадость кто-то измыслит и поднесет им на блюдечке с голубою каемочкой.
Но, в конце концов, такое тоже случалось в веках – слово «хам» неспроста возникло…[137] С библейских времен ничего, в сущности, не изменилось: раб – обязательно хам, а хам – непременно в душе раб. Свобода злословия – любимая свобода рабов…
Сродни тому показалось Богдану и подробнейшее освещение теплисских событий. Появившаяся впервые в американском журнале «Армд миррор» жуткая фотография – оскаленный пейсатый ютай наотмашь бьет кого-то, не видно кого и за что, пожарной лопатой – в течение суток была растиражирована всеми основными изданиями, но и без нее хватало ужасов. Примирительностью тут и не пахло; оставалось думать, что это у них там заповедь такая: всякую ссору доводить до непримиримой вражды. Можно еще как-то понять жестокость ошеломленных людей в схлестнувшихся толпах; но понять изуверство тех, кто хладнокровно, в тиши кабинетов, с каким-то извращенным наслаждением смакует жестокость чужую, накачивая ею мир – а то, мол, сдуется, как мячик, скакать перестанет, что с него, мирного, тогда проку? – было нельзя иначе, кроме как: чем хуже, тем лучше.
Заподозрил Богдан недоброе еще при входе в гостиницу. Оказалось, в холле его ждали: при появлении минфа с кресел и диванчиков повскакивали человек с дюжину, не меньше, и, бесперечь Богдана фотографируя, понеслись к нему, топоча и гомоня. Богдан с таким обращением свычен не был. Лицо у него, верно, в первые мгновения было не слишком-то представительное; наверное, снимающим это было только на руку, потому что вскоре увидел он в сети собственные фото: казалось, выбрали самые уродливые и нелепые. «Каковы причины вашего приезда в Яффо?» «Правда ли, что вы выкрест?» «Правда ли, что ваша бабушка по женской линии была ютайка?» «Какие инструкции относительно Мордехая Ванюшина вам были даны в Ханбалыке?» «Сколько вы платите Багатуру Лобо за осуществляемые по вашим приказам тайные акты насилия?»
Слава Богу, Богдан пребывал в худом расположении духа. Будь иначе, он мог бы растеряться не на шутку и начать оправдываться, пытаться что-то объяснить, растолковать: мол, я вообще Багу не плачу… Только того, надо полагать, корреспондентам и надо было. А тут они попались минфа под горячую руку. Не давая воли впитанной с молоком матери учтивости (люди же к тебе обращаются, бегут за тобой, остановись, отвечай, не будь грубияном!) и к месту припомнив виденную в детстве американскую фильму про каких-то очередных убийц, Богдан на любой вопрос, энергично продвигаясь к лифту, наотмашь бросал: «Без комментариев». Вот ведь пригодилось… Правду говорят: знание лишним не бывает.
Спустя полчаса, зайдя в сеть и коротко ознакомившись с тем, что пишут о теплисской трагедии, Богдан занялся поисками непосредственно необходимых ему сведений – и аж присвистнул. «Ага, вот я кто», – подумал он, немного очухавшись, и принялся уже без сердца просматривать выжимки из статей – просто как естествоиспытатель, который, равно отличаясь и от пчел, и от мух, обязан воздавать должное и нектару, и навозу.
«…Доверенный агент Александрийского князя, ведущий специалист по внутренним тайным операциям, лютый враг малочисленных народов Ордусской Чухонии, раздавивший в свое время ростки свободы в Асланiвском уезде, доведший до самоубийства мирного борца за права русских Козюлькина, ярый притеснитель сексуальных меньшинств и тайный поклонник фараона Мины, Богдан Оуянцев-Сю, получив секретные инструкции непосредственно в имперской столице, прибыл теперь в Иерусалим… подробнее…»
«…Новый этап травли известного ордусского правозащитника Ванюшина… подробнее…»
«…В Ханбалыке распорядились покончить наконец с проблемой Мордехая Ванюшина любыми средствами… подробнее…»
«…Прокуратором Иудеи назначен русский… подробнее…»
«…Ютаи, как всегда, останутся в стороне. Не решаясь расправиться с Ванюшиным сами, они догадались сделать это руками русских и специально выписали из Александрии двух самых подходящих для темных дел особ: хитроумного и беспринципного Оуянцева-Сю, мнящего себя ученым, и громилу Багатура Лобо, на чьей совести кровь многих и многих невинных жертв… подробнее…»
«…Незадолго до приезда в Яффо заплечных дел мастер Лобо был уволен из органов охраны так называемого ордусского правопорядка за систематические зверства и издевательства над подозреваемыми, а Оуянцев – из органов прокуратуры за скотоложство. Как сообщают заслуживающие безусловного доверия источники, он бросил семью и теперь живет с лисой, вывезенной из страшной русской тайги. И эти люди будут решать судьбу несчастного Ванюшина и его беззащитной больной жены… подробнее…»
«А ведь в каком-то смысле все так и есть, – вдруг пришло Богдану в голову, и от этого открытия ему сделалось совсем тошно. – Если в рамках определенной системы ценностей – все точно. Курам на смех как точно… Другой вопрос – что же это за система ценностей, ежели все в ней предстает вот так? И что делает она, система эта, с людьми?»
И только потом он подумал: а откуда утечка?
От столь простой мысли вся тоска, которая накатила было – как всегда накатывает тоска на любого мало-мальски порядочного человека, столкнувшегося с фатальным непониманием, – куда-то делась. Испарилась, как роса на припеке. Мысль припекла, что правда, то правда, – Богдана бросило в жар.
Так. Погодите, ечи. Ох вы, ечи мои, ечи, ечи старые мои… Обниму я вас за плечи! Нам щебечут соловьи… Так. Песни песнями – а утечка утечкой…
Конечно, пресса знает немало. Это он, Богдан, про прессу мало знает. Ведь он известная фигура. И мог попасть в поле зрения западных журналистов еще во времена расследования хищения из Патриаршей ризницы – а затем уже пошло по нарастающей. Тем более – Асланiв… Ладно, ясно. Как узнать про Козюлькина?.. Да хотя бы из рассказов или просто неосторожных обмолвок западных коллег, которые участвовали в тогдашнем расследовании. Даже про лис можно было краем уха услышать… хотя бы от ушедшего в дальнее паломничество ненавистника лис… как же его, бишь, звали? А уж потом буйная фантазия… «Хотя даже тут они в чем-то правы… – подумал Богдан. – В душе я и впрямь словно живу с лисой… Ведь не отпускает же, прости Господи». Однако пресса имела в виду, конечно, совсем не духовные тонкости…
Но вот, скажем, то, что он приехал в Яффо из Ханбалыка, а не из Александрии, – это как? Это же надо внутри Ордуси целое расследование провести! Либо следить загодя – а с какой стати? Либо иметь доступ… ну, хотя бы к архивам воздухолетных касс…
Сложно это, сложно…
А тогда?
Что может быть проще?
Да что проще утечки-то.
Еч Гойберг прямо дал Богдану понять, что знает о его визите в Ханбалык. Для КУБа выяснить такой пустяк – не проблема, и секрета из той поездки Богдан не делал ни малейшего… а не зря, получается, интуиция подсказала ему на Сяншани изобразить разговор с Гречкосеем как случайную встречу! Потому и отнесся Богдан к словам Гойберга совершенно спокойно. Но вот теперь…
Неужели директор КУБа оттого, например, что в глубине души проникся к Ванюшину сочувствием (как, например, и сам Богдан), – движимый желанием хоть как-то поддержать несчастного правдолюбца и свободословца – сделал неверный шаг? Опасаясь, будто Богдан и Баг здесь и впрямь не случайно и выполняют некую негласную миссию, – Гойберг, собственно, дал понять о своих подозрениях с первых же слов, – попытался подобным образом подстраховать Ванюшина, обезопасить его от возможных нелицеприятных действий со стороны александрийцев?
Или даже так: не испытывая, в отличие от Богдана, к Ванюшину сочувствия, Гойберг тем не менее заподозрил в будущих вероятных действиях приезжих некое нарушение улусных прерогатив – и таким, в общем-то, косвенным образом постарался, поелику возможно, заранее скомпрометировать любой их самостоятельный шаг и тем снизить, а то и вовсе парализовать нежелательную активность гостей на иерусалимской земле?
Ах, Гойберг, Гойберг…
Господи, как было бы славно просто позвонить сейчас директору КУБа и как друга, как ордусянин ордусянина, спросить прямо: драг еч Арон, вы кому-нибудь?.. А он бы ответил: еч Богдан, да как вы подумать такое могли! И Богдан бы ему поверил…
Но эта странная фраза: «Мы здесь и так на довольно странных правах – у себя дома, и все же в значительной степени в гостях. Приглашены из милости…» Что она означала? Может ли одна подобная обмолвка свидетельствовать о том, что человек готов начать какую-то свою игру? Неудовлетворенность существующим положением – насколько она велика?
Не спросишь…
Однако. Интересно жить на свете.
Значит ли все это, что Богдан у КУБа под кубком?
Минфа плохо спал в эту ночь.
А утром, когда он решил начать очередной просмотр, стало еще интереснее.
За окном ликовала средиземноморская весна, сквозь широкое стекло в номер ломилась ослепительная синь небес. Ютаи слегка постились; пост не был тяжелым, всего лишь до вечера, без тягот, потому что праздник не был связан ни с какими былыми тяготами – просто-напросто царица Эстер, перед тем как пойти к мужу просить защиты от Амана, постилась, дабы Бог послал ей удачу, и теперь все следуют ее примеру из благодарности… Рачительные хозяйки, едва продышавшись после хлопот Дня Восхождения, торопились, сколько успеют до начала нового праздника, подготовиться к исполнению мицвы мишлоах манот[138]. Молодежь предвкушала вечерние увеселения, карнавалы и возлияния: исстари заповедано в вечер Пурима пить так, чтоб не отличать Амана от Мордехая…
А Богдан сидел, окаменев, прикусив губу, и глядел на дисплей «Керулена».
«Вам почта!» – сообщил ему ноутбук пять минут назад. И почта, повинуясь клику, прилетела. «Прер Богдан Рухович, это письмо пришло ночью к нам на открытый сайт Управления этического надзора. Мы его не открывали, сразу пересылаем Вам. Оно на Ваше яшмовое имя».
«Я не давала о себе знать все эти годы, чтобы не осложнять жизнь ни тебе, ни себе, ни нашему сыну. Иногда мне это было тяжело, я тосковала по тебе. Следила по газетам за твоей карьерой… Но как это у вас говорят – нечего травить душу. Уходя – уходи. Однако сейчас не могу молчать. Ваша страна отвратительна. Я долго не могла этого окончательно признать, все сопротивлялось во мне, слишком сладкими были вспоминания… Но как ты можешь! Если ты, кого я помню все же честным, умным и добрым, то ли по долгу службы, то ли по велению ваших ордусских убеждений способен стал – или и всегда был, просто случая не подворачивалось? – принимать участие в травле замечательного человека, не имеющего ни поддержки, ни защиты, значит, ваш мир действительно прогнил. Если ты таков – каковы же остальные? Тирания. Конечно, я не разбираюсь во всех этих ютайских делах, у нас ютаев, кажется, не осталось, у нас свои проблемы, от алжирцев проходу нет… Но это неважно. Один-единственный человек на всю вашу громадную страну говорит правду – и ты среди тех, кто затыкает ему рот. Ненавижу. И никогда себе не прощу, что позволила себя обмануть, задурить себе голову рассказами про Конфуция, про моральный долг, про благородных мужей… Никогда. Прощай. Теперь уже окончательно не твоя,
– Здравствуй, идеал, – глухо сказал Богдан, перечитав письмо в семнадцатый раз. – Давно не виделись.
А потом выключил ноутбук. Европейская пресса сегодня обойдется без него. Он уже все понял. Свобода информации, – пульсировало в разом отупевшей голове. Будто в череп вбили разбухшее от воды полено. И кроме полена, ничего не осталось. Свобода информации… Свобода…
Однако времени-то оставалось – считаные часы.
«Раскисну потом, – приказал себе Богдан и тут же подумал с некоторой даже мечтательностью: – Ох, как я потом раскисну!»
Смелость равнодушия – страшная вещь. Многое ты стесняешься или не решаешься сделать, боясь показаться бестактным и назойливым, или избегаешь, потому что поступок представляется тебе недостаточно человеколюбивым или не вполне сообразным… А вот после такой пощечины ты способен на все. Становишься всемогущим. Просто это всемогущество тебе самому противно. Равнодушного не покоробит даже, если ему сообщат, будто Христос сорок дней онанировал в пустыне. Равнодушный подумает лишь: ну и что, я сейчас тоже бы смог.
Богдан достал трубку и набрал номер, еще в день прилета вычитанный в телефонной книге.
Долго не отвечали. Потом раздался хрипловатый женский голос:
– Алло?
– Доброе утро. Могу я поговорить с преждерожденным Ванюшиным?
Легкая заминка.
– Кто его спрашивает?
– Вы меня не знаете. Я литератор. Я хотел бы получить небольшую научную консультацию.
– Мордехаю сейчас не до науки.
– Я могу поговорить с ним? – настойчиво спросил Богдан, подчеркнув голосом «с ним».
– Ни в коем случае. Муж отдыхает.
И в трубке раздались короткие гудки.
Следовало ожидать.
Собственно, после того, что узнал Богдан из документов и бесед – с директором института в Димоне, размашисто откровенным и очень, видимо, любящим Ванюшина добрым и грузным человеком, с Мустафой, блестящим и весьма симпатичным молодым офицером из отличной семьи (дед его был среди тех избранников Тебризского меджлиса, которые в свое время голосовали за предоставление ютаям убежища в Ордуси), с другими так или иначе близкими к Ванюшиным людьми, – оставалось сложить лишь два и два. Просто в голове не укладывалось, что в сумме может получиться не просто четыре, а четырехугольник. Переживания Ванюшина, набирая обороты, крутились в последние месяцы вокруг двух объектов. День национального покаяния и лунный календарь. Пурим и Луна. Луна и Пурим.
И – прибор.
Изделие «Снег».
Нынче ночью Богдан сложил два и два.
Наверное, он нипочем не сумел бы получить в ответе искомый четырехугольник, если бы не поспособствовала ввечеру демократическая пресса. Умом давно уж вроде бы все понимая, минфа не умел прежде и близко вообразить, что на самом деле может испытывать человек, который годами, без всякой надежды на то, что положение изменится, живет под огнем безапелляционных оценок из иной системы ценностей; и до чего можно такого человека в конце концов додавить.
Богдан набрал другой номер.
– Привет, Баг.
– Привет, – ответил друг.
– Ты на посту?
– Да.
– Мы не сможем встретиться, как хотели. Давай пересечемся ровно через полтора часа там, где мы в первый вечер разговаривали. Помнишь?
– Да.
– Приедешь?
Короткая пауза: Баг прикидывал.
– Да.
Ланчжун и всегда-то был немногословен, а за работой – подавно. И вдвойне подавно – когда сообразил или почувствовал, что у Богдана что-то случилось и, возможно, он уже под яшмовым кубком.
– Амитофо, дружище, – сказал Богдан.
– Амитофо, – ответил Баг и дал отбой.
Богдан торопливо переоделся и пошел вон из номера. Перед встречей с Багом следовало как следует покружить по городу, провериться. Времени-то в обрез.
Журналисты дежурили в вестибюле. Ну, конечно. Повскакивали. Бегут навстречу. Щелк. Щелк. Богдан остановился и дал себя окружить. Терпеливо выждал, пока творцы новостей выкрикнут первые вопросы. Дождался, когда они озадаченно затихнут. Отточенным движением поправил очки.
– Моя лисица меня разлюбила, – звонко и весело сообщил он. – Я буду онанировать сорок дней.
И, коли уж прессе так это нравится, растянул губы в ослепительном долгом чиз-смайле.
Когда минфа шагнул вперед, журналисты молча расступились, Похоже, он их напугал.
Он шел на одной гордыне. Мышцы точно растворились в какой-то кислоте, осталось лишь упрямство. Дай Богдан себе волю – лег бы прямо на пол и камнем лежал. Ничего не хотелось.
Когда он вышел из гостиницы, солнце было черным.