– Ерундовина! – Мишка в сердцах скомкал последний номер «Ведомостей» и отшвырнул на край стола. – Дешевый листок! Лубочные картинки!

Олимпиада в газету заглянула мельком и продолжила заваривать чай, дорогой, цветочный, который утром с курьером доставили из столицы. Статью, которая так возмутила Мишку, она уже видела. Правды в ней было немного, но и вреда от вранья – тоже немного. Чуть принизили заслуги полиции, что Мишку и разозлило; пару оскорбительных слов сказали о «столичном хлыще Лихо»; присочинили особенно романтичную историю о Сусанне Лиснецкой и ее несчастной любви, мавок прибавили, Стаса Дикого, одного из убитых, в начале статьи выставили полным мерзавцем, убийцей собутыльников в «Длинной версте», а в конце – несчастным страдальцем. Саму Олимпиаду помянули вскользь, но тоже в обидном ключе, но это едва ли было хуже тех взглядов, что последние четыре дня метала через забор мать.

– Да я этого «Евграфа Поликарповича» знал еще в те годы, когда он был Егорка, Петров сын, и арифметику у меня списывал! – продолжал горячиться Мишка, без работы себя ведущий как застоявшийся в стойле боевой конь. – Да и что за фамилия такая – Бирюч?! Это кто вообще?

– Царский глашатай. – Лихо повесил шляпу на вешалку, прошел через кабинет и к окну сел. – А в некоторых вологодских деревнях так еще крик называют. Большой, я погляжу, народник этот ваш «Евграф Поликарпович».

– Ну так ведь врет! – возмутился Мишка. – Вот в царские времена его бы в острог сволокли!

Лихо взял из рук Олимпиады чашку, принюхался и удовлетворенно кивнул. Посмотрел на Мишку и улыбнулся иронически.

– В царские времена с вас бы, Михайло Потапович, шкуру содрали, поскольку оборотень вы вольный[27]. А сестру вашу… в кого вы там имели обыкновение оборачиваться, Олимпиада Потаповна?

– В зайчика. – Олимпиада покраснела.

– А зайчика бы оставили без хвостика, – хмыкнул Лихо. – Полно вам, Михайло Потапович. Острог. Скажете тоже. Ну, сочиняет человек. Скучно ему, вот и сочиняет.

– А пускай бы он сочинял… – Мишка пожал плечами. – Романы всякие.

– До романов, Михайло Потапович, дорасти надо. – Лихо с тоскою посмотрел на папки, громоздящиеся на краю стола. – Что там с письмоводителем Богуславским?

– Ищем, Нестор Нимович, – отрапортовал Мишка. – Пока – как в воду канул.

– Один повесился, второй в воду канул… – Лихо побарабанил раздраженно по подлокотнику. – Тенденция, однако. Еще что-то новое есть для меня?

– Нет, Нестор Нимович, – качнул головой Мишка. – Пока все тихо. Да, выяснили, что у гор стряслось. Вы, помнится, спрашивали.

Лихо кивнул.

– Егоров, бывший наш городовой, застрелился. Его за пьянство уволили, потом он еще проигрался и застрелился, оставил вдову с тремя детьми без копейки. Мы ей сбросились понемногу, еще решили дом подновить немного. Свои все-таки.

Лихо вытащил из кармана портмоне, достал ассигнацию в три рубля и протянул Мишке.

– Добавьте от меня.

Взгляд его снова метнулся к папкам. Это откровенное нежелание Лихо, насколько можно видеть, деятельного, заниматься делами рутинными, Олимпиаду забавляло. Ему бы погоня, сражение, загадочное преступление, а не поножовщину разбирать.

По статусу, впрочем, ему и не положено было каждое дело самому расследовать. Штерн, сколько Олимпиада помнила, в самые тривиальные дела даже не заглядывал, а некоторые отчеты подписывал не глядя. Раздавал же он указания, кажется, наугад. Лихо отчего-то во все требовалось вникнуть. Может быть, искал, нет ли где следа дел страшных, имеющих касательство до Священного Синода? А может, просто слишком велико было в Несторе Нимовиче чувство ответственности. Взял же он к себе на службу Олимпиаду, и едва ли только для того, чтобы каждый день пить хорошо заваренный чай.

– Ваше превосходительство, – дежурный заглянул в кабинет. – Мертвецы у нас, ваше превосходительство.

– Где? – Лихо поднялся, отставляя в сторону недопитый чай.

– В слободке, ваше превосходительство. Молодые девицы, четыре штуки.

Лихо кивнул каким-то своим мыслям, шляпу надел и указал Мишке на дверь.

– Если вдруг телеграммы будут из Москвы или Петербурга, пошлите за мной, Олимпиада Потаповна.

– Я могла бы, Нестор Нимович, для вас отчеты просмотреть, – робко предложила Олимпиада. – Разобрать их…

Лихо снова посмотрел на папки и кивнул.

– Воля ваша. Идемте, Михайло Потапович.

Олимпиада проводила их взглядом, потом еще в окно выглянула – улица, с тех пор как сирень вырубили, казалась пустой и голой, – убедилась, что Лихо с Мишкой благополучно отбыли, и после села к столу. На место Лихо она сесть не решилась и потому заняла стул рядом. Подвинув к себе стопку папок, Олимпиада раскрыла первую.

* * *

В слободке издавна селились главным образом ткачи. Со временем здесь появились и галантерейные мастерские, и «большое ситцевое торжище», и портные поселились. Одно время, как рассказывал воодушевленно Мишка, в слободку пытались пробраться и кожевники с обувщиками, но им был дан от ворот поворот. Места были тихие, приятные для глаза. Сразу за старой городской стеной, оставленной больше ради красоты, начинались льняные поля, пока еще весьма невзрачные. Чуть поодаль на пригорке, слишком покатом и низком, чтобы именоваться, как его западные собратья, «горой», стояла старенькая белокаменная церковка. На колокольне суетился крошечный, если с земли глядеть, звонарь, и тяжелый сумрачный звон плыл над землей.

– Всю округу переполошат, – поморщился Лихо.

– Так все уже знают, – пожал плечами Мишка. – В слободке друг друга все знают, Нестор Нимович. Общество очень дружное. Некоторые семьи тут поселились, еще когда город только основывали.

Насчет «дружности» Лихо мог бы поспорить: возле дома, к которому их подвезли, была безобразная драка – человек шестеро, уже и не разобрать, кто кого бьет. Но дрались явно люди обоего полу. Визгливо кричали женщины, кто-то подвывал, вторя колоколу, звучала монотонная молитва. Городовой благоразумно не вмешивался.

– Что здесь творится? – Лихо лишь немного повысил голос, но его услышали.

– Душегубы! – завопила одна из женщин.

– Кровопийцы!

– Деточку нашу!

– Малютку нашу!

Лихо раздвинул напирающих на него обитателей слободки тростью и кивнул городовому.

– Что здесь?

– Пройдемте в дом, ваше превосходительство. – Городовой опасливо покосился на готовых вновь ринуться в драку слобожан. – Сами все увидите.

– Если вы немедленно не успокоитесь, вас арестуют, – сказал Лихо обступающим его людям. – Михайло Потапович, возьмите свидетельские показания.

Пройдя через толпу, пред ним расступающуюся, Лихо шагнул в дом. Здесь пахло кровью.

– В дальней светелке, – шепотом сказал городовой.

Лихо кивнул, прошел коридором, отмечая про себя, что дом добротный, зажиточный, везде чисто прибрано, и пахнуть должно цветами и хлебом, а не кровью.

В дальней светелке царил настоящий хаос, подлинный кошмар, который заставил городового, бывалого мужчину, выскочить за дверь, зажимая рот. Лихо переступил порог и аккуратно обошел лужу крови.

Четыре девицы – все в вышитых сорочках, неподпоясанные, простоволосые. В руках у них кудели. Затеяли по старинке посиделки за прялками. Прялки тоже имелись – как на подбор: две каргопольских, все в цветах, северодвинская – с конем, маленькая тверская с точеным стояком и даже новехонькая немецкая самопрялка, смотрящаяся тут странно. Числом – пять. А тела четыре.

– А, вы здесь уже, Нестор Нимович? – Доктор Эйдлин аккуратно перешагнул лужу крови и поцокал языком. – Жуть какая! Но с причиной смерти зато все более-менее ясно. Головы им, бедняжкам, разбили чем-то тяжелым.

– Подробности когда будут? – хмуро спросил Лихо, продолжая рассматривать прялки. На изуродованные тела девиц смотреть ему было неприятно.

– Работы тут много, так что к завтрашнему дню.

Лихо кивнул и вышел.

Дерущихся разняли, развели в разные стороны двора и усадили на лавки. В присутствии начальника сыска, его главного помощника и полудюжины городовых снова лезть в драку они не спешили и только прожигали друг в друге взглядом дыры. Ненависть, повисшая в воздухе, заставила Лихо поднести руку к горлу. Вот ведь!

– Что произошло тут, Михайло Потапович?

Мишка зашуршал страницами блокнота.

– Дом принадлежит семье Семеновых, вон они. – Мишка указал на бледную чету средних лет. Именно к ним была обращена большая часть ненависти. – Посиделки у них были ночью, дочка с подружками устроили. Пряли, гадали, что там еще девицы делают?

– Гадали? В начале июня?

– Да кто их, девиц, разберет, – пожал плечами Мишка. – И потом, вот матушка моя чуть ли не каждый день гадает.

– Матушка ваша – ведьма, Михайло Потапович, а Семеновы – православные. Так, произошло-то что?

– Неизвестно, – покачал головой Мишка. – Семеновы в отъезде были, стариков своих навещали, они в селе живут, верстах в двадцати от города. А когда утром вернулись, весь ужас и застали.

– Остальные?

– Ивановы, Ткачевы, Синицкие и Посмель – Мишка на мгновение сверился с блокнотом. – Простите, Посмиль. Их дочери были на посиделках. И все они утверждают, будто бы девица Семенова подружек убила, а сама бежала.

– Девица Семенова, значит? – Лихо оглянулся на дверь. Надо бы увести отсюда родителей, чтобы не помешали вынести тела. – А лет ей сколько, этой Семеновой?

– Полные шестнадцать. Семнадцать осенью будет.

– Шестнадцатилетняя девица убила четырех своих подруг? – уточнил Лихо.

– Ходят слухи, – Мишка глазами указал на разъяренную дородную блондинку, которая глядела на Семеновых особенно свирепо, – что Семенова не такая уж и девица, есть у нее полюбовник, и он – настоящий разбойник.

– Слухи, значит, ходят… Вот что, Михайло Потапович. Вы всех по домам разведите и каждого допросите отдельно. Говорить о том, бежала ли Семенова или мертва сама, мне, кажется, рано. Семеновых самих в отделение отправьте, там я с ними поговорю. А слухи… Слухи, пожалуй, соберите и отдельно запишите. Не повредит.

Сам Лихо обошел дом, изучая обстановку и окрестности. Двор Семеновых был на улице последний, сразу за ним – полуразрушенная стена, а дальше – льняные поля. Ближайший дом стоял заброшенный, храня следы пожара, двор зарос лебедой. Чуть поодаль – церковь и погост. Окна комнаты, в которой устроены были посиделки, как раз на погост и выходят, так что единственные свидетели – покойнички. Лихо на всякий случай прошел по кладбищу, но место было тихое, святое, мертвецы лежали тихо, ожидая Второго Пришествия, не шалили, из могил не выходили и, конечно, ничего не видели.

– Жуть-то какая, прости Господь!

Лихо обернулся и посмотрел на священника, тощего, с жиденькой козлиной бородкой. В противовес отцу Ионе, к которому после завершения дела с «упырем» Лихо зашел с подарком – упаковкой отличного китайского чая, – этот поп был существо пренеприятное. Лихо людей чувствовал, ошибался редко и знал, что видит перед собой мелкого безбожника, лишь прикрывающегося благостью. Из церковной кружки ворует, щупает прихожанок, вымогательствует. Донести бы на него, куда следует, да только люди наверняка к нему привыкли и только недовольны будут, если этакое ничтожество прогонят. И все же Лихо решил попозже намекнуть отцу Ионе.

– Начальник уголовного сыска Нестор Нимович Лихо.

– Отец Апанасий. – Священник закивал, тряся жидкой своей бороденкой. – А об вас мы наслышаны, дражайший Нестор Нимович, очень даже наслышаны. В газете о подвигах ваших читаем. Да и шутка ли – самого Синода член среди нас проживает, пусть и временно.

– Вы в последнее время ничего не замечали странного? – оборвал Лихо поток льстивого красноречия.

– Странного? Да Бог с вами! Тихонько у нас в слободке. Народ приличный. Не пьют, не буянят. И девки, и парни ведут себя пристойно.

– Может быть, возле дома Семеновых кого-нибудь заметили? – спросил Лихо без особой надежды.

– Нет-нет, батюшка. Днем не видать никого, а ежели ночью, в темноте, так и не разглядеть…

– А соседний дом, заброшенный…

– Необитаем уже, почитай, два года. Погорельцы-то съехали, в Москву подались или еще куда, а дом так и стоит. Но можете быть покойны, никакой дурной люд мы там не привечаем. Пытались как-то бродяги вселиться, так их наши мужики уму-разуму научили.

– Уму-разуму? – Лихо кивнул. Научили, значит.

– Если вам что понадобится, узнать чего, о людишках расспросить, вы ко мне пожалуйте, – заулыбался маслено отец Апанасий.

Слово «людишки» неприятно резануло слух. Сам Лихо был о людях в общей массе мнения невысокого. Попадались порядочные, попадались опасные – к таким он относил семейство Залесских, непредсказуемое. Даже приятные попадались, вроде Олимпиады Потаповны, которая и чай заварит, и улыбнется, и помощь предложит – от чистого сердца. Но в большинстве своем люди больше походили на отца Апанасия.

– Можете быть уверены, пожалую, – пообещал Лихо.

Обследовать заброшенный дом он направил городовых, а сам отправился в управление. Расследование следовало начать с хоть каких-то фактов, для начала хотя бы имен жертв и обстоятельств, в которых все свидетели были уверены. Посиделки эти с прялками… пока все выглядело нелепо и странно и отдавало жутким святочным рассказом, а подобное чтиво Лихо недолюбливал.

* * *

Творящиеся в Загорске непотребства особым разнообразием не отличались. В стопке папок, вызывающей у Лихо явную зевоту, были три поножовщины в различных городских трактирах, четыре бытовые ссоры и попытка утопиться из-за несчастной любви и неверного жениха своего также утопить (мавки вытащили обоих).

Олимпиада потянулась, разминая затекшую спину, сделала несколько нехитрых гимнастических упражнений, на цыпочки привстала, точно пытаясь дотянуться до потолка, потом села и чашку чая себе налила. Чай был вкусный, такого в Загорске сроду не пивали, и, наверное, не стоило им так запросто угощаться, но Лихо поблизости не было, да и стал бы он возражать?

Олимпиада уже допивала чашку, просматривая газету – совершенно, надо сказать, бестолковое издание, когда вой, крики и рыдания буквально сотрясли управление. Чашку Олимпиада отставила в центр стола от греха подальше, чтобы не разбилась от всего этого грохота, газету отбросила и выглянула в приемную. Мишка, даром что большой, косматый и дюже сильный, беспомощно замер посреди комнаты. С одной стороны на нем висела зареванная женщина средних лет, с другой – мужчина, весь посеревший. Ни дежурный, ни городовые прийти Мишке на помощь не спешили.

– Что случилось?

– Дочка у них пропала, – шепнул Мишка, силясь отодрать от себя мужчину и женщину. – Лихо велел привести и допросить, но – видишь же!

– Я сейчас чаю заварю, – пообещала Олимпиада. – Вот, возьмите платок.

Женщина в платок вцепилась, промокнула глаза, а потом впилась в него зубами и завыла. Чай тут не поможет, поняла Олимпиада. Водки бы. Но едва ли Лихо такое понравится.

Чай она все же заварила, простой, кирпичный, и такой крепкий, что мог ложку растворить. Сахару насыпала и принесла кружки в кабинет. Семеновы – Иван и Татьяна, вот, пожалуй, единственное, что было сейчас известно Мишке – пили, стуча зубами по стаканам. Женщина утирала постоянно льющиеся слезы, мужчина перед собой смотрел. Мишка, который допросил бы любого, кого достаточно было хватить кулаком по маковке, на безутешных родителей смотрел в панике. И то верно, их-то сроду не плакали.

Подвинув стул, Олимпиада присела и обняла женщину за плечи, бормоча какие-то душеполезные глупости. Вскоре поток рыданий иссяк, и женщина заговорила членораздельно:

– Мы ведь говорили ей, чтобы глупости эти забросила! А она у нас упрямая, ох до чего же упрямая, Светка!

– Что произошло? Что за глупости вы имеете в виду? – мягко спросила Олимпиада.

– Так она с нечистью зналась! – отозвался Семенов, бросил короткий взгляд на Мишку, на весь Загорск известного оборотня, и поправился: – С Соседями, значит. Гадания затевала, выспрашивала обо всяком. В старую баню ходила, все хотела Обдериху там увидеть.

– Обдериху? – Мишка быстро раскрыл блокнот. – Когда это было?

– Так… – Семенов нахмурился. – Почитай… деньков пять тому назад. Тогда разговоры зашли о том, чтобы баню снести, мужики пошли уже с инструментами, вернулись перепуганные, да про Обдериху и рассказывают. Вот Светка наша и не удержалась. Ходила, должно быть. Мы с матерью к старикам нашим ездили, приглядеть надо было за болезными, а она одна оставалась, без пригляду…

– Я в баню. – Мишка сунул блокнот в карман. – Ты… Вы, Олимпиада Потаповна, приглядите за Семеновыми до возвращения начальства.

Олимпиада не очень представляла, как этот «пригляд» выглядит в представлении полицейских, а потому просто налила безутешным родителям еще чаю и продолжила осторожные расспросы, ответы занося на лист писчей бумаги. К тому моменту, как вернулся Лихо, Олимпиада уже исписала целую стопку.

– Семеновы? – Лихо глянул на бледных измотанных супругов, потом на Олимпиаду, прижимающую к себе бумаги, и спросил: – Есть вам куда поехать, переночевать? В дом вам возвращаться нельзя, да и в слободу я бы сейчас не ехал.

– Так, ваше благородие… – промямлил Семенов. – Не виновна деточка-то наша. Вам ее искать надобно, а не нас обвинять…

– Я, господин Семенов, вас ни в чем не обвиняю, – спокойно поправил Лихо. – Я вам совет даю, добрый.

– Ну так, в двадцати верстах в деревне родители у меня живут… – пробормотал Семенов.

– К ним поезжайте, и оттуда ни ногой, пока вам не будет велено, – приказал Лихо. – Когда дочь ваша найдется, я за вами пошлю. И если мне потребуется что-то, тоже.

Семеновы снова бросились в крик и рыдания, заставляя Лихо морщиться. Наконец при помощи дежурных их удалось выпроводить вон. Лихо подошел к столу, растирая виски пальцами, оглядел аккуратно разложенные папки, хмыкнул и спросил:

– Ну, Олимпиада Потаповна, что вы у них узнали?

– Я… – пробормотала Олимпиада.

– Женщина достаточно разумная, чтобы задавать вопросы и получать ответы. И уж лучше вы, чем я или Михайло Потапович, – усмехнулся Лихо. – Итак, Олимпиада Потаповна, что же мы вызнали у господ Семеновых?

– Девица пропавшая: Светлана, шестнадцати полных лет. Школу закончила вполне прилично, увлеклась разного рода Соседями, даже тетрадь вела, куда записывала их повадки.

– А тетрадь, интересно, сохранилась? Надо тщательнее дом осмотреть. Ладно, дальше.

– В последние четыре с небольшим месяца втянула в это дело и своих подруг: Елену Иванову, Татьяну Ткачеву, Полину Синицину и Снежану Посмиль. Примерно раз в месяц они устраивали посиделки, даже прясть начали, хотя прежде к такому интерес не проявляли.

– Что ж, это объясняет музейное разнообразие прялок, – кивнул Лихо. – Когда они последний раз собирались, исключая вчерашний?

– Примерно неделю тому назад. Но Семеновы были также в отъезде и ничего не знают. Их вообще-то радовали все эти посиделки, потому что вроде как дочь без присмотра не остается.

– Да уж, – саркастически согласился Лихо.

– Еще Светлана Семенова в старую баню ходила, к Обдерихе. Могла та… – Олимпиада осеклась.

– Нет, – покачал головой Лихо. – Убийство произошло в доме, четырем девушкам размозжили головы, пятая пропала – мы, кстати, до сих пор не знаем, Светлана ли Семенова или кто-то еще из четырех оставшихся. Опознать их мы пока не смогли достаточно точно, без лиц-то.

Олимпиаду передернуло, но она сдержалась. Наверняка Лихо завел разговор нарочно, проверяет ее. Слабость показывать нельзя.

Лихо удовлетворенно кивнул каким-то своим мыслям.

– Обдериха, если бы Семенова ее прогневала, содрала бы с девушки шкуру прямо на месте. Нет, не она. Но если они поговорили – может, и нам что интересное расскажет старуха.

– Мишка… Михайло Потапович, – поправилась Олимпиада, – поехал в старую баню.

– У Обдерихи показания брать? – иронично улыбнулся Лихо. – Ну-ну. А тут что?

Олимпиада кратко пересказала, что в папках написано, и Лихо с радостью передал их дежурному. Ему бытовые убийства и поножовщина в трактирах достойными пристального внимания не казались.

* * *

Лихо взялся за листы, исписанные аккуратным почерком. Он был у Олимпиады Потаповны на зависть полицейским писарям – ровный, понятный, притом весьма изящный. Таким бы приглашения заполнять.

Дочь Семеновых увлеклась модным ныне «изучением фольклора», что ее, скорее всего, и сгубило. Шутка ли, заводить дружбу с Обдерихами всякими. Прясть в неурочный час. Может, кикимору какую прогневала? Но нет, кикимору бы Лихо почувствовал, а дом был чист. Прялки еще эти… Давненько ему не доводилось видеть все эти старые, весьма красивые, но и опасные прялки. Любая вещь, долго пробывшая в семье, постепенно обретает характер, а насколько мог судить он по беглому осмотру, северодвинской было лет триста, никак не меньше. Еще и самопрялка эта немецкая… Где куплена?

Лихо достал блокнот, написал несколько вопросов, которые еще требовалось прояснить, и поднялся. Отчета врача ждать можно несколько дней, Егор Егорыч все делает обстоятельно, а Лихо – некогда. Пропала девица, и если жива – так ее вернуть надо, а если мертва… Нечего родителям мучиться.

В мертвецкой было холодно, несмотря на то что лето обещало быть жарким. Располагалась она под землей, окон тут не было, но лампы давали немало яркого, даже болезненно-яркого света. Лихо поежился. В мертвецкой ему всегда было плохо, и потому это место он старался избегать. На кладбищах, которые он тоже недолюбливал, было полегче. Там все слезы уже выплаканы, и о похороненных отскорбели. Но мертвецкая была местом, где скорбь копилась, концентрировалась, била наотмашь.

Дрёма как-то научил Лихо концентрироваться на чем-то постороннем, думать о месте приятном, например, о ромашковом луге или нагретом солнцем подоконнике. С Василия Тимофеевича сталось бы помянуть и блюдце с молоком. Лихо тряхнул головой. Ромашковый луг, надо же! Впрочем, Лихо представил себе чашку крепкого цветочного чая и блинчики, которые Олимпиада повадилась жарить на завтрак – тонкие, ажурные, почти прозрачные, в которые одинаково хорошо заворачивать и соленую рыбу, и сметану, и мед, и ему полегчало.

– Как дела у нас, Егор Егорыч? – спросил Лихо, заглядывая в самую дальнюю комнату, где уложены были на металлических столах бедные девушки.

– Убиты сильным ударом по голове сверху, – спокойно ответствовал медик, что-то чиркая в своих бумагах. – Все девицы примерно одного возраста, лет шестнадцати – восемнадцати. И все, прошу заметить, светловолосые.

– Опознать их возможно?

– Только по особым приметам, – развел руками Егор Егорыч. – Сами понимаете, лиц нет. Родителей вести сюда не советую, истерик не оберетесь. И если мое мнение знать хотите… Жуть какая-то.

– Могла такое сделать шестнадцатилетняя девушка? – спросил Лихо, разглядывая мертвецов, накрытых простынями.

– Едва ли. По росту она слишком мала, если только на стол не взгромоздилась. Да и сил бы ей едва ли хватило.

– А били чем?

Егор Егорыч и тут развел руками.

– Пока неясно. Тяжелое что-то, твердое.

– Ясно, – вздохнул Лихо. – В отчете вы мне опять про тяжелый тупой предмет напишете?

– Нестор Нимович, кабы я мог вам дело-то сразу раскрыть, разве ж я возражал бы? Но – сами видите.

– Вижу, – кивнул Лихо. – Спасибо, Егор Егорыч. Особые приметы я вам с дежурным передам.

Лихо быстро взбежал по лестнице, вдохнул полной грудью чистый летний воздух, а потом отправился к родителям девиц, которые толпились в приемной. Это тоже было нелегко, всеми ими владели горе и паника, так что ответов ждать было глупо. Одни только взаимные обвинения.

Девица Семенова, дура кромешная, собирала у себя всех, гадала, байки всякие сказывала, страшилки любила жуть как.

Любовник у нее – кат разбойный, в лесах промышляющий, медведем оборачивающийся.

Дважды она в старой бане ночевала, в заброшенные дома ходила, в церкву ночью залезала, чем прогневала отца Апанасия и даже, говорят, была порота.

Прялки эти проклятые куплены на старом рынке у старьевщика Василия, а самопрялка – это еще бабке Посмилей принадлежала, семейная вещь, ценная, и дочка ее без спроса взяла.

Она, она, стерва скаженная, деточек-то соблазнила да и убила.

Лихо сбежал, оставив дежурных, куда менее восприимчивых к разного рода воплям, опрашивать родных и узнавать у них особые приметы. Надо бы еще в деревню съездить Семеновых лишний раз допросить. Но не сейчас.

Лихо вышел на улицу, прошелся до конца ее, чтобы немного размяться, и возле табачной лавки его нагнала Олимпиада. От вдовьих платьев она отказалась, зеленый шел ей чрезвычайно, выделяя и белизну кожи, на которую совсем не ложился загар, и медовое золото волос, забранных в высокий пучок. Поверх, точно стыдясь, Олимпиада накинула платок. Лихо предложил ей локоть, кожей ощущая любопытство и неодобрительные шепотки. Что думала Олимпиада, понять было непросто, но всю последнюю неделю она, кажется, была вполне довольна своим положением и больше не оплакивала утраченные ведьмовские силы.

– Вы думаете, Нестор Нимович, девочка кого-то из Соседей разозлила? – спросила Олимпиада некоторое время спустя.

– Вполне возможно. Не любят они, когда в дела их лезут любопытные, тем более – развлечения ради. Да и потом, ограблен дом не был, хотя Семеновы – люди вполне зажиточные. Икона в дорогом окладе на месте, утварь всякая, патефон – вещь в этих краях дорогая.

– А… Я слышала, – Олимпиада запнулась. – Штерн рассказывал, бывают люди, которые получают удовольствие от убийства…

Василий Штерн был, надо сказать, в этом деле большой знаток. Жертвы, от которых он получал силу, страдали и мучились только ради его наслаждения.

– Бывают, – согласился Лихо. – Но вот так запросто убить четверых девиц, да еще чтобы они шум не подняли… Нет, не думаю, что обычному человеку это под силу. Вот брат ваш с Обдерихой поговорит, там и посмотрим.

– А еще кто это может быть?

– Рядом дом заброшенный, мало ли что там поселилось? А может, они покойников с кладбища чем-то разозлили? Хотя это вряд ли, кладбище там тихое, на зависть прочим. Прялки эти еще, у старьевщика купленные. Вы, Олимпиада Потаповна, в прялках разбираетесь?

Олимпиада кивнула, губу прикусила.

– Подобные вещи покупать вот так, запросто, неразумно. Неизвестно ведь, чья прялка была.

– Я тоже об этом подумал, – согласился Лихо. – Вы крови не боитесь?

Олимпиада отрицательно покачала головой, но Лихо ощутил самый слабый отголосок страха. Боится, но виду никогда не покажет.

– Идемте, Олимпиада Потаповна. Может, ваше чутье что-то подскажет.

– Нет его, – отмахнулась Олимпиада, но пошла рядом, опираясь на предложенный локоть и словно бы не замечая, как на них всё поглядывали с недоумением, иногда даже с неодобрением. Супруг ее, ведьмак Штерн, особым уважением среди горожан не пользовался, хотя и вменить ему вроде бы было нечего. Однако же никто не удивился, когда он оказался убийцей. Возможно, и Олимпиаде Потаповне приписывали какие-то дурные качества, которыми она, несомненно, не обладала. А может быть, удивляло прохожих, что вдова Штерн расхаживает под руку с убийцей мужа.

– Вас это не беспокоит? – спросил Лихо. Олимпиада приподняла брови, и он уточнил: – Я убил вашего мужа, а сейчас вы так или иначе, но зависите от меня. Вам это не кажется…

– Я благодарить вас должна за смерть Василия, – слабо улыбнулась Олимпиада. – Как там в романах? На колени пасть и руки целовать.

– Это лишнее.

– Вот и я так думаю. Видите ли… – Олимпиада замялась, подбирая слова. – Штерн был… Я была ему подходящая жена как ведьмаку. Но… и слова-то подобрать невозможно. Но совершенно не подходила ему как мужчине, как личности, как некоему Василию Штерну. Едва ли я смогу это толково объяснить тому, кто к колдунам не относится.

– Ведьмы наши слишком увлеклись евгеникой, – кивнул Лихо.

Олимпиада улыбнулась чуть шире.

– Да, вы, конечно, поймете. Вы ведь – член Синода. Штерн ожидал, что у нас родится сильный колдун. Знаете, он был совершенно убежден, что родится мальчик. Но год прошел, два, пять… В последние года полтора он был совершенно невыносим.

– Вы постарались, Олимпиада Потаповна? – усмехнулся Лихо.

– Я, Нестор Нимович, не племенная корова.

– Мы пришли. – Лихо аккуратно отнял свой локоть и распахнул перед Олимпиадой дверь. – Проходите, Олимпиада Потаповна.

* * *

Изнутри пахнуло кровью и могильным холодом. Олимпиада поежилась, спустила платок с головы на плечи и плотнее в него закуталась, хотя тонкая шерсть едва ли была надежной защитой от дыхания смерти. Смерть была жуткой, мучительной, и Олимпиада это чувствовала.

– Вам нехорошо? – спросил Лихо, и в голосе его почуялась издевка.

– Все в порядке. – Олимпиада переступила порог и пошла по коридору вперед, откуда смерть чувствовалась сильнее всего.

– Последняя комната, – сказал Лихо, но Олимпиада и так это уже знала.

Дверь была открыта, и она застыла на пороге, разглядывая погром, разбросанные вещи, поваленную мебель и главное – лужи крови. Было ее так много, что, казалось, багряный ковер покрывает пол. И в ковре этом отпечатались следы, мелкие, остроносые, точно кто-то в узких басурманских туфлях ходил по комнате.

– Аккуратнее, Олимпиада Потаповна, не испачкайтесь.

Олимпиада моргнула, и наваждение пропало. Она снова оглядела комнату. Крови много, да, но отнюдь не так, как ей примерещилось. Четыре жуткие лужи отмечают места, где лежали девушки. Прялки кое-где забрызганы кровью. Особенно большая лужа прямо у порога, и в ней действительно след – от сапога городового.

– Осторожно, – Лихо взял ее за талию без малейших церемоний, переставил с места на место и руки отнял. Олимпиада поежилась. – Что о прялках сказать можете?

Олимпиада заставила себя сосредоточиться, отмести в сторону все видения и домыслы. В самом деле она здесь только из-за прялок.

Прясть Олимпиада умела с детства, и занятие это было сакральное. Нет, конечно, новомодные прядильные машины на фабриках могут прясть, когда им вздумается, но люди знающие не садятся за прялку по праздникам, чтобы не накликать беду. Соседи же, наоборот, в святые для прочих дни и прядут, и нитки мотают, и при всем при том косо посматривают на нарушителей запретов.

– Вчера ведь Вознесение было?

Лихо нахмурился.

– Вроде бы…

– Наш день, – кивнула Олимпиада, склоняясь к прялкам. – Какой-нибудь кикиморе могло прийтись не по вкусу, что девицы прядут в святой праздник.

– Соседний дом повнимательнее осмотреть надо, – согласился Лихо. – Что с самими прялками?

Олимпиада коснулась самопрялки, колесо повернула, тронула кончиком пальца веретено.

– Никогда на такой не пряла, даже близко, признаться, не видела. Старая вещь, отменной работы, но… прялка как прялка. Да и остальные тоже. Не ведьминские. Ни особых знаков, ни подкладов я не вижу.

– Ладно, примем за рабочую гипотезу, что кого-то из Соседей девицы своим поведением разозлили…

Лихо кивнул задумчиво, прялку в сторону отложил и снова предложил Олимпиаде руку.

– Зайдем в соседний дом.

Переступая порог, Олимпиада ощутила вдруг страшный холод. Поясницу сковала жуткая боль, она пошатнулась и упала бы, не подхвати ее Лихо. Вынеся ее из комнаты, только в коридоре, почти у входа, Лихо поставил ее на ноги. Олимпиада все никак не могла отдышаться. Странное и страшное чувство заставляло ее трястись, и никак не удавалось взять себя в руки.

– Ме-мертвый там был! – выдавила она наконец. – Кто-то мертвый!

– Помимо четырех девиц-покойниц? – уточнил Лихо.

– Такой мертвый, который ходит.

Лихо вывел ее из дома.

– Вот что, Олимпиада Потаповна, идите-ка вы домой и отдохните. В управление больше не возвращайтесь и лучше всего ложитесь спать. Дальше уж я сам.

Олимпиада с большой неохотой выпустила его руку, на которую опиралась, и сделала шаг назад.

– Городовой, проводите Олимпиаду Потаповну.

Олимпиада отмахнулась.

– Я сама. Сама.

Лихо ее, конечно, слушать не стал и городового отправил. Впрочем, тот не надоедал, на глазах не маячил, а просто шел, отставая на несколько шагов, и Олимпиаде от этого было куда спокойнее. Она прошла через слободу, в центре города стало полегче, она даже перестала комкать край платка и плечи расправила. Неподалеку от дома Олимпиада остановилась, кивком поблагодарила городового и сунула ему в руку несколько монет. Отнекиваться мужчина не стал.

Толкнув калитку, Олимпиада шагнула на двор и первым делом заглянула в сад, где буйно разрастались травы. Против них Лихо, отличающийся на удивление тонким обонянием, не возражал и даже сказал как-то, что мятные настои Олимпиады помогают от головной боли лучше дорогих патентованных лекарств. Пил он, правда, такой настой всего единожды, так что Олимпиада сочла это бессовестным комплиментом.

– А что же любовник тебя до дома не провожает?

Олимпиада распрямилась и посмотрела на мать. Акилина заглядывала через забор и жадно взглядом общупывала дочь, точно ожидала увидеть какие-то изменения.

«Ведьмы наши слишком увлеклись евгеникой», так сказал Лихо.

– О чем вы, маменька? – спросила Олимпиада устало.

– Об этом хлыще столичном.

– О Несторе Нимовиче? – Олимпиада хмыкнула. – Не вы ли его совсем недавно у себя принимали, обедами кормили.

– Все ради Мишеньки, – спокойно ответила мать. – Он ведь в кресло начальника сыскной полиции метит, значит, понравиться члену Синода должен. Ты же, дура скаженная, чего под него ложишься? Думаешь, в Петербург тебя увезет?

– Я – что? – Олимпиада даже удивиться не сумела толком. Головой тряхнула, пытаясь осознать всю нелепость материных фантазий. – Я… Да Нестор Нимович… Лихо… он…

Махнув рукой на мать, Олимпиада ушла в дом.

Любовница, ну надо же! Интереса ради Олимпиада попыталась себе такое представить. Лихо – мужчина видный, привлекательный и внешне, и умом, и, пожалуй даже, характером, хотя иногда позволяет себе излишне резкие насмешки. Он из тех людей, кто себя считает умнее прочих, и с этим даже не поспоришь. Но – любовник? Не то чтобы Олимпиаде мысль эта претила, просто подумать ее толком не удавалось. Она и Лихо… Вот же нелепость! Да у Лихо, кроме чая, ни страстей, ни привязанностей! Для любовной связи нужен хоть какой-то интерес, хоть малюсенький.

Вспомнились руки, лежащие на талии. До того естественно это вышло: взял за талию, с места на место переставил и отошел. А до того за ворот ее таскал. Нет, глупости все это. Она для Нестора Нимовича – вроде котенка или кутенка: подобрал, пригрел, паре фокусов обучил и умиляется. Чай она хорошо заваривает, почерк у нее читаемый, вот и все. Даже сегодня в дом он ее не ради прялок взял, что ему – ведьм кругом не хватает? Нет, Лихо на реакцию ее посмотреть хотел. Зачем ему в полиции барышня, которая чуть что при виде покойника в обморок падает. И Олимпиада вроде бы прошла испытание.

А прилечь и в самом деле надо. Надо. Не помешает. Олимпиада поднялась наверх, в комнату, которую Штерн когда-то хотел переделать под детскую, даже стены выкрасил в нежно-голубой цвет, а вот кровать так отсюда убрать не удосужился. Он порой уходил сюда спать, и Олимпиаде все чудилось – отодвинь кровать, а там под ней на полу и стене какие-нибудь знаки чародейские кровью написаны. Аж мутило от этой мысли. Олимпиада распахнула окно – глядело оно на дом, на старую яблоню, уже отцветающую, готовую завязать плоды – сняла платье, на кресло бросила и забралась под одеяло. Полчаса только вздремнуть, и хватит.

Отдохнуть немного.

Самую малость.

* * *

– Ну, заметили что-нибудь? – спросил Лихо у скучающего возле забора городового.

– Никак нет, ваше превосходительство. Дом пуст, и давно уже.

Лихо шагнул на двор, заросший лебедой, снытью, малиной, которая заполонила почти все пространство, цвела бурно и обещала множество крупных ягод. Было в этом что-то неприятное. Сам дом ему также не понравился: низкий, одноэтажный, перекошенный, точно горбун. Будь он способен двигаться, и перемещался бы неуклюжими скачками. Окна были заколочены, ставни сорваны с петель, наличники расколоты, а крыша в одном месте провалилась. И ступени крыльца прогнили. Чтобы довести дом до такого состояния, нужно немало времени. И ведь один он такой во всей слободе!

– Что здесь произошло? – спросил Лихо.

– Никак не знаем-с, ваше превосходительство, – отрапортовал городовой. – Местных расспрашивали, но все молчат.

– Происшествия какие-то с домом связаны?

– Не знаю, ваше пре…

– Так узнайте! – разозлился Лихо. – Чтобы к утру я об этом доме знал все!

Городовой отступил, споткнулся и упал прямо в малинник, расцарапав лицо и руки. Вскочив проворно, честь отдал и убежал исполнять поручение, бормоча себе под ноги то ли молитву, то ли заговор. Лихо потер лоб. Глупо-то как, вспылил, да на пустом месте.

Крепко держась за перила, он поднялся на крыльцо, в дом зашел и внимательно огляделся. Заброшено, пусто, и давненько тут не было никого. Если и был у Светланы Семеновой любовник-разбойник, здесь он точно не появлялся. Пыль на полу, и следы в ней только от форменных сапог городовых. Пахло мертво и затхло, как во всех старых домах, давно оставленных жителями. Лихо прошел через единственную комнату и выглянул в окно. Лучше всего из него видно было прицерковное кладбище, и чуть хуже – саму церковь. Да уж, ничего не скажешь – соседство. Может, священник тут жил? Да нет, больно домик плох, мал, в таком семью – у православных попов она большая – не разместишь.

Выйдя, Лихо вдохнул полной грудью воздух, показавшийся после затхлого дома необычайно чистым и вкусным. Скошенной травой пахло, дымом, немного – пивом. Горем, конечно, но это неудивительно. Гневом. Ладаном. А за спиной – точно пустота разверзлась.

На всякий случай Лихо оглянулся, но дом стоял себе преспокойно, все такой же старенький, весь перекошенный.

Мишка уже поджидал в управлении и вид имел немного потрепанный.

– С Обдерихой побеседовали? – поинтересовался Лихо, стараясь скрыть усмешку.

– Да-с, – проворчал Мишка, потирая затылок. – Побеседовал. Поколотила она меня знатно. И вроде не совсем баба, Нестор Нимович, а ведь обидно!

– Так вы бы, Михайло Потапович, медведем оборотились и придавили ее маленько…

– Я и оборотился! – едва не взвыл Мишка.

Лихо прикусил губу, чтобы не рассмеяться.

– Ладно, узнали вы что-то?

– Нет, Нестор Нимович, – сокрушенно покачал головой Мишка. – Не пожелала клятая со мной говорить.

– Со мной захочет, – усмехнулся Лихо. – Вы мне, Михайло Потапович, вот что скажите: знаете вы заброшенный дом в слободе, прямо напротив церкви? Кто там жил?

– Дом заброшенный? – забывшись, Мишка почесал в затылке, потом покачал головой, придерживая ее притом рукой, точно боялся – оторвется. – Нет, Нестор Нимович, ничего не слышал. Может, матушка что сказывала, она про всякие заброшенки знает. Я, однако, не слушал, недосуг как-то.

– Совет вам, Михайло Потапович, – Лихо улыбнулся самым неприятным образом. – Если хотите стать хорошим полицейским, слушайте все. Даже самое незначительное может вдруг оказаться жизненно важным. Идите уже, лечите свои раны, с Обдерихой я поговорю сам. А сейчас навещу матушку вашу.

– Нестор Нимович… – Мишка осекся. – Это касательно… сестры.

– Что с вашей сестрой? – Лихо через плечо обернулся и посмотрел на Мишку задумчиво. Пять дней молчал, а на шестой вдруг решил о сестре заговорить. То ли с мыслями вы собирались, Михайло Потапович, а то ли, по городу бегая, сплетен наслушались.

– Видите ли, Нестор Нимович… Разговоры ходят нехорошие.

Лихо вздохнул тяжело.

– Михайло Потапович, сестра ваша – женщина взрослая, да к тому же еще и вдовая, а следовательно, сама себе хозяйка. Это, во-первых. Во-вторых, она ведьма, и слухи о ней ходить будут в любом случае, поскольку большинство людей вообще любит поблажить. Ну и, наконец, в-третьих, я тут не для того, чтобы романы с местными красотками заводить, у меня дело есть. А посему, Михайло Потапович, умоляю, избавьте меня от подобных разговоров. И сестру свою, кстати, тоже. Не заслужила она еще и ваших подозрений.

Мишка покраснел немного и глаза отвел.

– Вот и славно, – кивнул Лихо. – Доброго вам вечера, Михайло Потапович. Примочку на глаз положить не забудьте, а то к утру заплывет.

Разговор этот, вполне ожидаемый, Лихо раздосадовал. К слухам вокруг своей персоны он давно уже привык и не уставал поминать всякому, возмущающемуся слухами, что «на каждый роток не накинешь платок», однако же… Раздражение никуда не уходило. Ну отчего бы не придумать какой слух поинтереснее? И кто повторяет его? Михайло Потапович, о котором Лихо был лучшего мнения.

– Засиделся я на одном месте, – проворчал Лихо.

Нигде он не задерживался прежде больше чем на пару недель. Требовалось разрешить дело и найти виновного – пожалуйста. Ради этого Лихо был готов хоть куда отправиться, прибывал, разрешал все проблемы, а после возвращался в Петербург, но и там оставался недолго. Выпить чашку чая на Невском у Абрикосова, посетить Государя, с Дрёмой прогуляться по Летнему саду, и снова в дорогу. А тут, надо же, полгода сидит, и вроде бы в отпуске, здоровье свое поправляет в цветущей провинции, а на деле устал еще больше, чем в столице.

Возле дома Залесских Лихо помешкал. К себе бы уйти да спать лечь. Вот только дом заброшенный не даст ему покоя, обернется в итоге жестокой мигренью, от которой не спасут настои и чаи Олимпиады.

Поднявшись на крыльцо, Лихо постучал. Служанка, открывшая дверь, указала ему в гостиную и молча удалилась доложить о госте. Лихо даже имени молодой женщины не знал и не вполне был уверен, что она вообще человек. Ни чувств у нее не было, ни мыслей, ни страхов, одна только покорность. Так и Олимпиада выглядела, когда он впервые увидел ее за тем ужином.

– Нестор Нимович! Какая радость видеть вас! – Акилина Никитична протянула руку для поцелуя, улыбаясь сладко и лживо. – Вы присаживайтесь. Может быть, чаю?

– Не откажусь, Акилина Никитична. – Лихо сел, не сводя с ведьмы глаз.

Хозяйка дома суетилась, продолжая постреливать улыбками, но видно было, что гость начал тяготить ее, едва вошел. А ведь совсем недавно она с радостью у себя принимала члена Синода и даже, кажется, этим хвасталась. Так откуда же такая перемена? С чем она связана?

– Я ведь к вам по делу, Акилина Никитична, за советом, – сказал Лихо, когда хозяйка разлила наконец-то чай и села.

– Приятно знать, Нестор Нимович, что и скромная провинциальная ведьма может быть полезной Синоду, – улыбнулась Акилина Никитична так, что у Лихо разом свело оскоминой зубы. – Так что же, дело пытаете, али от дела лытаете?

Лихо на ее улыбку ответил вполне любезно:

– Вы мне, Акилина Никитична, не расскажете о заброшенном доме в ткацкой слободе? Том, что как раз напротив церкви?

– Заброшенный дом? – Ведьма удивленно вскинула брови. – О чем это вы, Нестор Нимович? Нет там никакого дома и отродясь не было. Пустырь там.

– Как это – не было?

Лихо вспомнил тут свои ощущения, ту пустоту за спиной. Обычно всякие чародейские дела на него не действовали, но вот тут он испытал-таки страх, холодок, точно дыхнул кто в спину морозцем. Отодвинув чашку, Лихо извинился, вышел из дома Залесских и поспешно перешел на бег. И все равно – не поспел. Когда он добрался до слободки, на месте дома остались только пустырь и пятна крови, обильно покрывающие траву. И больше ни единого следа: ни жилья, ни человека, ни присутствия чего-либо необычного, сверхъестественного. Только чувство пустоты еще оставалось, ощущалось оно, если встать в центре пустыря и глаза закрыть. Но и оно вскоре сошло на нет.

* * *

Проснулась Олимпиада отдохнувшей, голова прояснилась, и сразу же она себя почувствовала глупо. Видения какие-то, признаки подступающего безумия, не иначе. И маменька еще, так и норовящая уколоть побольнее. И почему? Из-за того, что Олимпиада нарушила какие-то ее планы. Евгеника, это хорошее слово Нестор Нимович подобрал. Насколько Олимпиада помнила, евгенику применяли широко скотоводы, выводя все более красивый, плодовитый, ценный скот. Вот и Олимпиаду приравняла родная мать к дойным коровам.

Вспомнилось – и холодок пробежал сразу же по коже, – как смотрел на нее Штерн. Холодный у него был взгляд, мертвый и в то же время – жадный. Он с самого начала решил, что Олимпиада выносит его сына. Мать, как Олимпиада помнила, на Штерна смотрела тем же взглядом. Отличный выйдет отец для внучки. Мнения Олимпиады или, скажем, Природы-Матушки, никто не спрашивал.

Родила царица в ночь не то сына, не то дочь…

Олимпиада хихикнула. Безумие ее, должно быть, продолжилось.

Поднявшись с постели, она закуталась в шаль и подошла к окну. Уже стемнело, луна взошла и серебрила теперь траву в саду. Дом напротив спал, казалось, но спокойствие его было обманчиво. Мать наверняка в подвале, перебирает свои настои или же варит зелье. Снадобья ее широко известны, и в Москве, и в Петербурге их покупают. Отец в кабинете, бумаги разбирает, печется о местном лесничестве. Один Мишка, должно быть, спит здоровым богатырским сном, храпит.

В детстве Олимпиада иногда просыпалась среди ночи, вот так же накидывала шаль и спускалась босиком – чтобы не производить лишнего шума – вниз, бродила по комнатам, которые ночная темнота преображала до неузнаваемости. Прислушивалась к дыханию прислуги, храпу брата, бормотанию матери, бульканью снадобья в котле, шелесту бумаг в отцовском кабинете. Это была какая-то другая, по-настоящему волшебная жизнь.

Но сейчас Олимпиада стала женщиной взрослой, разумной, а когда разумной взрослой женщине не спится, она идет на кухню, чтобы выпить чаю.

Правда, тоже босиком.

Странную особенность, которую приобрел дом в ее отсутствие – или же с приездом Лихо, – Олимпиада заметила в первый же день, как вселилась сюда. Все половицы скрипели певуче, отзываясь на самый осторожный, самый невесомый шаг. И двери скрипели, но не на сквозняке, а лишь когда к ним прикасался человек. Мыши скреблись меж стен. В трубе гудело. Звуки эти, которые раздражали Олимпиаду обычно (в Крыму у одной доброй женщины она жила в таком же старом скрипучем доме и злилась страшно и на старые полы, и на жуков-древоточцев, и на мышей), сейчас вдруг стали знаком покоя и безопасности. Никто со спины не подкрадется, никто врасплох не застанет. Кроме разве что самого Лихо, который, иногда казалось, появлялся из воздуха, точно блазень какой.

Впрочем, Лихо если и был блазень, то исключительно вежливый и всегда стучал, прежде чем зайти в комнату.

По скрипучим ступеням Олимпиада осторожно спустилась вниз, по скрипящим половицам прошла на кухню, зажгла плиту, чайник поставила и шкаф раскрыла. Чаев у Нестора Нимовича была целая коллекция, банки присылали ему из Москвы и Петербурга, а несколько дней назад так и вовсе курьером доставили сверток тончайшей бумаги, испещренной причудливыми иероглифами. Этот чай Лихо понюхал почти благоговейно, после чего убрал в шкаф «до нужных времен». С Олимпиады и простого кирпичного хватит.

– Возьмите китайский. И фарфоровый чайник стоит слева.

Олимпиада подскочила на месте и чуть не выронила чайную банку.

– Я напугал вас, Олимпиада Потаповна?

Лихо вышел из темного угла, где хоронился, отодвинул ее в сторону и принялся сам заваривать чай. Был он без сюртука, галстук набекрень, запонки Лихо снял и рукава засучил, после чего сдвинул в сторону еще не закипевший чайник и принялся объяснять:

– Такой сорт – настоящая драгоценность. Неправильно заварите – и убьете все удовольствие. Вода не должна быть слишком горячей, а не то чай станет горьким, и проку от него не будет.

– Да, – сказала Олимпиада, не сводя взгляд с порхающих над столом рук Лихо.

– Что «да»?

– Вы меня напугали.

Лихо усмехнулся, указал Олимпиаде на стол и сам разлил чай по небольшим фарфоровым чашкам. Сервиз этот, как и чайник – китайский, расписанный хризантемами, – Лихо также привез с собой, и присутствие чужих вещей Олимпиада все еще воспринимала со странной ревностью.

Вкус у чая был сладковатый, а аромат причудливый, непривычный. Но так, пожалуй, все деликатесы кажутся по первости странными.

– В былые времена, – улыбнулся Лихо, – такой чай подавали только императору, китайскому, ясное дело. А за границу не продавали, сколько ни заплати. Только в Россию и поставляли в обмен на меха. Времена меняются.

Олимпиада кивнула.

– А скажите мне, Олимпиада Потаповна, – Лихо откинулся на спинку стула, разглядывая ее внимательно.

Олимпиада внутренне напряглась, не зная, что за вопрос может последовать.

– Видели вы сегодня заброшенный дом в слободе? Рядом с Семеновыми, прямо напротив церкви?

Олимпиада удивленно кивнула.

– Конечно.

– Конечно… Пропал этот дом, Олимпиада Потаповна. – Лихо сокрушенно покачал головой. – Я за свою жизнь всякое видел, но целые дома на моей памяти пока не пропадали. Забавно…

Лихо отпил чаю, потянулся и начал неспешно поправлять все еще закатанные рукава рубашки, запонки вдел и застегнул.

– Вот города пропавшие я знавал, а дом впервые вижу. Ничего вы там не почувствовали?

– Я ведь не ведьма больше, Нестор Нимович, – напомнила Олимпиада, отводя глаза, потому что невежливо вот так людей рассматривать. Еще несколько часов назад она посмеялась над слухами, которые повторяла мать, а теперь вот разглядывала своего начальника и глаз отвести не могла, откровенно любуясь точными его движениями.

– Сон ваш в прошлый раз правду сказал, – напомнил Лихо. – Мертвец на мосту через огненную реку, которого всё кормят, да не насытят. Это ведь и делала Сусанна Лиснецкая: пыталась выкормить мертвого своего жениха.

– Но сейчас мне ничего не снилось, – сказала Олимпиада.

– И не мерещилось?

Пол, залитый кровью, и следы узкие, нечеловеческие, остроносые – точно кто-то прошел в басурманских туфлях… Олимпиада тряхнула головой.

– И не мерещилось. Так что лучше вам на меня не надеяться. Пойду я спать, Нестор Нимович.

Олимпиада поставила чашку на стол, плотнее закуталась в шаль и пошла к двери.

– Знаю, висел я в ветвях на ветру девять долгих ночей, пронзенный копьем, посвященный в жертву себе же.

– Что? – Олимпиада обернулась.

Лихо налил себе еще чаю, непринужденно, как ни в чем не бывало, будто и не произносил только что странные жутковатые слова.

– Ничего, Олимпиада Потаповна, всего лишь древняя мудрость, согласно которой подлинные знания обретаются только с муками и смертью. Вы спать шли? Доброй ночи.

Олимпиада поспешно поднялась наверх, в свою комнату, под аккомпанемент скрипящих ступеней, половиц и дверей. И щеколду задвинула, так, на всякий случай.

* * *

С утра не удалось даже завтрак закончить, а ведь Олимпиада напекла гречневых блинов и обильно полила их медом. Лихо, считавший вкусную еду вполне невинной слабостью, собрался уже плотно позавтракать, а потом под руку со своей помощницей прогуляться до управления, обсуждая исчезающие дома и в неурочный час прядущих девиц, но в дверь постучали.

Пришлось открывать, поскольку стучащий был весьма настойчив и готов ждать, кажется, целый час.

На пороге стоял Потап Михайлович Залесский, тоже ранняя пташка, а следом за ним переминался с ноги на ногу лешак[28].

– Проходите, – кивнул Лихо, посторонившись.

Из всей стихийной нечисти лешаки были, пожалуй, самыми замкнутыми и в город без особого повода не показывались. Было им, должно быть, тесно в стенах домов, среди камня, среди заборов да под низко нависающим потолком. Впрочем, меньше всего сейчас Лихо думал об удобстве лешего. Проводив его в комнату, он замер возле дверей, скрестив руки на груди.

– Чем обязан?

Лешак огляделся, прищурив левый глаз, прошелся по комнате, принюхиваясь, после чего остановился перед Лихо.

– Вытьянка[29] у нас, ваше превосходительство.

– Вытьянка?

– Кость, значит, ноющая, – кивнул лешак. – И совсем от нее житья нет.

Он посмотрел на Залесского.

– Видите ли, Нестор Нимович, мне уже третьего дня сообщали, что в лесу неспокойно, – степенно, обстоятельно проговорил лесничий. – Но я подумал сперва, что это обычные мелкие распри, внимания особого не придал, и зря, конечно. Обычно-то мальчишки шалят или заблудится кто и на леших письмо строчит, но тут, видите, сам Дидушко пожаловал.

Лихо кивнул. Уточнил:

– Так вы полагаете, где-то в лесу спрятано тело?

– Не где-то, а прямиком на ягодной поляне, – проворчал лешак. – Хорошая поляна, справная. Там малинник слева, а справа – волчья ягода и бересклет. Черники там, земляники хватает. А по осени грибов много. Мы енту поляну взращивали не один десяток лет, ваше превосходительство, а теперь там все воет и воет, ни жене моей, ни детушкам покоя. Волки и те разбежались. Вы пошлите кого-нибудь, уж уважьте нас, лесных, голубчик.

– Сам пойду, – кивнул Лихо.

Выйдя на кухню, он с сожалением посмотрел на накрытый стол, губы облизнул и головой покачал.

– Некогда мне завтракать, Олимпиада Потаповна. Часам к двум принесите чего-нибудь в управление, я к этому времени вернусь.

– Куда вы сейчас? – Голос отца Олимпиада, несомненно, услышала, рокот его баса ни с чем не спутаешь, у Мишки в сравнении с этим – шепоток, но выходить не стала. То ли побоялась, то ли постеснялась, Лихо никак не мог разобрать.

– Я в лес, Олимпиада Потаповна, а вы… Взгляните на то место, где заброшенный дом стоял, может, чего и почуете.

И прежде, чем упрямица скажет, что дара колдовского лишилась и ничего ровным счетом не чувствует, Лихо вышел, на ходу надевая сюртук и поправляя галстук. Лешак и Залесский ожидали его за порогом, Дидушко вне дома чувствовал себя куда спокойнее. Когда-то и Лихо тяготили каменные дома, узкие улицы, холодный камень, сковавший петербургские набережные. Неба ему не хватало, болот, лесов, а потом ничего – привык, даже начал находить в происходящих переменах свою прелесть. Рано или поздно всему приходится перемениться.

– Ведите, – кивнул Лихо, надевая шляпу и берясь за трость.

Последняя пригодилась, когда пошли от опушки леса через бурелом, и пришлось раздвигать кусты, отбрасывать с дороги коряги. Лес был старый, заросший, негостеприимный. Часть его Соседи уступили людям, и там всем заправлял Залесский, зорко следил за вырубкой, за бортниками, грибниками, сборщиками ягод – а Загорск до сих пор славился своей малиной во всей губернии. Ступал Потап Михайлович мягко, уверенно, и в то же время чувствовалось, что в этой части леса он – чужак, и еще больший, чем Лихо. Несколько раз ветки били его хлестко по лицу, и Залесский едва успевал уклониться.

– Пришли, значит, – объявил лешак, обводя рукой поляну.

По размеру она была невелика, обросла по краю старыми дубами, с краю еще и ельник притулился, густой, темный, пахнущий пряно смолой и хвоей. Под ногами мягко пружинил мох, усыпанный, точно каплями крови, ягодами земляники.

– Молчит, зараза, – проворчал лешак. – Но вы, ваше превосходительство, послушайте минутку.

Лихо присел на поваленное дерево, нагнулся и сорвал горсть земляничин, сладких, сочных и ароматных. Залесский на поляну не пошел, а вот лешак обошел ее по краю, приподнимая то и дело ухо теплой – не по погоде он был одет – ушанки.

– Ну и где твоя вытьянка? – спросил Лихо хмуро минут через пять. От завтрака его, видимо, зазря оторвали. Может, подумалось, это так Залесский за дочь свою мстит?

– Ну так…

И тут завыло, заплакало протяжно и горько. Лихо переносицу потер.

– Слышу.

Поднявшись, он прислонил трость к дереву, прошел по поляне, по пружинящему мягко ковру из мха и ягодных кустов, и вой отозвался ему, горький, скорбный. Это было как в детской игре: Лихо шаг делает, а вытьянка ему отвечает, горячо или холодно. Наконец почти в самом центре поляны Лихо опустился на одно колено, мох разгреб и обнажил белые кости, покрытые обрывками плотной черной ткани с черным же кружевом. Спустя полминуты и череп нашелся с заполненными землей глазницами.

– Пускай ваши люди, Потап Михайлович, сюда придут, и за городовыми пошлите. Тело достать нужно. А вам, соседушко, за бдительность спасибо.

– Истопчут теперь полянку-то заповедную, – проворчал лешак.

– Ну, видать, не такую и заповедную. Кто здесь бывал в последние два года?

– Да никого, батюшка! – отмахнулся лешак.

Лихо скрестил руки на груди и посмотрел на соседушку сверху вниз самым мрачным взглядом, на который только был способен.

– Лес ваш славный человека на компост пустил, перегноил, переварил, ягоды вырастил. Хорошие ягоды, сладкие, но я вкус чувствую. Иные ведьмы ведь за такие ягоды хорошие деньги дадут, верно? Кто их у вас купит, сосед любезный? Домовина? Дочка ее? Или здесь и другие колдунки имеются?

Лешак сделал шаг назад, надеясь поравняться с деревьями и скрыться в лесу, где искать его можно было бесконечно долго. Лихо оказался проворнее, схватил лешего за бороду и в воздух вздернул.

– Я вас, батюшка, как в одной немецкой сказочке, бородой-то в пенек суну, да там и оставлю до морковкина заговенья. Отвечайте!

– Батюшка! – залебезил перепуганный лешак. – Так правда никто не ходит! Полянка-то заповедная, хорошо защищенная. Мы на нее только проверенных людей пускаем, а такого, почитай, уже лет тридцать не было. Домовина, да, по молодости ходила, но теперь у нее и своя полянка имеется, а дочка ее… нет, господин, не было ее. Никого не было!

– А тело, значит, само собой тут появилось? – Лихо выпустил бороду лешака и отряхнул брезгливо руки от налипших лишайников. – Лучше бы вам, Дидушко, вспомнить, кто по вашему лесу разгуливает, и список имен и примет мне предоставить. А иначе…

И Лихо замолчал многозначительно, предоставив лешаку самому додумывать, что же такого ужасного может произойти. В действительности едва ли он мог хоть как-то повлиять на лешего, ведь злого умысла в его действиях не было, нарочно он человека, похоже, не путал, а что сообщил о теле, только когда оно совсем истлело… так это и в самом деле могла быть случайность.

К Сильвану Пиковичу бы обратиться… Да только где его искать? Лихо нахмурился. В последний раз Пановский, помнится, собирался на родину отбыть, где девушки красивее и опера сладкозвучнее, но потом «Садко», что ли, случился? И где он сейчас? Как назло, с Пановским у Лихо дело не ладилось, слишком уж разными они были, да и раздражало безмерно италийское жизнелюбие Сильвана Пиковича, его манеры, панибратское обыкновение обнять едва знакомого человека за плечи и начать шептать ему на ухо жарко всякую ерунду.

В конце концов Лихо решил ограничиться телеграммой Дрёме. Вот уж кто про всех знал и, если надо, с любым мог связаться.

– Мы еще поговорим, – пообещал Лихо зловеще примолкнувшему лешаку, трость поднял и отправился в обратный путь. Пока тело не извлечено из-подо мха, делать на поляне больше нечего.

* * *

Показываться отцу Олимпиада побоялась. В отличие от матери, он не стал бы осуждать ее в открытую, но тем болезненнее было молчаливое его неодобрение. Поэтому Олимпиада дождалась, пока отец, Лихо и леший уйдут, допила чай и, прихватив легкую шаль и соломенную шляпку, вышла из дому.

Утратив колдовскую силу, она порядком подрастеряла и веру в собственные силы, но любопытство осталось, и именно оно погнало сейчас Олимпиаду в слободу взглянуть на исчезнувший дом, а вернее – на место, где еще вчера он стоял.

Дом ей особенно не запомнился, остались в памяти только перекошенная крыша, заросший двор да гнездо на самом верху печной трубы. Вот забавно, гнездо это как раз врезалось и сейчас стояло перед глазами, и казалось, можно пересчитать все прутики, все торчащие из него перышки. На месте дома был пустырь.

Он уже успел стать предметом пересудов, и собравшиеся кругом зеваки то на выгоревшую траву, испятнанную чем-то красным, указывали, то на соседний дом, где вчера произошла трагедия. Возле его дверей дежурили городовые, которые Олимпиаду давно знали и поклонились коротко, но без прежнего почтения. Побаивались ее, это Олимпиада сразу поняла. Побаивались, что и она станет ради прибавления силы подростков резать. Дня два назад слышала она перешептывания за спиной, и все повторялось «Штерн, Штерн», так что захотелось даже сменить фамилию, но становиться опять Залесской Олимпиада не собиралась.

Протиснувшись через толпу, она глянула на пустырь, прищурив левый глаз, как когда-то в детстве еще учила бабушка, но ничего не увидела. Без силы чародейской любые заученные приемы, или – как бабка их звала – «фокусы», смысла не имели. Женщина рядом забормотала молитву, истово крестясь, и все православные подхватили. Мелькнуло среди светлых летних нарядов пестрое тряпье, длинные растрепанные волосы. Мелькнуло – и пропало. Кикимора? Домовиха? Лешачиха бы в город не сунулась без надобности, тем более в людное место, а банниха или обдериха предпочитают нагишом ходить. И то верно, кто же в баню в одежде входит? Олимпиада привстала на цыпочки, оглядываясь, и снова разглядела пестрый сарафан на противоположной стороне людского кольца, сомкнувшегося вокруг зловещего пустыря. Придерживая шляпу, Олимпиада пересекла пустырь, ощущая неприятный холодок, но от взглядов недовольных и недоумевающих или же по какой-то другой, сверхъестественной причине, так запросто и не скажешь. Пестрое тряпье мелькнуло слева, потом справа, снова слева, словно баба мечется в толпе, норовя спрятаться кому-нибудь за спину, и нарочно дразнит Олимпиаду. Той это в конце концов надоело, и, сложив пальцы в фигу, она ткнула вперед.

– Чой-то ты? – недовольно спросила невысокая щупленькая кикимора.

– Поговорить хочу, – сказала Олимпиада.

– А чой-то ты тогда мне кукиш крутишь? – Кикимора повела крючковатым носом, после чего кивнула в сторону. – Пошли отсель, матушка. Не люблю я, это, людей-то.

Олимпиада кивнула и начала протискиваться сквозь толпу. В былые времена перед ней все расступались то ли как перед ведьмой, а то ли перед супругой начальника сыска. Теперь же пришлось прокладывать себе дорогу, извиняясь за тычки и отдавленные ноги. Кикимора не обманула, поджидала возле забора дома Семеновых.

– Ну и чего тебе?

– Про убийство слышала? – Олимпиада кивнула на дом. – Четыре девушки, в этом доме.

– А то, – довольно кивнула кикимора. – Страшное дело! Но не я это! Зачем мне кому-то головы колошматить, сама посуди, матушка? Да и добротный дом, защищенный, мне туда не войти.

– Домашняя или подсадная? – спросила Олимпиада, разглядывая кикимору с головы до ног.

Сразу было и не сказать, ведь все они на одно лицо: маленькие, сухонькие, вредные, но беззлобные по сути своей. Пакостницы.

– Домашняя, домашняя, матушка, – кивнула кикимора. – Да только бездомная. Тут село рядом, Бабенки, так я там хорошо жила у одной доброй женщины. Славно мы жили, друг другу не мешали. Я ей, бывалоча, ночью напряду, а она мне молочка оставит, медку. А преставилась душа добрая, сыночка ее, сволочь жадная, меня из дому и выставил. Вот в город и подалась. А здесь тоже никому я не по нраву, не по вкусу. Вот я слышала, тут из Синода человечек обретается, думала, попрошу у него найти мне квартирку. Надо бы прошение по всем правилам составить, да я грамоте не обучена.

Судя по ровной певучей речи, повествование о своей жизни кикимора могла продолжать бесконечно долго, поэтому Олимпиада прервала ее, пообещав поговорить с Лихо лично.

– А заброшенный дом видела? – Олимпиада указала на пустырь, вкруг которого собралась толпа зевак. – Вот тут стоял.

– Видела, – кивнула кикимора. – Стоял тут, я в него первым-то делом, как пришла, и сунулась. Думаю, поселюсь в доме-то, раз он брошенкой-то стоит. И только я, матушка, порог переступила, как меня сила какая-то неведомая и вышвырнула. В себя только на улице и пришла. И так мне плохо стало, матушка, что больше я в тот дом ни ногой!

Сила, которую именовала «неведомой» кикимора, имела, должно быть, совсем уж непонятную природу. И ко всему прочему прежде Олимпиада не слышала, чтобы кикимору из дома выкидывало. Выжить было можно, а с подсадной и того проще: подклад найти и из дома вынести. Но чтобы сила неведомая…

– Когда ты пришла? – спросила Олимпиада.

– Так с неделю или чуть больше, – закивала кикимора.

– И дом стоял?

Кикимора закивала энергичнее, почти касаясь крючковатым носом груди.

– А когда пропал, ты не видела?

Тут кикимора поманила ее пальцем, и Олимпиаде пришлось нагнуться ниже, чтобы расслышать вкрадчивый, нарочито загадочный шепот:

– Видела, матушка. Как не видеть. Стоял – и пропал.

– Ясно. – Олимпиада выпрямилась. – Девушки, которые погибли, я слышала, соседей злили, пряли в неурочный час, гадали не ко времени. Разозлили кого-нибудь по-настоящему?

– Мне откуда знать, матушка? – пожала плечами кикимора. – Я же не местная, мне на что злиться? Везде свои порядки.

– В полицейское управление приходи, – сказала Олимпиада. – Там тебе помогут прошение написать.

– Спасибо, спасибо, матушка. – Кикимора принялась кланяться, и Олимпиада поспешила отправить ее восвояси.

А хорошо бы, подумалось, и в самом деле оглядеть пустырь – может быть, что-то придет в голову. Но не сейчас, когда там собралась целая толпа народа. К вечеру люди разойдутся, а нет, так их в конце концов городовые разгонят по домам, здраво рассудив, что где люди, там и драки. Штерн в свое время эту сентенцию велел на полотнище написать и в приемной повесил. Лихо, насколько могла заметить Олимпиада, снял и, возможно, даже выбросил. Драка, впрочем, действительно началась, спровоцированная неосторожно брошенным словом, и городовые бросились, отчаянно дуя в свистки, в самую гущу событий. Оставаться здесь дольше смысла не было, и Олимпиада, бросив прощальный взгляд на пустырь, скрытый сейчас дерущимися, зеваками и полицейскими, пошла неспешно в управление.

* * *

Девушек опознали, и теперь точно стало известно, что Светланы Семеновой среди них нет. Девушка, однако же, исчезла бесследно, и единственной зацепкой стала Обдериха, к которой идти не хотелось совершенно. Ей подобные относились к тем Соседям, что с принятием Государем ряда эдиктов стали совсем невыносимы. Думалось им – впрочем, небезосновательно, – что теперь к разного рода нечисти следует относиться с почтением, причем удвоенным. Овинные, которые в прежние века довольствовались раз в год на именины пятью стаканами обрядовой водки, теперь требовали коньяка, ликера, а было даже одно прошение – Лихо видел его собственными глазами – отмечать овинные именины бутылкой новосветского игристого. Вот это уже была наглость несусветная.

– А не ответите ли вы на парочку моих вопросов, господин хороший?

Это тоже была наглость, и самого дурного пошиба. Холеная ручка с короткими пальцами, с аккуратными чистыми ноготками легла Лихо на локоть. На собеседника смотреть пришлось сверху вниз, потому что был он маленького роста и весь какой-то маленький, компактный и, как подумалось Лихо, отлично умещающийся в дорожный сундук.

Плохая была мысль, из тех, что быстро материализуются. Сколько бы Лихо ни был неприятен человек, зла он ему старался не желать. Видать, прав был Дрёма, когда утверждал, что всякий меняется под давлением обстоятельств, среды, необходимости, да иногда и по собственному желанию. Стал же сам Дрёма, ходок и, как это принято говорить, бонвиван, преданным мужем. Вот и Лихо подобрел.

– Евграф Поликарпович Бирюч, так я понимаю? – Лихо сбросил чужую потную руку и посмотрел на собеседника сверху вниз. – Не имею чести быть с вами знакомым. Действительный статский советник, член Синода Нестор Нимович Лихо.

Обычно к своему чину Лихо был равнодушен, даже досадовал немного, ведь от чина и должности зачастую проблем больше, чем прибылей, но сейчас выделил его особо, указывая на огромную разницу между столичным чиновником и провинциальным журналистом. Но Бирюч оказался к подобному невосприимчив.

– Вы не откажите, ваше превосходительство. – Пухлые губки на круглом румяном лице сложились в сладкую улыбочку. – Пара слов для упокоения, так сказать, народа. О, значит, кровавом убийстве в слободе.

– Идет следствие, – спокойно ответил Лихо, кивнул коротко, прощаясь, и, развернувшись на каблуках, направился в свой кабинет.

– Постойте, ваше превосходительство! – Бирюч нагнал его уже в дверях и снова цапнул за локоть. Предвкушением пахнуло, а еще – селедкой и какой-то застарелой, неудовлетворенной завистью.

– Вы свою пару слов получили. – Лихо взял журналиста за рукав, руку с локтя своего снял и указал на дверь. – Уходите, любезный Евграф Поликарпович, не мешайте работать.

– Так и я работаю, ваше превосходительство, – продлил сладкую улыбку Бирюч. – Всяк свой хлеб ест. Может, тогда пара слов о помощнице вашей? Скандал-то какой! Вдова нашего убийцы-полицейского теперь на палача его работает. Хотя, слов нет, женщина она эффектная. И молодая совсем.

Лихо поднял взгляд и увидел Олимпиаду в паре шагов за спиной Бирюча. На щеках ее на мгновение вспыхнул румянец – от смущения или гнева, и не уловить сразу, а потом она скрестила руки под грудью и сказала холодно:

– День добрый, Егор Петрович.

Бирюч обернулся, мазнул по Олимпиаде сальным взглядом, да и ушел ни с чем.

– Теперь пакость какую-нибудь напишет, – проворчала Олимпиада, закутываясь в шаль, точно пытаясь укрыться от витающего еще в приемной сального журналистского взгляда. – Я с кикиморой говорила.

– С кикиморой? – переспросил Лихо, на мгновение – давно не бывало такого – утративший нить разговора. Все ему ящик дорожный мерещился.

– Вы, Нестор Нимович, что-то бледны очень. – Олимпиада покачала головой. – Вы же не завтракали. Я сейчас все принесу, а дела как-нибудь полчаса подождут.

Лихо кивнул, вошел в свой кабинет и окна распахнул, впуская гомон, птичье пение и особенный, совершенно летний запах. Дух сирени совсем уже выветрился, белым шиповником запахло, и этот аромат Лихо нравился в отличие от запаха сортовых роз. Ягодами пахло. Сахаром.

– Блины остыли совсем, так я с ними блинник сделала. – Олимпиада плечом открыла дверь, вошла бочком и поставила поднос на столик. – Неважно вы что-то выглядите, Нестор Нимович…

– Давно вы этого борзописца знаете?

Олимпиада голову к плечу склонила, прикидывая.

– Лет, думаю, двадцать. Я была совсем маленькая, когда его отец сюда из Москвы перебрался. И звали тогда господина Бирюча Евграфа Поликарповича – Егором Петровичем Кузнецовым. С Мишкой… С Михайло Потаповичем за одной партой сидел. С ним что-то не так?

– Просто любопытствую, – отмахнулся Лихо, принимаясь за завтрак. Первый кусок блинного пирога, прослоенного сметаной с земляникой, он умял молча, потом вытер пальцы, чаем запил и спросил: – Что за кикимора?

– Домашняя. – Олимпиада и сама села, чашку чая взяла в ладони, а смотрела поверх нее, поверх плеча Лихо куда-то в окно. – Не местная, в Загорске пару недель. Хотела в заброшенный дом вселиться.

– И что же?

– И какая-то неведомая сила ее оттуда вышвырнула.

– Неведомая сила? – усмехнулся Лихо.

– Ее слова. Кикимора перепугалась и больше туда не лезла. Говорит, что ничего не видела и не слышала, но, думаю, лукавит. Она еще придет в участок, ей вселиться куда-то нужно.

– Напишем в Синод, – кивнул Лихо и вернулся к завтраку, который, впрочем, ему опять не суждено было закончить.

Дверь открылась, и в кабинет протиснулся Мишка, несущий целую гору всяческих папок, иные тоненькие, в два листа, а иные почти лопались от распирающих их бумаг.

– Привезли тело из леса, Нестор Нимович, – объявил Мишка и голодным глазом посмотрел на блинник.

– А это что? – Лихо кивнул на бумаги.

Мишка посмотрел на папки как-то недоуменно, словно в первый раз увидел, и кивнул:

– Я, Нестор Нимович, в архив зашел, взял дела о пропавших за последние несколько лет. Вдруг отыскали кого? Женщина это, в черном платье, а когда умерла – точно неизвестно.

– Хороший лес, – кивнул Лихо, – заповедный. Со временем смерти у нас будут проблемы. Вещи какие-нибудь нашли?

– Платье, по платью и определили, что женщина. Кое-какие мелкие вещицы. Кости в мертвецкой, и все вещи там же. А лешак проклятый собирается жалобу подавать, что мы ему поляну разрыли.

– Милости просим, – кивнул Лихо, вытер пальцы от сметаны и масла и поднялся. – Идемте.

– Могу я с вами пойти?

Лихо посмотрел на Олимпиаду с интересом. Отчего это ее любопытство обуяло? Решила себя проверить и в мертвецкую спуститься?

– Вы, Олимпиада Потаповна, мертвецов не боитесь? – спросил Лихо с иронией.

– Нет, Нестор Нимович. И я могу быть вам полезной.

– И чем же, Олимпиада Потаповна? – спросил Лихо дружелюбно.

– А вы, Нестор Нимович, в женских нарядах хорошо разбираетесь? Потому что, могу вам сказать, Мишенька в лучшем случае в ситцах.

Мишка фыркнул, слегка покраснел, сгрузил папки свои на стол и вышел, демонстративно не вмешиваясь в разговор. Лихо же улыбнулся:

– А идемте, Олимпиада Потаповна, может, вы и пригодитесь.

На пороге в мертвецкую она все же замешкалась, и Лихо ощутил легкий страх, волнение и досаду на себя за эти волнение и страх. Вдохнув полной грудью, Олимпиада шагнула в комнату и сразу же обхватила себя за плечи. Не из страха, а просто холодно было.

– Вот, Нестор Нимович. – Егор Егорович сделал широкий жест, приглашая в свое мрачное царство. – Извольте видеть.

Он не любил работать с костями, они немногое могли рассказать. Гадатель бы, пожалуй, еще извлек что-то из бренных останков, но медик мог только руками развести: женщина, мертва довольно давно.

Кости были сложены на одном из столов, металлическом, а рядом – на соседнем, отделанном фаянсовой плиткой, разложены были все нехитрые вещи покойной: черная одежда в достаточно приличной сохранности, сумочка, отделанная бисером, пудреница из серебра в виде раковины. Лихо раскрыл ее, но внутри была только земля, а остатки пудры скатались в невнятного цвета шарики. Сейчас уже ни о цвете ее, ни о качестве говорить не приходится.

– Дама, насколько я могу судить, средних лет. – Егор Егорович продемонстрировал несколько прядей волос. Одни были темные и с комками земли, а вторые – отмытые в растворе, содержали немало седых волосков. – Как видите, волосы она красила.

– Как умерла?

– Шея сломана, но вот руками ли или же удавкой – этого не скажу. Но не от падения, это совершенно точно. На костях нет больше никаких повреждений, даже трещин, кроме очень старого перелома запястья. Судя по тому, как он зажил, перелому лет пятнадцать, не меньше.

– Ну что ж, Олимпиада Потаповна, вы что скажете?

Лихо протянул руку, и Олимпиада коснулась ее самыми кончиками пальцев. Руки ее были необычайно холодны. Мертвецов она и в самом деле не боялась, но какой-то подспудный страх не оставлял ее, это точно. Подойдя, Олимпиада выпустила его руку и так же, самыми кончиками пальцев коснулась платья. Глаза ее блеснули заинтересованно, и уже мгновение спустя Олимпиада, обо всем позабыв, изучала ткань, швы, фасон, для чего платье подняла, держа на вытянутых руках.

– Отличная сохранность, – заметил Лихо. Платье и в самом деле почти не пострадало от гниения, тогда как от тела одни кости остались.

– Это все лес, Нестор Нимович, – неодобрительно покачал головой медик. – Сожрал. Оттого определить время смерти не представляется возможным. Только если свидетелей найти, а я здесь бессилен.

– Меньше года, – сказала Олимпиада, откладывая платье и беря в руки сумочку.

– Простите, Олимпиада Потаповна? – Лихо подошел ближе.

Мишка, тот и вовсе фыркнул, выражая полное свое недоверие.

– Я видела это платье в осеннем журнале, присланном из Лондона. В пансионате, где я… отдыхала. – Тут Олимпиада запнулась и быстро закончила: – Там было немало модниц, и они обсуждали последние наряды. Это платье я видела совершенно точно. Мне его как молодой вдове посоветовали. Английское, из крепа, в самый раз для первого года траура.

– Значит, это англичанка? – Мишка запустил пальцы в волосы. – Ну, англичанку в наших краях отыскать, пожалуй, несложно. Не Москва, чай.

– Нет, – покачал головой Лихо. – Едва ли эта дама – англичанка. Траурное платье креповое, англичанки такое носят действительно в первые два-три года, но откуда, скажите, тогда пудра? Это не принято. И… и духи, сладкие ужасно.

Мишка склонился, принюхиваясь и морща свой чуткий нос.

– Вы правы, Нестор Нимович. Ралле это, «Серебристый ландыш».

– Ну что ж… – Лихо посмотрел на кости, лежащие на столе, какие-то особенно несчастные. В самом деле – вытьянка, и нет у нее ни облика, ни имени. – Идемте, попробуем отыскать среди пропавших состоятельную даму средних лет. Егор Егорович, если вы еще что-то обнаружите, сообщайте немедленно.

Лихо взбежал по лестнице первым и постоял немного в лучах солнца, наслаждаясь его теплотой и живостью. Олимпиада же прошла мимо, потирая озябшие руки, и отправилась заваривать свежий чай. Чашка хорошего чая, как считал Лихо, только помогала в сыскном деле.

* * *

Дел о пропажах оказалось так много, что на то, чтобы просто просмотреть их втроем, ушел весь оставшийся день. Еще трижды Олимпиада заваривала чай, который Лихо пил, кажется, уже не чувствуя вкуса. Мишка послал мальчишку в трактир за квасом, расстегаями с рыбой и баранками и грыз теперь последние, то и дело стряхивая крошки с груди.

Сперва дело шло достаточно просто, нужно было только отложить в сторону те дела, что не подходили заведомо: о пропаже мужчин, а также старух и юных девиц. Таких оказалось около дюжины. Из них о пропаже мужчин и юношей – четыре, еще два – исчезнувшие старики, одно посвящено пропавшей старухе, а оставшиеся – девицам моложе двадцати пяти лет.

– Это у вас что происходит? – мрачно спросил Лихо, откладывая очередной лист. – Прошлый следователь вообще мышей не ловил, или умысел злой?

Мишка неопределенно покачал головой. Что касается Олимпиады, она склонна была скорее думать о Штерновой халатности. На людей, живых ли, мертвых, здесь находящихся или пропавших, Штерну было плевать. Для себя жил, как всякий ведьмак.

– Нестор Нимович, кажется, нашла! – сказала она и, голову подняв, обнаружила, что за окном начало уже темнеть. Шиповником пахло и приближающейся грозой.

Лихо отложил в сторону папку и по привычке нос потер.

– Что у вас, Олимпиада Потаповна?

– Малышева Клавдия Егоровна, 46 лет, вдова, не местная. Заявление о пропаже подал 9 месяцев назад ее брат, Федоров Поликарп Егорович, как и сестра, родом из Рязани.

Лихо поднялся, к ней подошел и склонился над столиком, внимательно изучая записи в папке. Потом кивнул.

– Похоже на правду… – Выпрямившись, Лихо заложил руки за спину и принялся ходить по кабинету, от окна к стене, где замирал на полминуты, разглядывая портрет Государя. – Прочтите описание пропавшей.

– Рост примерно метр семьдесят, кожа белая, глаза серые, под левым – родинка. Волосы темные. Во что была одета, брат не знал, но перечислил при помощи, как тут сказано, своей жены несколько платьев сестры, среди которых было и английское платье, выписанное из Лондона по каталогу, черное, креповое, с саржевыми лентами и кружевом. Также упоминается и отделанная бисером сумочка.

– Похоже на правду, – повторил Лихо, потирая нос. – Вот что, Михайло Потапович, дела у нас теперь два, так что разделим силы. Вы пошлите телеграмму этому Поликарпу Федорову, расспросите о сестре, об особых приметах и отдельно – не было ли у нее старого перелома, а если был, то где. А потом пройдите по городу, попытайтесь разузнать о вдове Малышевой. Прошло, конечно, уже больше полугода, но, может быть, ее кто-то вспомнит. А я попробую побольше разузнать о девице Семеновой. С Обдерихой поговорю.

Мишка потер плечо. Синяки еще были видны на лице, он, должно быть, остался «беседой» с обитательницей бани не слишком доволен. Медведей они не жалуют сроду.

– А мне что делать? – спросила Олимпиада, складывая папки, разложенные по всей комнате.

Лихо посмотрел на нее задумчиво, подошел и папки, весьма тяжелые, из рук забрал.

– А вам, Олимпиада Потаповна, домой идти. Вы сегодня достаточно помогли. Я провожу вас.

Мишка наградил Олимпиаду задумчивым, даже подозрительным взглядом, но, к счастью, промолчал. Не хватало еще от него выслушивать пересказ нелепых городских сплетен. Лихо шляпу надел, Олимпиада накинула шаль, потому что с приходом сумерек стало прохладно, и вдвоем они вышли в город, оставив Мишку с дежурными убирать в архив лишние папки.

Тихо было. Гроза совсем близко подобралась к Загорску, над рекой мелькали то и дело зарницы, а над горами небо было черным, как сажа. И ни единого дуновения ветерка, между тем – знобко. Олимпиада плотнее закуталась в шаль и с благодарностью оперлась на предложенную руку.

– Могу я быть вам еще полезной?

– Пока нет, Олимпиада Потаповна, – покачал головой Лихо. – Дела мутные, и не знаешь, как подступиться.

– В столице, наверное, по-другому…

Лихо негромко рассмеялся:

– Понятия не имею, Олимпиада Потаповна, я в столице сыском не занимался, там у меня другие заботы. Здесь же… Девочка меня беспокоит, Семенова.

– Думаете… – Олимпиада запнулась. – Думаете, она в дом забежала?

– Она должна быть напугана, – кивнул Лихо. – Кто бы ни ворвался в дом той ночью – что бы ни ворвалось, – это был кто-то, способный разбить головы четырем девицам. И быстро, ведь бежать они не успели.

– Кроме Светланы. – Олимпиада покосилась на Лихо. – Что, если это она?

– Молоденькая девица разбила головы четырем своим сверстницам, равным по росту и силе? – усмехнулся Лихо. – И что, ни одна не сбежала, тревогу не подняла? Нет, Олимпиада Потаповна, если Семенова и была организатором, убивала не она, а кто-то повыше и посильнее. И, чувствую, где бы сейчас ни скрывалась девчонка, она в опасности.

– Меня дом беспокоит, – призналась Олимпиада. – И этот рассказ кикиморы.

– Вы ей поверили? – поинтересовался Лихо и сразу же добавил: – Нет, Олимпиада Потаповна, я в ваших суждениях не сомневаюсь. Просто… Больно уж невероятный рассказ выходит. «Неведомая сила», надо же! И от кого мы это слышим? От нечисти.

Олимпиада поморщилась.

– О, – Лихо улыбнулся. – Вы, никак, из тех, кто слово «нечисть» не переносит. Да только, поверьте моему опыту, нечисть и есть.

– Не в этом дело, – покачала головой Олимпиада. – Просто мне показалось, что она действительно была напугана. И судить ее рано, вы не находите?

Лихо ответить не успел. В этот самый момент полыхнула молния, небо раскололось почти над самыми их головами, и дождь хлынул, словно из треснутого корыта. Лихо крепко сжал руку Олимпиады и бросился через улицу, надеясь укрыться под козырьком мелочной лавки. И снова небо совсем рядом раскололось, а мостовая вдруг сделалась скользкой, такой, что нога Олимпиады поехала, каблук треснул, а с ним вроде бы щиколотка. Боль пронзила ногу.

– Что за невезение! – Олимпиада руку высвободила и к ноге склонилась. Было больно.

Лихо опустил глаза, на каблук отломанный посмотрел, на испачканный в грязи подол платья и в особенности – на ногу. Глаза его сверкнули, как зеркало, а затем потухли.

– Подождите здесь, Олимпиада Потаповна, – сказал он спокойно. – Я найду извозчика.

И нырнул под дождь. Олимпиада под козырьком встала, оперлась плечом на столб и постаралась на больную ногу не наступать. Так она стояла минут пять, и тяжелые капли дождя разбивались о деревянную балюстраду, так что в лицо летела мелкая морось. Пахло совершенно упоительно – ночным садом, травами, лесом и еще чем-то особенным, чем – и слов не подобрать. Если бы нога не болела, Олимпиада, может, в пляс бы пустилась под этим дождем. Сильные грозы, случалось, сводили ведьм с ума.

Наконец появился Лихо на пролетке, помог Олимпиаде в нее забраться и сюртук свой ей на плечи накинул галантно, хотя особой нужды в том не было. И дома были уже минут через десять.

– Компресс сделайте, Олимпиада Потаповна, – велел Лихо строго, помогая ей добраться до диванчика. – И по лестницам не бегайте. И спать ложитесь, завтра делами займемся. Я поздно вернусь.

– Куда вы? – спросила Олимпиада прежде, чем успела прикусить язык.

Лихо усмехнулся.

– Продолжать расследование. Лешака допрошу и семью его, в управление их пригласить едва ли получится, а ночью в лесу, быть может, станут посговорчивее.

Краска едва не залила лицо Олимпиады. Что ей в самом деле за забота, куда это Лихо по ночам ходит? Да хоть бы и в бордель!

Компресс Олимпиада и в самом деле сделала, с целебными травками, которые должны были снять боль и опухоль, так, что к утру все будет лучше прежнего. Посидев немного, Олимпиада на часы посмотрела, да и принялась морс варить, только все сегодня из рук валилось. Сахару сыпанула слишком много, отчего морс был сладкий, точно сироп. И земляника попалась недозрелая, хотя собирала ее Олимпиада Потаповна лично вчера утром и каждую ягодку выбирала. Вышел морс сладкий, но совершенно безвкусный, Олимпиада развела его водой, бросила туда щепоть пряностей и на подоконник села.

Из сада тянуло запахом дождя и леса. А еще кот сидел под самым окном и смотрел на Олимпиаду огромными круглыми глазами. В темноте они мерцали зелено, но не как у обычного кота.

– Пусти, голубушка, – сказал вдруг кот тихим вкрадчивым голосом. – Мне хозяина видеть надо. Послание для него.

– А… нет хозяина, – выдавила Олимпиада.

Не то чтобы говорящий кот был такой уж диковиной. И все же отец и брат Олимпиады, обернувшись, утрачивали почти способность говорить и уж точно не способны были на этакое важество. А кот еще и улыбался, демонстрируя приличных размеров клыки.

– Войти-то можно?

– Д-да, конечно. – Олимпиада посторонилась, и кот одним красивым прыжком оказался на подоконнике и в комнату спрыгнул.

Был он немаленького размера, почти с дворовую собаку – уж всяко больше привычных загорских котов, дымчато-серый, с белыми лапками – точно в носки обутый – и с белым галстуком. И ошейник на горле с какой-то безделушкой, обычно коты такого не позволяют. Вспрыгнув на лавку, кот вылизал лапу, продолжая разглядывать Олимпиаду.

– Э-э-э… Что за послание? Как вас зовут, простите?

Честное слово, с котом Олимпиада разговаривала не впервые, но вот имя прежде спрашивать не приходилось. Загорские мышеловы ей не отвечали.

– Барс я, – кивнул кот, – для друзей, прекрасная сударыня, просто Барсик.

– Олимпиада… Потаповна. Может быть, молочка?

Кот облизнулся, после чего грустно вздохнул:

– Не могу, голубушка, при исполнении я.

– Так что за послание? От кого?

– От хозяина моего, Василия Тимофеевича, – ответил кот таким тоном, словно это все объясняло. – Надобно передать изустно лично в драгоценные Нестора Нимовича уши.

– Он позднее должен быть, – сказала Олимпиада. – Может быть, все-таки молочка? Вы же вроде сейчас не при исполнении, а так только, Лихо дожидаетесь.

Кот задумался, пару раз лизнул лапу, ухо вымыл и наконец согласился, что молоко лишним не будет. Наливать его в блюдце Олимпиаде показалось не слишком-то вежливым, поэтому она наполнила чашку, поставила ее подле кота на лавку, а сама села возле стола. Любопытство ее мучило, и Олимпиада не знала, как же подступиться к вопросам, которые так ее занимают. Потом в конце концов решила, что в самом ее любопытстве нет ничего плохого.

– А Василий Тимофеевич, он кто?

– Хозяин-то мой? – кот утер усы от молока. – Василь Тимофеич Дрёма – член Синода, светило мировой науки, психиатр, профессор. Словом, столичная знаменитость. И Лихо наиглавнейший друг. И, скажу я вам, сударыня, Дрёма – зверь из лучших. Меня котенком из воды спас, из мешка вытащил, выпоил, выкормил, образование дал. Много ли вы, голубушка, знаете котов с образованием?

– Ни одного, – честно призналась Олимпиада. – У нас в Загорске коты и не разговаривают.

– Разговаривают, – махнул лапой Барс. – Только с вами-то о чем? Впрочем, я с одним ученым котом из Нюрнберга переписываюсь, так он утверждает, что там нашего брата до сих пор ради тайгерма жгут. Мерзость страшная!

– Мерзость, – согласилась Олимпиада. Ей было любопытно, на каком же языке переписываются коты из Петербурга и Нюрнберга, на русском, немецком или кошачьем, но спрашивать ей показалось невежливо.

– Все, голубушка. – Кот оттер с усов молоко и поклонился изящно. – Пора мне. Сообщение передать надобно.

– Может быть, вы останетесь и тут Нестора Нимовича подождете? – предложила Олимпиада. – Дождь расходится, гроза сильная. Промокнете.

Кот посмотрел за окно, где и в самом деле ливень становился все злее, а гром все громче, и о чем-то задумался.

– Соглашусь, пожалуй, голубушка, – сказал он наконец. – Благодарю за гостеприимство.

* * *

Ночью лес казался совершенно иным, чужим, враждебным. Даже к Лихо враждебным, хотя с наступлением сумерек идти по лесу оказалось куда проще, да и не приходилось себя сдерживать, на спутников оглядываться. Корни между тем норовили ухватить Лихо за ноги, дернуть за штанину, шляпу сбить. И само существование этой шляпы вдруг начало казаться неимоверно глупым. По такому лесу, дикому, первозданному, нагим надо ходить, чтобы уминался под босыми ногами мягкий мох, шишки едва ощутимо через палую листву и хвою кололи пятки. Грибами пахло в лесу, хотя и не сезон, а еще – земляникой. Здесь, должно быть, и папоротник цветет в Купальскую ночь. А еще – огоньки, вот же они, пляшут среди деревьев, зовут за собой.

– Прекратить это! – Лихо остановился, рукой в дерево уперся и все свое раздражение, за день накопившееся, на несчастную ель выплеснул. Ствол трещинами пошел, раскололся, сверху посыпались – аккуратно, Лихо не задев, – шишки.

Раздражение нужно при себе держать, иначе кто-нибудь пострадает. И хорошо, если растянутой щиколоткой отделается. Ведь и хуже может быть. Лихо руку вытер платком, огляделся и безошибочно определил нужную дорогу.

Лешака с семьей он нашел на той самой заповедной поляне и встречен был неласково.

– Чего вам надо, батюшка-заступник? – проворчал старший лешак.

Лихо скрестил руки на груди, глядя на коренастого мужичка сверху вниз. Уха у него одного не было, и тулуп наизнанку одет, а вместе с тем висела на шее безделушка совершенно чуждая и лешаку, прямо сказать, не нужная: лорнет на шелковом шнурке.

– Это откуда? – Лихо указал на лорнет.

– Так нашел я, батюшка, – развел руками леший.

– И где же?

– Так в лесу. Где мне еще рыскать-то?

– В лесу? – уточнил Лихо. – Серебряный дамский лорнет? А не было ли там поблизости дамы, живой или мертвой?

Взгляд у лешака сделался нервный. Он врал, и неумело: члену Синода голову морочить – это не глупых селян в трех соснах водить. Жена к лешаку подскочила, детишки, и принялись наперебой бормотать, что в лесу всякое находится. И из-за любой безделушки не набегаешься в полицейское управление, да и лесному хозяину в город идти – мучение одно. У лешачихи на шее висело на цепочке обручальное кольцо, а на зипуне одного из детишек – пол их до поры определить было почти невозможно, а может, и вовсе он отсутствовал – приколота была дорогая брошка с рубинами.

– Женщину вы на поляне обнаружили еще прошлым летом, – вздохнул Лихо. – Обобрали, мхом прикрыли и на компост пустили, не смущаясь нимало тем, что у несчастной есть семья, которая может ее искать. Только вот упокоиться с миром она не пожелала, выть стала, и тогда вы перепугались и наконец-то отправились в полицию. Вы же понимаете, что можете леса лишиться?

Лешаки заволновались пуще прежнего, заговорили наперебой, и Лихо пришлось осадить их криком и ткнуть пальцем в старшего.

– Я вас слушаю.

– Батюшка, заступник! Бес попутал! – завопил лешак патетически.

– Очень интересное выражение, – ухмыльнулся Лихо. – И как же того беса звали? Адресок, может быть, подскажете?

– Это ж фигура речи такая! Фигура, батюшка! – перепугался лешак.

– Заговорили-то как. – Лихо покачал головой. – Рассказывайте, как было.

– А все, как вы сказали, батюшка, – закивал лешак, и семья ему вторила. – Нашли мы ее на полянке нашей уже мертвую, с удавочкой на шее. А там и подумали, пользы-то от нее сколько будет. Лес подкормится. А что мы вещи забрали, батюшка, так мертвой они без надобности. Она ж христовой веры, зачем ей на том свете блага-то материальные?

– А была бы язычница, курган бы воздвигли или колоду вытесали? – иронично поинтересовался Лихо. – Удавка где?

– Так хорошая была веревочка, шелковая, мы ее в дело приспособили.

Лихо потер переносицу, пытаясь разогнать подступающую головную боль. Чаю бы с мятой да на крыльце посидеть, дождь послушать, а не разбираться с лешаками-идиотами, то ли наивными, то ли зловредными. И отпуска, настоящего отпуска хотелось, только беда была в том, что Лихо ни разу еще в отпуске не был и оттого не представлял, что же следует делать. Не получилось у него отдыхать, хоть ты тресни.

– Где веревочка?

– Малой, сбегай, – приказал старший лешак, продолжая заглядывать преданно в глаза Лихо. – Мы ж не знали, батюшка, что это так важно.

Лихо сделал глубокий вдох, выдохнул и сдержал рвущийся наружу гнев. Еще не хватало окрестные леса под корень извести. Залесский ему едва ли будет благодарен за испорченный промысел.

– Если вы еще раз наткнетесь на тело в лесу, вы первым делом донесете об этом в полицейское управление. Я же, будьте уверены, сообщу о вас Пановскому. Сильван Пикович – натура страстная, южная, так что мало ли что сгоряча сделает.

Леший побелел и послал еще двоих своих лешачат поторопить малого. Наконец принесена была и удавка, и еще кое-какие вещи, взятые у убитой, а в их числе и паспорт, снабженный фотографией.

– Прекрасное начинание, – похвалил лешак. – Государю за то вечная слава.

Лихо, не обращая на лешаков внимания, пролистал страницы паспорта. Малышева Клавдия Егоровна, сорока шести лет, купеческого сословия. Вдова Петра Петровича Малышева, торговца молоком и сырами. Вещи, украденные лешаками, вполне соответствовали статусу и благосостоянию вдовы – добротные, красивые, а главное – приметные. На заказ сделаны и брошь, и перстень, и серьги. Украшения Лихо завязал в платок и убрал в карман, после чего занялся удавкой.

Она оказалась не проста. Это был не обыкновенный шелковый шнур – от платья или, быть может, от шторы, – а самая настоящая гаррота с небольшими рукоятками на концах, очень прочная.

– А теперь вот что вы сделаете, Дидушко, – сказал Лихо, не сводя с гарроты глаз. – Обойдете весь лес и тщательно изучите, нет ли где еще мертвых тел. И если что-то подобное обнаружите, немедленно за городовым пошлете. Это ясно?

Лешаки закивали. Лихо убрал все собранные предметы в карман и пошел в обратный путь. Лес точно чувствовал мрачное его настроение и больше не препятствовал. Кажется, даже деревья расступились, дождь прекратился, и выглянувшая из-за туч луна освещала дорогу. На опушке Лихо постоял немного, размышляя, а потом пошел к старой бане.

Стояла она на отшибе и была заброшена, по всему видно, очень давно. Виной ли тому была Обдериха или еще какие-то причины, Лихо не знал, но быстро ощутил исходящую от бани волну некоей неприязни. Гостям тут были не рады.

– Хозяйка! Впусти! – Лихо постучал по перекошенной, с одной петли сорванной двери. – Дай воды напиться.

Тишина. Шорохи, которым вторят далекое ворчание громовое и шелест деревьев, и крик шального петуха, разбуженного в неурочный час. Лихо занес руку, чтобы постучать еще раз, и тут дверь открылась.

– Заходи, – шепнул вкрадчиво тихий бесполый голос, – коли не боишься.

– Я, сударыня, ничего не боюсь, – Лихо переступил через порог и уклонился легко от свалившейся сверху трухи, пары старых искрошившихся веников, а главное, кадушки. Только водой его слегка забрызгало. – Нестор Нимович Лихо, член Синода, начальник городского уголовного сыска.

– Не признала, не признала, батюшка! – Обдериха показалась из угла, вся косматая, и не разберешь – есть ли на ней какая одежда. Только глаза сверкают. А в руках веник березовый держит, свеженький, еще пахнущий молодыми весенними соками. – Думала, опять этот медведь окаянный!

– Следователя Залесского вы славно отделали, – согласился Лихо. Он хотел, чтобы звучало это неодобрительно-иронично, а вышла похвала.

Обдериха захихикала. Пахнуло сразу распаренным деревом, мокрым березовым веником, а еще – гнилой доской, покрытой мхом и плесенью, осклизлой. Старая была баня, на ладан дышала.

– Кваском тебя угостить, касатик? – спросила Обдериха.

– При исполнении.

Она снова захихикала тонко, меленько, Лихо за руку схватила своей мохнатой лапищей и потянула за собой в темноту.

– Что, как говорится, лучше хлеб с водою, чем пирог с бедою?

Лихо руку отнял, в карман сунул и огляделся. Глаза его легко привыкли к темноте заброшенного места, тем более что гнилые стены светились слабо, зловеще, что должно было отпугнуть любопытного прохожего, сунувшего нос внутрь. А посмотреть между тем было на что. Обдериха, очевидно, увлекалась собирательством, и были тут и картинки из модных журналов, гвоздями и кнопками прилаженные на стены, и фотографии – одна даже в серебряной рамке, и тонкостенные стеклянные рюмочки. Даже горшок был ночной, фаянсовый, с игривой надписью «Гляжу не нагляжусь». На лавке у дальней стены душегрея лежала и свалены были грудой подушки разномастные.

– Присаживайся, батюшка, – предложила гостеприимная Обдериха.

Наверху что-то зашуршало, зашелестело пугающе.

– Мыши. Совсем одолели, окаянные, – вздохнула Обдериха. – Верного средства не знаешь ли?

Лихо остался стоять, испытывая непонятную брезгливость перед этим потусторонним уютом. А еще сразу вспомнился его собственный дом, больше похожий на лавку безумного старьевщика, в которую снесено все сколько-нибудь любопытное. Неужели и он похож на эту Обдериху, которая так отчаянно хочет отчего-то сродниться с людьми?

– Устал ты, батюшка, – посочувствовала Обдериха.

Головная боль плеснула вдруг от виска к виску, по лбу ударила. Лихо потер переносицу, пытаясь разогнать ее, но безрезультатно.

– Девица Семенова к тебе заходила?

Обдериха пожала плечами.

– Заходила. Я, батюшка, ничего не нарушаю, людей не обижаю, очень уважаю, знаешь ли, когда и ко мне с уважением да с приличествующим вежеством. А кому это не нравится-то?

– Зачем приходила? – спросил Лихо, продолжая потирать нос в надежде разогнать проклятую боль.

– Любопытствовала. Как живу, чем занимаюсь да чем прежде занималась. Очень уж девушке все соседство интересно. Любопытная – сверх всякой меры. Один раз подружек приводила, но те пугливые, как меня увидели, сразу убежали.

– Один, значит, раз подружек приводила? А сама сколько раз приходила?

– Да разочков пять. – Обдериха развела руками. – Я не считала, батюшка. Принимала, кваском поила, истории ей рассказывала всякие. Скучно мне, батюшка. В баньку мыться никто не ходит, подруженьки мои далеко, вот и скучаю. А тут девонька вежливая. Отчего б не поговорить?

– Когда вы видели барышню Семенову в последний раз?

Обдериха плечами пожала.

– Разве все упомнишь? Днями.

– Она не была напугана или обеспокоена чем-то?

– Да будет вам! – фыркнула Обдериха. – Кто девочку-то обидит? Хорошая девочка, любопытная только, да разве ж это порок?

– Очевидно – порок, – кивнул Лихо, – коль скоро четверо девушек жестоко убиты, а пятая пропала.

Обдериха только развела руками.

– Еще вопрос. В лес, в заповедную его часть, ходит кто-то подозрительный?

Обдериха оглушительно расхохоталась, утирая брызнувшие во все стороны слезы.

– Ой, насмешил, насмешил, батюшка! Заповедный, скажешь тоже! Да двор это проходной, а не заповедный лес! Кто туда только не ходит. Давеча ребятишки за ягодами бегали, вернулись здоровенькие.

– А прошлым летом вдова на прогулку сходила и не вернулась, – сухо сказал Лихо.

– А про вдову, ваше превосходительство, мне ничего не известно.

Вот так и ушел Лихо в итоге ни с чем. Было, впрочем, ощущение, что Обдериха знает куда больше, чем говорит, и нет у нее ни малейшего желания делиться с членом Синода своими наблюдениями. И про девицу Семенову она знает, и про вдову, а предъявить клятой нечисти совершенно нечего. Людей не трогает, живет себе потихоньку в старой бане, дружбу с любознательными девицами водит.

Лихо тряхнул раздраженно головой и пошел в сторону дома.

* * *

Утром сперва треснул кувшин на умывальном столике, залил все ледяной водой и руку Олимпиаде оцарапал. Затем плита погасла, а чайник при этом все равно выкипел. И в довершение всего выскользнула из рук сковорода, на которой Олимпиада собиралась нажарить оладьи, и едва не угодила ей на ногу. Барс, который под ногами крутился и рассуждал о превосходстве оладий со сметаной перед всеми другими утренними блюдами, едва успел прыснуть в сторону, вскочил на подоконник и оттуда наблюдал за растерянной Олимпиадой. А она руку о плиту, уже почти остывшую, обожгла.

– Ну что за невезение!

– Олимпиада Потаповна! – Лихо едва успел вытащить ее из-под рухнувшего шкафа, в сторонке поставил и отряхнул аккуратно. – Вы в порядке?

– Соль через плечо кинуть надо. – Барс лизнул лапу и принялся намывать морду, с серьезным видом продолжая рассуждать о способах отвести беду. – А если это порча, то иголку надо на одежде носить. А еще…

– Какими судьбами? – Лихо выпустил наконец Олимпиаду из рук, но на всякий случай подальше от плиты отодвинул.

– А я с приветом от Василь Тимофеича, – ухмыльнулся кот.

– Он ночью пришел, – сказала Олимпиада. – Вас дома не было.

– Что за привет? – спросил Лихо, необычайно в это утро хмурый, точно и ему перепало Олимпиадино сегодняшнее невезение.

– «Не пора ли тебе, Лихо, в Петербург возвращаться? Отпуски, голубчик, так не проводят, так только мигрени себе зарабатывают. Да и нужен ты в Синоде по известному тебе делу», – отбубнил кот свое послание, точно телеграмму зачитал, и снова принялся намывать морду.

– Здесь дел невпроворот, – отмахнулся Лихо. – Да оставьте вы, Олимпиада Потаповна! В кухне такой беспорядок, а вы за оладьи!

Олимпиада выронила ложку, расплескав во все стороны жидкое тесто, и мрачно на Лихо посмотрела.

– По дороге чаю выпьем, – сказал он примирительно. – У Водовозова кулебяку съедим. И горячих булочек. Больше Дрёма ничего мне передать не велел?

– Пановского в Петербурге нет, – спокойно ответил кот. – В Сибирь поехал, в тамошние леса, какую-то неприятность улаживать.

– Жаль, – задумчиво кивнул Лихо. – Присмотреться бы к здешнему лесу. Ты не торопишься домой, Барс?

Кот потянулся всем своим немаленьким лоснящимся телом, зевнул, продемонстрировав внушительные клыки, когти о лавку поточил. Даже Олимпиада уже начала терять терпение, а о Лихо и говорить нечего. Он, кажется, едва сдерживался, чтобы не схватить кота этого за шкирку и не тряхнуть хорошенько. Наконец Барс сел, лапы передние пушистым хвостом накрыл и ответил с немалым достоинством.

– Могу и остаться, если нужно.

– Старая баня неподалеку от леса, присмотрись к ней. И поосторожнее, там живет очень энергичная Обдериха. А мы с вами делом займемся, Олимпиада Потаповна.

Олимпиада наскоро привела себя в порядок, переоделась в строгое уличное платье, косу короной на голове уложила, а сверху накинула платок. Лихо, увидев ее, только усмехнулся криво, но промолчал. Предложил локоть.

– Как ваша нога, Олимпиада Потаповна?

– Благодарю, все в порядке, – ответила Олимпиада и постаралась совсем не хромать. – Вы узнали ночью что-то новое?

И тут же язык прикусила. Ее дело маленькое – чай заваривать да помогать по мелочи.

– Лешие обобрали нашу покойницу, да и бросили, – мрачно ответил Лихо. – Лес у них и в самом деле заповедный. Кое-что определенно указывает, что смерть женщины не была случайной.

Сунув руку за пазуху, Лихо вытащил тонкий шелковый шнурок с рукоятями на концах.

– Удавка.

– То есть вы хотите сказать, что ее удавили… – Олимпиада хотела сказать «нарочно», но вовремя осеклась. Ну конечно, нарочно! А иначе не бросили бы в лесу. Удавка эта говорит о том, что убийца к такому делу привычен, вот что страшно. – Но почему он оставил этот шнурок?

– Скорее всего, его спугнули лешаки. – Лихо открыл дверь и пропустил Олимпиаду галантно в чайную.

В заведении Водовозова пахло сладко – сдобой, пышными, только что испеченными булочками и непременно медом. Тесть его, Михай Савушкин, держал недалеко от города пасеку и медами своими славился не только в Загорске. Даже в Москву возил.

– Чай здесь сносный, – обронил Лихо, беря Олимпиаду за локоть и ведя к угловому, за столбом скрытому столику.

На них оглядывались, перешептывались и наверняка сочиняли новые сплетни. Слышать их отголоски было обидно; впрочем, Олимпиада уже решила для себя: как только в Загорске станет невмоготу, она непременно уедет. Не в Петербург, конечно, кто ее ждет там? В Тверь или в Москву. Она в секретари может пойти, что бы там мать ни говорила, а она и стенографировать, и на машинке печатать умеет, и почерк у нее прекрасный. Или преподавать можно.

– У меня к вам просьба, Олимпиада Потаповна.

Мягкий ровный голос Лихо вырвал Олимпиаду из раздумий. Половой уже принес и блюдо с пирожками, и чай, и горшочек с липовым медом, а она, видать, слишком глубоко задумалась. Вот и не сказала, что пироги с рыбой терпеть не может, как и с клюквой.

Лихо подвинул ей тарелку с курником – здесь его готовили по всем правилам, с блинчиками, с кашей в начинке.

– Боюсь, нам придется поднять архивы за последние года два и посмотреть, не находили ли еще тела женщин сходного возраста. Я, как вы могли заметить, не слишком усидчив, а Михайло Потапович…

Что верно, то верно. Мишка за бумажную работу брался с большим энтузиазмом – вот как вчера, когда принес целый ворох папок, – но быстро перегорал. И оставались в итоге все дела незаконченные. Олимпиаде прежде случалось за него школьные работы дописывать украдкой, чтобы отец не ругал.

– Почему вы думаете, что есть еще жертвы?

– Способ убийства, тщательная подготовка и то, что следов нет.

– А может, ее ограбили, – предположила Олимпиада. – Вдова была состоятельная, вот ее и удушили, а потом в лесу бросили.

– Украшения при ней нашли, и ладно, их не забрали, возможно, потому что они весьма приметны. Но пудреница? – Лихо нетерпеливо пальцами щелкнул. – За нее можно и двадцать рублей получить, а опознать по ней жертву мы бы не сумели: ни гравировки нет, ни клейма. И бросать серебряный лорнет в лесу тоже глупо. Нет, убийца что-то другое хотел получить с вдовы, а с мелочевкой этой не стал связываться. И, скорее всего, просто не знает, куда сбыть краденые вещи.

– А что ему может… – начала Олимпиада, но крошки попали не в то горло, и она закашлялась.

– Идите в архив, – хмуро сказал Лихо. – И пока ни о чем больше не беспокойтесь.

Положив деньги на край стола, он поднялся, шляпу прихватил и вышел, кивнув на прощание. Олимпиада отчего-то почувствовала себя несправедливо брошенной, но заодно и испытала облегчение. Она быстро доела, оставшиеся нетронутыми пироги велела завернуть и отослать в полицейское управление, а сама поспешила в городской архив.

* * *

Желая избавиться от ненужного разрушительного раздражения, до управления Лихо шел пешком и самой дальней дорогой. Порой удавалось ему ногами выходить все неприятности, все мысли по дороге распутать, но не в этот раз. В кабинете он из шкафа достал два листа плотной бумаги, отыскал завалявшиеся где-то в столе цветные чернила и принялся записывать путано свои мысли.

Дела было два. По первому вроде бы все ясно. Пять молоденьких девиц – дур, каких свет не видывал – решили поиграть с Соседями. Такое случалось уже не раз и не два и всегда заканчивалось плохо. И если еще сто пятьдесят, даже сто лет назад люди были осмотрительнее, то теперь привыкли жить бок о бок с теми, кого прежде называли нечистью поганой. Привычное перестало казаться опасным, а зря. Переговорив с родными и знакомыми девиц, можно будет примерно вычислить, кто из Соседей повинен в их смерти. Перебирать их списком, конечно, бесполезно. У любого, будь то домовой, леший или обдериха, хватит сил, чтобы убить человека вот так, жестоко и кроваво. Куда пропала барышня Семенова, тоже гадать особенно не приходилось. Либо убита вне дома, либо на свою беду забежала в загадочный дом, который был, да пропал.

Дом этот беспокоил Лихо отдельно, ни с чем подобным сталкиваться ему прежде не приходилось, он отправил телеграмму Шуликуну, но не надеялся на скорый ответ. Пока профессор в своих архивах найдет что-то, пройдет не одна неделя. А если он еще чем зачитается, так и вообще – за месяц не управится.

Но если с первым делом было более-менее понятно, то со вторым…

– Телеграмма пришла, Нестор Нимович, от брата нашей жертвы. – Мишка заглянул в комнату. – Сообщил, что выезжает немедленно и будет у нас послезавтра. А еще там сестрица моя пирожков прислала.

Перешагивая порог, Мишка едва не споткнулся, но чудом равновесие удержал и лишь ругнулся коротко. И тотчас же извинился.

Лихо рукой махнул.

– Вон полюбуйтесь, Михайло Потапович, что от нас утаили лешие.

Все вещи, отнятые у лешаков, он сложил на одном из столов, и теперь они только и ждали описи, занесения в протокол и тщательной упаковки в бумажные конверты с печатями. Описью занялся Мишка, попутно давая те или иные комментарии, достаточно ценные. Лихо его, однако, не слушал.

Засиделся он на одном месте. Нехорошо это. Привыкает он к месту, врастает в него, и все сложнее удержать свою натуру, дурную, беспокойную. Еще немного, и сорвется Лихо, а тогда беды не избежать. Надо поскорее с делом покончить и в Петербург. Там чаю с Дрёмой и Дильшад Хасановной выпить, по улицам пройтись, в суете и сутолоке столичной побывать, и – снова уехать куда-нибудь. Конец отпуску.

– Удавка, Нестор Нимович, очень необычная, – сказал Мишка. – Я такой никогда прежде не видел.

Лихо поднялся из-за стола и к Мишке подошел, повертел гарроту в руках, прищурившись.

– Настоящий китайский шелк и плетение хитрое… Как думаете, Михайло Потапович, на заказ делали?

Мишка кивнул согласно.

– Опросите всех торговцев тканями и галантереей в городе – возможно, эта нить им покажется знакомой. И в Москву запрос пошлите. Сдается мне, душитель наш – не местный. А еще постарайтесь выяснить все о последних днях Малышевой: где бывала, с кем виделась. Может быть, рассказала кому-то о цели своего приезда в Загорск?

Тут в дверь постучали.

– Нестор Нимович, там еще кости.

Лихо тяжело вздохнул и кивнул.

– Еду. А вы этим шелком займитесь, Михайло Потапович.

Егор Егорыч запрыгнул в коляску на ходу и пристроил на сиденье компактный, но весьма увесистый докторский чемоданчик.

– Хочу тщательно осмотреть местонахождение тела, – пояснил он вскинувшему брови Лихо. – Надеяться на ваших…

– Мои, как вы, Егор Егорыч, выразились, работают чисто, – покачал головой Лихо. – Но вы правы, лучше самому взглянуть.

Ехать пришлось в этот раз в дальнюю часть леса сперва по дороге, затем узкой просекой, над которой склонялись, почти сплетались ветвями столетние ели, и наконец пришлось покинуть коляску и еще минут десять идти пешком неприметной тропкой. Залесский с егерями уже дожидались на краю густого старого ельника. Земля тут была усыпана плотно хвоей, а кое-где поросла темно-зеленым мхом и заячьей капустой. Лихо почти машинально склонился, сорвал несколько веточек и разжевал. Рот заполнился кислой слюной.

– Где?

– За этими елями. Там валежник. – Залесский развел руками. – Лес этот не наш, он Соседям принадлежит, и мы за ним не следим, не чистим. Где что упало, там и лежит.

Лихо поднял руку, останавливая его:

– Я это понимаю.

– Глухие места, – покачал головой Залесский. – Здесь ни наших, ни Соседей почти не бывает. Самое то, чтобы тело спрятать.

Егор Егорыч начал бесстрашно пробираться через ельник, и Лихо последовал за ним, раздвигая ветки тростью. Идти далеко не пришлось, сразу же за плотно растущими невысокими больными елками показались наваленные одно на другое стволы старых деревьев, вывернутые с корнями. Под ними и схоронили кости, и сейчас, освобожденные от веток, листвы и земли, они белели жутко. И в этот раз лес взял все, что пожелалось, оставив лоскуты ткани, цвет которой определить было невозможно, и пару золотых безделушек.

Предоставив Егору Егорычу осмотр тела и валежника, Лихо обошел небольшую поляну. Места и в самом деле были глухие еще и потому, что зверья кругом не было. Попадаются в заповедных лесах такие места, которые и люди избегают, и звери с птицами, и даже лесные хозяева. В мертвой тишине голоса городовых, егерей, доктора и Залесского звучали непривычно – и неприятно – резко. Лихо потер переносицу, пытаясь настроиться, но не уловил ни единой эмоции. Все здесь было мертво уже довольно давно.

– Костяк тут не один. – Лихо вернулся к поваленному дереву, оперся на почти горизонтально торчащий корень. Дерево лежало тут давно, и вся земля давно с него осыпалась. – Обыщите здесь все. Придется все-таки искать Пановского…

– Что-то не так, Нестор Нимович? – Доктор оторвался от костей, которые осматривал скрупулезно, и через плечо посмотрел на Лихо.

– Мертвое место. Думаю, здесь он и хоронил свои жертвы прежде.

– Он? – Егор Егорыч беспокойно огляделся. – О чем вы, дорогой Нестор Нимович?

– Пока это только догадки. – Лихо отряхнул руки и прошелся снова по поляне, глядя теперь под ноги, но там были только трава, корни, редкие кустики земляники – и все.

Люди, которым Лихо сейчас немало завидовал, совершенно не ощущали всего того, что исходило от земли. Верно говорят, что всюду – могила, глубоко под землей схоронены кости поколений и поколений людей, зверья всякого, а то и вовсе чудовищ небывалых, доисторических. Но есть такие места, где мертвые, неупокоенные, неотмщенные, спокойно лежать не могут, но и встать – тоже. И только силу тянут.

Подозрения Лихо, конечно же, оправдались.

Всего из-под земли извлекли шесть тел, давно уже истлевших и обратившихся в скелеты. Егор Егорыч оглядывал их бегло, что-то записывал в толстую тетрадь, извлеченную из саквояжа, и головой качал. Лихо присел на поваленное дерево, следя вполглаза за работой.

Лес погублен. Эта его часть. Деревья росли слишком близко к неотмщенным мертвецам, питались их ненавистью и сами чахли и хирели, но это ненадолго. Совсем скоро лес очнется, крови захочет, и тогда заблудиться здесь станет смертельно опасно. А затем эта зараза может перекинуться и на остальную часть леса, как заповедную, так и обычную. И тогда сладить с жаждой крови сможет только пожар. И это выход, пожалуй, чересчур радикальный.

– Пока я могу сказать немного, Нестор Нимович. – Доктор подошел, вытирая руки платком, остро пахнущим каким-то раствором. – Семь тел, все, похоже, женские. Тут я сужу в основном по длине волос и платью, но потом скажу вам точнее. Многие захоронены больше пяти лет назад, но в целом в таком лесу время смерти определить очень сложно. Об особых приметах, как вы понимаете, говорить не приходится.

Лихо поднялся с дерева и подозвал жестом старшего егеря, за ним подтянулись и городовые.

– Землю просеять, все вещи – до последней булавки – собрать, упаковать и привезти в управление. И будьте осторожнее. Лес дурной, так что лучше бы вам управиться до темноты. Потап Михайлович, на два слова.

Говорили в конторе приказчика, которая располагалась совсем рядом, через просеку. Внутри тикали назойливо часы и пахло еловой смолой и немного – неразбавленным спиртом. Залесский смущенно и вместе с тем гневно фыркнул и спрятал бутылку подальше, а Лихо предложил чашку чая. Отказываться Лихо не стал, тем более что чай, к его удивлению, оказался вполне прилично заварен. Сели рядом на крыльце, оглядывая темную громаду леса.

– Что у вас, Нестор Нимович? Дурные вести?

Лихо задумчиво погладил верхний край чашки, подбирая налипшие чаинки.

– Плохой лес, больной. Такой уже лешим не подчиняется. Оцепить бы этот его кусок.

– Я вас понимаю, – кивнул Залесский.

– И проследите, чтобы дети сюда не бегали, Потап Михайлович. Да и взрослым не стоит. Я постараюсь вызвать из Синода Сильвана Пиковича Пановского, но он, говорят, сейчас где-то в Сибири по делам службы. Без него мы бессильны что-либо сделать. Сможете найти каких-то свидетелей?

Залесский нахмурился.

– Боюсь вас огорчить, Нестор Нимович, но – нет. Места и в самом деле нехорошие, и давно уже. И не растет тут ничего полезного. Как видите, даже просеку забросили. Тут и контора-то осталась только потому, что не весь валежник после урагана последнего забрали.

Лихо допил чай, чашку отставил и поднялся.

– Если еще что-то произойдет, сообщайте немедленно.

Он собрался уже уходить, когда Залесский окликнул. Чувствовал себя Потап Михайлович, по всему видно, неловко. Даже покраснел немного и отчего-то помолодел и сразу же стал похож на своего сына.

– Нестор Нимович… касательно дочери моей…

– А что с Олимпиадой Потаповной? – спросил Лихо, подавляя утомленный вздох.

– Видите ли… Многих удивило, что вы ее на службу приняли. Вот уже и разговоры всякие ходят. Ведьмы, они, конечно, иного нрава, чем обычные люди, но…

– Вы тоже иного нрава, Потап Михайлович, – резче, чем следовало, ответил Лихо. – Вы ведь, помнится, оборотень из вольных, и не в первом поколении. Прадед ваш ведь на здешних дорогах разбойничал и лишь милостью государевой был помилован за некоторые заслуги.

Залесский покраснел еще больше, но теперь уже от гнева. Впрочем, сказать слово поперек члену Синода он не решался.

– Что же касается вашей дочери, то я нанял ее на службу исключительно ради ее способностей. Олимпиада Потаповна умна, наблюдательна, обладает полезными знаниями, а кроме всего прочего, уж простите мне эту слабость, хорошо готовит и чай заваривать умеет отменный. Любое иное предположение оскорбляет меня, а главное – вашу дочь. Честь имею.

И Лихо развернулся и ушел. Раздражение между тем схлынуло, оставив опустошение и странную радость. Давно следовало бы пар выпустить, и здесь для этого было самое подходящее место, гиблое. Оно втянуло в себя всю злость, всю губительную силу, поглотило, переварило и немного успокоилось.

Но сплетням, решил Лихо, нужно как-то положить конец. Ему-то не привыкать. Только где появится столичный щеголь (а уж от этого Лихо был отказаться не в силах, щеголь был, как есть), и сразу же ползли слухи о нем и местных красавицах. И некоторым из дам эти слухи шли на пользу, а одна даже замуж выскочила за излишне нерешительного до той поры поклонника, за что потом долго благодарила Лихо в весьма трогательных письмах и варенье слала сливовое и земляничное. Но вот Олимпиада Потаповна, пока еще слишком хрупкая, еще не до конца освоившаяся в новой для нее реальности, где колдовских сил у нее не было, зато была свобода… Олимпиада Потаповна подобных слухов не заслуживала, они могли погубить ее.

Что делать со сплетнями, Лихо так и не придумал, хотя размышлял всю дорогу до управления, которую, оставив коляску для доктора и костяков, проделал пешком.

* * *

Архив располагался в старом здании почты. Новое было построено года четыре назад на деньги купца Евдокимова, отличалось немалым уродством, но, по словам самих почтовых работников, было весьма удобно. Старое же, тесное, с низкими потолками, узкими коридорами и комнатками-клетушками, где не помещались ни люди, ни письма, ни тем более посылки, отдали под городские архивы. Они также помещались тут с трудом, и работать приходилось в крошечной конторке за узким ломберным столом, хранящим еще следы какой-то давно завершившейся игры. Сукно засалилось, вытерлось, и пахло от него вином, табаком и копченостями.

Прежде Олимпиада в архиве бывала, должно быть, всего единожды, когда сопровождала Штерна. От того визита у нее в памяти мало что осталось. Да и вообще, пытаясь восстановить хоть что-то из своего прошлого, она всякий раз обнаруживала, что вспоминать совершенно нечего. Не заслуживал Штерн памяти, как и прежняя ее жизнь.

То ли дело – сейчас. Сейчас Олимпиада ясно видела, что есть применение ее талантам, да и таланты имеются. Пусть больше ей не доступна магия, но голова-то на плечах осталась.

Впрочем, перед людьми важными – а заведующий архивом, может, и не был таким, но умел казаться – она все еще робела. Она назвала цель своего визита, сослалась на Лихо и села на предложенный стул. Заведующий вернулся минут через пять, передал ей ключи и весьма нелюбезно махнул в конец коридора.

О состоянии полицейского архива лично Штерн не заботился, Лихо было не до того, да и Мишка тут побывал накануне. Если и стояли прежде папки в соответствии с какой-то системой, то сейчас она уже едва ли просматривалась. Вроде бы по году все расставлено. Или сначала по типу преступления? Или… Олимпиада рукой по папкам провела, и в воздух взметнулась сухая пыль, заставив ее расчихаться. И глаза заслезились. Пришлось протирать их платком, а потом еще стул подвигать, взбираться на него и открывать маленькое окошко, чтобы в комнату проникло хотя бы немного свежего воздуха. Затем Олимпиада села к тому самому ломберному столику и оглядела комнату.

Кажется, Лихо решил от нее избавиться.

Комната была длинной, узкой, очень тесной изначально, а шкафы сделали ее и вовсе похожей на гроб. Чтобы добраться до самой дальней части, надо было протискиваться между полками пыльными, на которых стояли, опасно кренясь, объемистые папки. Олимпиада постучала ногтями по краешку стола, раздумывая, с чего же начать.

Нераскрытые убийства. Все верно.

У Олимпиады ушло не меньше двух часов на то, чтобы разобраться в путаной системе, и еще полчаса – чтобы пыль протереть. Для этого пришлось платок достать и за водой сходить к умывальнику. Наконец она смогла сесть к столу и приступить к просматриванию документов.

Убийства были в Загорске делом достаточно привычным, как и везде. Это только столичные романтики считают, что в провинции все тихо да гладко. Случались поножовщины, семейные драмы, скандалы, дуэли. В основном все эти убийства были раскрыты, а преступники отправлены на каторгу. Но встречались и загадочные истории. К примеру, в Пригорском овраге – это на противоположном берегу Ламы-реки – бесследно исчезло несколько человек. А из самой реки, совсем рядом с затоной, выловили три года назад обнаженное тело женщины лет сорока, опознать которую не удалось. Ее похоронили под именем Марии Ивановой, потому что ничего лучше не придумали. И все. Больше ни одного подозрительного тела, ни одного заявления о пропавших.

Взяв единственную папку – с делом неопознанной женщины, Олимпиада отправилась назад, в управление.

Лихо она застала в виде самом неблагопристойном: развязав галстук, он накручивал один его конец на руку, а вторым помахивал перед лицом, точно надеялся в сверкании зеленоватого шелка углядеть что-то полезное. Олимпиада постучала.

– Нестор Нимович, я вернулась.

Лихо поспешно привел одежду в порядок и указал Олимпиаде на кресло возле чайного столика. Пирожки там высились горкой, а рядом бутылка кваса с изюмом.

– Нашли что-нибудь?

– Только это. – Олимпиада протянула папку. – Больше ничего. Никаких сообщений о пропавших. В Пригорском овраге несколько человек пропало, но все местные крестьяне. Скорее всего, по пьяни в овраге ноги переломали.

– И много человек? – поинтересовался Лихо.

– Человек шесть.

– В овраге? Ноги переломали? И сгинули?

Олимпиада кивнула медленно.

– Это действительно странно…

– Что за Пригорский овраг? – Лихо достал карту и развернул ее на свободном столе. – Покажите.

Олимпиада подошла. От Лихо пахло лесом, смолой, грибами – хотя для них рано еще. И стружкой. А еще мертвечиной. От запаха этого, странного, жуткого, голова закружилась и в глазах потемнело. Олимпиада оступилась, и Лихо подхватил ее, плечи сжал, не давая упасть.

– Олимпиада Потаповна! Олимпиада Потаповна! Сядьте! Дежурный, воды!

Лишь на третьем глотке Олимпиада в себя пришла и смогла поднять наконец взгляд. Лихо, опустившись на одно колено возле нее, глядел с тревогой.

– Как вы?

– Я… – Ей вдруг в голову пришло, и она спросила, и сама не знала почему: – Вы сейчас с мертвецами были?

– Да. На краю заповедного леса нашли еще скелеты. С ними Егор Егорыч разбирается.

Олимпиада стакан отдала.

– Простите, мне просто дурно стало. В архиве, должно быть, слишком душно было. Пригорский овраг, верно?

Она поднялась, опираясь на предложенную руку и стараясь больше не дышать густым лесным запахом, и к столу подошла.

– Вот он, на том берегу реки.

– А горы при чем? – поинтересовался Лихо, изучая карту, прищурившись.

– Ни при чем, Нестор Нимович. Там раньше усадьба была, боярина Пригорского. Сам боярин лет сорок тому назад скончался при каких-то странных обстоятельствах, я их не знаю. Затем и его родные скончались, наследников не было, и в итоге там все обрушилось.

– Нехорошее место? – уточнил Лихо.

– Странно от вас такое слышать, Нестор Нимович. Обычное, просто неприятное. Но овраг глубокий.

– Даже в самом глубоком овраге, Олимпиада Потаповна, люди не исчезают бесследно. Это же не ущелье. – Лихо еще раз изучил карту и, сложив, убрал ее назад в ящик своего стола. – Надо бы там осмотреться. Я туда пойду, а вы…

– Могу я с вами пойти? – Снова голова закружилась, и Олимпиада ухватилась за спинку стула, чтобы не упасть. – Мне бы прогуляться…

– Вот и прогуляйтесь, – кивнул Лихо. – А по оврагам вам лазать совершенно необязательно.

– Но я те места знаю, мы там детьми малину собирали, – резонно заметила Олимпиада. – А вы заблудиться можете.

– Скажите еще – упаду и шею сверну, – усмехнулся Лихо. – Со мной, Олимпиада Потаповна, такое случиться не может.

– Но все же… могу я с вами пойти?

Лихо смотрел на нее с полминуты задумчиво и наконец кивнул. Шляпу надел, трость взял и коротко приказал:

– Не отставайте.

Идти предпочел пешком. Для этого нужно было пройти почти весь город, потом по Старому мосту – он располагался шагах в сорока от затоны, – а затем еще на пригорок подняться. Там, на горке, стояла когда-то усадьба, а теперь от нее даже фундамента не осталось. Все заросло бурьяном, малиной, крапивой – ею непременно, а еще иван-чаем. Олимпиада то место с детства помнила и даже помнила до сих пор, где начинается обрыв, тот самый Пригорский овраг, который образовался как-то сам по себе еще при жизни старого боярина Пригорского.

Прогулка и в самом деле пошла Олимпиаде на пользу. На улице дышалось легче. И пахло уже совсем по-летнему, свежими, вымытыми ночным дождем улицами, пионами, белым шиповником, жасмином самую малость. Возле реки, конечно же, тиной. Старый мост вполне оправдывал свое название, его давно не подновляли, красили еще, должно быть, в уже далеком Олимпиадином детстве, и идти по нему было немного страшно.

– Вы первая, – велел Лихо коротко, склонившись и с тревогой оглядывая ветхие опоры моста.

Спорить Олимпиада не стала, за перила ухватилась и быстро перешла на ту сторону. Дождавшись, пока она окажется на твердой земле, и сам Лихо ступил на мост, миновал его весьма поспешно, и уже за его спиной одна из опор вдруг обрушилась с треском, и доски посыпались в воду. Возмущенные вопли из-под воды послышались тотчас же. Лихо погрозил всплывшим мавкам пальцем и сокрушенно покачал головой.

– Назад придется крюк делать. Знаете вы, что в городе говорят?

Олимпиаду смена темы удивила.

– О чем?

– О вас и обо мне.

Против своей воли Олимпиада покраснела немного, но успешно это скрыла, сильнее надвинув на лицо платок, точно пыталась укрыться от солнца.

– Да. Это сложно не услышать, мне маменька сказала.

– Вас это не беспокоит? – Лихо нагнал ее и начал взбираться по пригорку, руку предложил, на которую Олимпиада оперлась с радостью. – Это чернит вашу репутацию…

– Сплетни чернят только репутацию того, кто их распускает, – спокойно возразила Олимпиада. – Вас это, кажется, беспокоит?

Лихо покачал головой.

– Я, Олимпиада Потаповна, перекати-поле. Я в самом скором времени Загорск покину, и, что тут обо мне говорят, будет уже не важно. Что мне за дело до того, худая обо мне останется память или добрая? Вам же здесь жить.

– Я, Нестор Нимович, все про себя знаю. И ничего дурного не делаю. Как и вы, надеюсь.

Лихо кивнул.

– Даю вам слово.

– Ну так зачем нам беспокоиться о слухах? Вот этот овраг. – Олимпиада выпустила руку Лихо и указала на густые заросли крапивы, бурьяна, малины и кривого орешника. – Почему он заинтересовал вас, Нестор Нимович?

Лихо тростью раздвинул кусты и, на корточки присев, изучил темный провал, из которого пахнуло сыростью. Олимпиада невольно обняла себя за плечи и глаза прикрыла. Холодно, жутко и недобро как-то в этом овраге. Когда она ребенком прибегала сюда, ей так не казалось, но то ли детские воспоминания были некрепки, а то ли за прошедшие годы здесь произошло что-то дурное.

– Гиблое место. – Лихо выпрямился и руку ей протянул. – Осторожнее, Олимпиада Потаповна, отойдите от края.

Олимпиада сделала шаг назад.

– Гиблое?

– Как в лесу сегодня… – Лихо переносицу потер, пальцами по лбу провел к виску, точно пытался разогнать боль. – Так бывает, если землю напоить кровью.

– Здесь убили кого-то? – Олимпиада вперед подалась, пытаясь заглянуть в овраг, в глубокую его недобрую черноту, но Лихо удержал ее за локоть и отвел подальше.

Солнце светило ярко, но согреться оказалось нелегко.

– Не убили. Захоронили без надлежащих почестей и сделали так, чтобы беспокойник не смог встать. Это постепенно отравило овраг и все окрестности, и здесь стало опасно появляться. Потому, скорее всего, и люди пропадают: место жертвы требует.

Олимпиада привстала на цыпочки, пытаясь разглядеть хоть что-то за малиной и чахлым больным орешником.

– Не замечала в детстве ничего подобного…

– Место это изменилось со времен вашего детства? – уточнил Лихо.

Олимпиада нахмурилась.

– Пожалуй.

– И как именно? Что вы чувствуете?

Олимпиада посмотрела на него удивленно. Лихо стоял, сунув руку в карман, и медленно переводил взгляд с ее лица на овраг и обратно. Взгляд был стеклянный, как уже случалось, колючий, внимательный, и от него становилось не по себе.

– У вас хорошее чутье, Олимпиада Потаповна.

– Холодно здесь, – сказала наконец Олимпиада. – Не холодно… знобко. Точно сквозит откуда-то. И… Сразу не почувствуешь, но гнилью пахнет. Когда мы сюда детьми бегали за малиной, тут, на пригорке, всегда было в солнечную погоду очень жарко.

– И ягод нет больше, – задумчиво проговорил Лихо. – Подождите меня здесь, Олимпиада Потаповна, и вот, подержите.

Отдав ей трость, Лихо начал ловко спускаться по почти пологому склону, лишь изредка, чтобы удержать равновесие, хватаясь за ветви лещины. Олимпиада постояла немного, сжимая трость и глядя ему вслед. Заросли бесплодной малины, бурьяна и орешника шевелились так, точно пережевывали, а то и переваривали уже незваного гостя. Холодок пробежал по спине, в шею кольнул. Не раздумывая более, Олимпиада поспешила следом за Лихо, опираясь на трость. В земле перепачкает, но ничего, отчистит. И платье отчистит, и сапожки.

Земля была жирной, черной, одновременно сытой и голодной. Она с радостью принимала в себя ноги Олимпиады, почти по щиколотку засасывала, а отпускала неохотно, с громким мясистым чавканьем. Жертвы требует, так ведь сказал Лихо. Олимпиаде она казалась почти живой и в то же время – мертвой. И тишина тоже стояла мертвая, если не считать этого гадкого чавканья и шелеста раздвигаемых листьев. Ни одна птица не пела, не было слышно мелких грызунов или насекомых. Даже звуки города и близкого луга и леса точно кто-то приглушил или – вот еще жуткая мысль – съел.

Наконец нога Олимпиады окончательно застряла. Она подергалась, пытаясь освободиться из этого плена, но только сильнее увязла, точно в болоте. Сердце сдавило. Горло сжало, и в первую минуту Олимпиада не могла издать ни звука. Так и сгинет она здесь, в этом овраге, как и пропавшие крестьяне.

– По-помогите! – выдавила Олимпиада, и собственный голос показался ей слабее комариного писка.

Щиколотка начала болеть, та самая, которую накануне Олимпиада подвернула. Компресс спас ее ночью, но теперь боль стала почти нестерпимой.

– Ну нет! – сказала себе Олимпиада. Если уж она в море не прыгнула, как можно позволять сгубить себя какой-то глине?!

Подобрав юбку, Олимпиада принялась расшнуровывать ботинки. Спустя минуту ей удалось наконец высвободить одну ногу, а потом на всякий случай разуть и вторую. Босиком идти по земле было странно. Холодно было, ветерок трогал аккуратно щиколотки и точно приноравливался, куда бы укусить. Земля вибрировала, что-то рвалось из нее наружу. Олимпиада сделала несколько осторожных шагов и почти сразу же, на третьем или четвертом, уколола босую ногу. Прямо под ее ногами из-под земли, из-под красноватой глины, проступали очертания скелета, и осколок кости вонзился ей в пятку. Олимпиада отступила поспешно, а скелет, кажется, шевельнулся, но встать не смог, затрещал и вдруг обмяк. Олимпиада еще шаг назад сделала, споткнулась о собственные намертво в глине увязшие сапожки и упала бы, не подхвати ее сзади Лихо.

– Я ведь просил вас оставаться наверху!

Олимпиада указала тростью на скелет, не в силах проговорить ни слова. Скелет не напугал ее сам по себе, но было в нем нечто до того неправильное, что сердце прихватывало.

– Постоять-то хоть спокойно вы можете? – спросил Лихо хмуро, выпуская ее из объятий.

Олимпиада кивнула. Лихо подошел, на корточки присел и провел ладонью по костям, едва их касаясь. Головой покачал.

– Думаю, это кто-то из пропавших. Нож вон лежит, ремень мужской. Придется все тут перекопать. Вы босиком?

Когда он сидел и смотрел снизу вверх, становилось отчего-то не по себе. Впрочем, Олимпиада в принципе терялась, когда на нее смотрел красивый мужчина. Подвоха ожидала, обиды – как от своего мужа-покойника и его приятелей. А Лихо все ожидания обманывал, слухи ничем не подтверждал, да и вел себя, пожалуй, не как ожидалось от столичного красавца, застрявшего в провинции. Сдержан был, холоден и… опаслив, вот что пришло Олимпиаде в голову. Чего он боялся? Чего вообще может бояться член Синода? Вот это уже пугало саму Олимпиаду.

– Я…

– Идемте. – Лихо трость у нее забрал, предложил свой локоть и направился к обрыву. Где-то там, за зарослями бурьяна, было голубое небо, было солнце, была жизнь.

Олимпиада вдруг поняла, что ей отчаянно хочется – ей просто непременно нужно! – выбраться отсюда. Она вцепилась в руку Лихо и поспешила вперед, не обращая внимания на то и дело попадающие под босые ноги камешки и коренья.

* * *

Все лицо Мишки было расцарапано мелкими, ярко-красными, должно быть, очень болезненными полосами. Самая яркая – на носу – еще немного кровоточила, и Мишка пытался стереть выступающую кровь, морщился от боли, кривился и вяло, беззлобно ругался. Увидев брата своего в таком виде, Олимпиада ахнула и выбежала за аптечкой.

– Вы, никак, со стаей кошек подрались, Михайло Потапович? – усмехнулся Лихо, разглядывая подчиненного.

– С доможирихой поговорил одной в слободке, – прогундосил Мишка. – Огонь-Соседка! Я ее расспросил о Семеновой и ее подругах.

– И что же?

– Да нормальные были девицы, особенно и не лезли никуда. Любопытствовали, было дело. Расспрашивали соседей о житье-бытье, об обычаях, заговоры какие-то собирали старые, подблюдные песни. Но доможириха клянется, что не надоедали они никому, и вреда им никто из слободских, да и из Загорских вообще причинить не мог.

– Тем не менее у нас четыре убитых девицы и одна пропавшая. А с нитью что?

Мишка был вынужден на некоторое время замолчать, поскольку вернувшаяся Олимпиада занялась его царапинами, обработала их каким-то отваром, мазью смазала, ярко-зеленой, отчего стал Мишка похож на какого-то нелепого тигра с детского рисунка. Лицо он постоянно трогал, Олимпиада била его по рукам и хмурилась. Потом сказала: «Чаю заварю», – и вышла.

Босиком, как шла все это время, точно не замечала отсутствие обуви. Лихо кивнул сам себе и вновь вернулся к делам насущным.

– Так что вы о шнурке узнали, Михайло Потапович?

– Шелк китайский, привозной, в Загорске такого не бывает. Какой-то дорогой страшно.

– Как я и предполагал, – кивнул Лихо. – Благодарю за чай, Олимпиада Потаповна. Вам, может быть, туфли раздобыть?

Олимпиада посмотрела вниз, кажется, только сейчас увидела свои босые ноги, и румянец прилил к щекам. Поднос с чашками и чайником задрожал в руках, и Лихо едва успел подхватить его.

– Присядьте. – Он водрузил поднос на столик и кивнул Мишке. – Отыщите сестре обувку, Михайло Потапович, и заодно узнайте, нет ли новостей из оврага.

Туфли были принесены – простенькие, стоптанные, но Олимпиада приняла их с благодарностью и немалым смущением. После этого пили чай молча, дела не касаясь, думая о своем.

Лихо размышлял все больше о Петербурге. Здесь дела его практически завершены. Место тихое, никакой заразой не затронутое. Штерн был неприятным исключением, а кроме него никто не пытается прибегнуть к противоестественным силам или же нарушить уложения Синода. Мелкие нарушения, конечно, есть, как и везде, но присутствия его они не требуют. Михайло Потапович Залесский вполне годится на роль местного начальства, рекомендательное письмо для него уже готово.

Если что и заставляло Лихо задержаться, это Олимпиада.

Так просто ведьмы силы свои не теряют. И сны вещие мрачные они тоже не видят без причины. И уж точно мало кто из ведьм, созданий эгоистичных, себялюбивых, умеет глядеть через морок, в самую суть. Ведьму, если она не готова к обману, обмануть проще, чем любого человека, напрочь лишенного силы.

«Шуликуну надо написать, – решил Лихо. – Рассказать об Олимпиаде Штерн. Глядишь, у него и найдутся толковые соображения, как следует поступить. Может, к себе возьмет. В Загорске ей делать нечего, а уж особенно теперь, когда про нее сочиняются глупые сплетни. Пока она была ведьмой и женой ведьмака, небось, опасались шутить так грязно и нелепо. А теперь можно».

– Что же делать теперь? – спросила Олимпиада, отрывая Лихо от раздумий.

– С чем именно, Олимпиада Потаповна?

– С делами.

– Вернуться предлагаете к нашим баранам? – Лихо пожал плечами. – Ну что ж. С убийством в слободке мы, пожалуй, разберемся, только когда найдем Семенову. Как рабочую версию можно принять то, что она зашла в тот пропавший дом.

Олимпиада прижала руку ко рту, глядя испуганными глазами.

– Но тогда…

– Михайло Потапович, пускай городовые всю слободку прочешут и о доме заодно расспросят, – распорядился Лихо. – А вот второе дело гораздо хуже.

– Почему это? – нахмурила лоб Олимпиада.

– Потому, Олимпиада Потаповна, что убийца хладнокровен, безжалостен и умеет заметать следы не только от живой, но и от мертвой погони. И своими действиями он отравляет землю. Последствия подобного он не мог не знать, а значит – ему попросту безразлично, что будет с людьми. С какой стороны ни посмотри, тут все серьезнее. Узнали вы что-нибудь об умершей?

Мишка головой мотнул.

– Не слишком-то много, Нестор Нимович. Приехала, поселилась в гостинице, прогуливалась по городу, обедала в чайных. Все чин чинарем. Не особенно, уж простите, примелькалась.

– Я понял, понял. – Лихо отставил чашку, поднялся и прошел по комнате, заложив руки за спину. – Некто достаточно состоятельный, чтобы заказать себе шелк из Китая, да еще и бросить его на трупе, убивает женщину. И вот тут возникает закономерный вопрос: как наш убийца выбирает жертв? Видит вдову и решает ее убить или же выманивает ее? Зачем она вообще в Загорск приехала?

Мишка нахмурился, припоминая подробности разговоров.

– Вроде бы… по объявлению какому-то. Знаете, одно из этих глупых объявлений в газете, где состоятельный приказчик ищет себе зазнобу еще богаче…

– Погодите-ка, Нестор Нимович! – Олимпиада вскочила и, шлепая слишком большими для ее аккуратных ножек башмаками, бросилась к столику, на котором скопились газеты за последние две недели. У Лихо все не доходили руки разобрать их, сделать кое-какие вырезки, а остальное выбросить. Олимпиада перебирала газеты пару минут, после чего победно ахнула: – Вот, взгляните!

Она ткнула пальцем в объявление, обведенное замысловатой рамкой, какой помечали обычно брачные предложения.

– Состоятельный вдовец сорока шести лет желает познакомиться с вдовою лет сорока для совместного утешения разбитых сердец. Так это теперь называется? – Лихо посмотрел на Олимпиаду. Вдова двадцати восьми лет смотрела на него в ответ заинтересованно. – Браво, Олимпиада Потаповна. Отправляйтесь в редакцию и выясните, кто подал это объявление и не было ли у них еще подобных в последние несколько лет. Здесь еще указан ящик до востребования. Михайло Потапович, займитесь. Я к Егору Егорычу, может быть, у него есть какие-то новости о наших убитых.

* * *

«Загорские ведомости» основал лет сорок назад купец Прыткин, главным образом для того, чтобы рекламировать свое мукомольное производство, ну и чтобы описывать все важные события из жизни супруги своей, Марии Андреевны. Первые номера были вставлены в рамки и вывешены в сенях старого купеческого дома, со смертью Прыткина отданного под редакцию. Здесь все еще пахло мукой, пудрой и свечным воском, хотя все без исключения перешли в здании на керосиновые лампы, чтобы не дай бог открытый, не защищенный стеклом огонь не перекинулся на драгоценные бумаги.

По коридорам и комнатам сновал народ, слышно было уханье печатного станка, расположенного в подвале. Суета была невозможная, а главное – бестолковая. Создавалось впечатление, что все эти люди бегают по коридорам и этажам безо всякого смысла, просто так. Несколько раз Олимпиаду толкали, один раз прижали к стене и больно ткнули под ребра углом папки, а все ее попытки хоть с кем-то переговорить успехом так и не увенчались.

Единственным, кто обратил на Олимпиаду внимание, был Кузнецов-Бирюч. Он протиснулся сквозь толпу, за руку ее схватил и поцеловал ладонь влажными губами. Сразу же захотелось вытереть чем-нибудь руку, но платка при Олимпиаде не оказалось. Украдкой она потерла ладонь о стену.

– Олимпиада Потаповна! Какими судьбами, какими судьбами, голубушка?

– По делу, Егор Петрович, – ответила Олимпиада. – В отдел объявлений. Не проводите меня?

Кузнецов-Бирюч, услышав свое подлинное имя, поморщился. Вот мечталось ему быть «Евграфом Поликарповичем», и даже усы он себе начал отращивать соответствующие. Усами этими он походил на портрет Евграфа Давыдова, а всем прочим – на мелкую назойливую мошку.

– А кабы мне получить от вас пару комментариев, Олимпиада, голубушка.

Он снова попытался взять Олимпиаду за руку, но она успела отстраниться, борясь с чувством брезгливости. И сразу же почувствовала: платье у нее грязное, ботинки – с чужой ноги, и вся она несуразная, и оттого липнет к ней всякая дрянь!

– Вы же теперь в полицейском управлении служите, голубушка, – продолжил «Бирюч» весьма неприятным тоном. Ясно было, что в таланты ее и полезность он не верит, намекает на всякое, но открытым текстом сказать не может. Ведьма все-таки.

В то, что Олимпиада Штерн утратила совсем магический свой дар, в городе так до конца и не поверили, и потому отношение к ней было совсем странное: смесь опаски и брезгливости. И проступки и грехи Штерна ей простить никак не могли, это тоже.

– Не прокомментируете ли вы, Олимпиада Потаповна, голубушка, последние события? Что, к примеру, говорят в полицейском управлении?

– О чем, Егор Петрович?

Кузнецов-Бирюч заново поморщился, повел шикарными – не по такой роже – усами и в конце концов как-то неприятно причмокнул.

– Так разговоры в городе-то ходят, Олимпиада Потаповна. Душегуб-с у нас завелся, говорят. А кроме того, арестованный в остроге помер. Всякое, словом, происходит, Олимпиада Потаповна. Ничего я не хочу сказать, но при супруге вашем покойном таких дел не было.

– В самом деле? – Олимпиада посмотрела на журналиста недобрым взглядом. Будь она все еще ведьмой, и вспыхнул бы он, как спичка, и разом сгорел. По счастью, сил у нее совсем не осталось, что уберегло неприятного этого человечка от мучительной гибели. Впрочем, Кузнецов и сам уже понял, что сболтнул лишнее и отступил. – Вот что я скажу вам, Егор Петрович: до тех пор, пока господин Лихо с официальным заявлением не выступит, держитесь лучше от полицейского управления подальше, не мешайте следствию. И проводите меня уже наконец в отдел объявлений! Я тут по рабочей надобности.

Кузнецов пробормотал себе под нос что-то весьма неприятное о работе Олимпиады, но она предпочла пропустить оскорбления мимо ушей, дабы не доставлять журналисту нового удовольствия. Улыбнулась даже, но, должно быть, по привычке по-особенному, по-ведьмовски, потому что Кузнецова-Бирюча перекосило на мгновение, а затем он засеменил суетливо вглубь старого здания, увлекая Олимпиаду за собой.

Отдел, отвечающий за объявления, расположен оказался в самой дальней части издательства между архивом и столовой. Из одной двери пахло пылью и временем, из другой – пирожками, а по центру висела криво табличка «СТУЧИТЕ», напечатанная на картоне типографским способом.

Олимпиада и постучала. Из-за двери, правда, никто не появился, зато из столовой выглянула сухонькая Елизавета Якубовна Шишига[30], престарелая чертовка, памятная Олимпиаде еще по детским годам. Когда-то она заведовала городскою публичной библиотекой, но вусмерть рассорилась с тамошней Доможирихой, Соседкою до ужаса властной и самолюбивой. Матушка Слега[31] чертей за полновесных Соседей никогда не считала – то же касалось и колдунов, и колдовок разных мастей, так что и Олимпиаде доставалось в детстве, – а потому выжила Елизавету Якубовну из библиотеки. Где с тех пор обреталась и чем занималась чертовка, Олимпиаде известно не было, но, по всему видать, она сыскала себе неплохое местечко.

Сдвинув очки на кончик острого носа, чертовка оглядела Олимпиаду, а после надкусила пирожок с повидлом, который держала в руке.

– С чем пожаловали, Олимпиада Потаповна?

– Мне бы поговорить с начальником отдела объявлений. По служебной надобности. – И Олимпиада вытащила из кармана загодя припасенное письмо за подписью Лихо и важного вида полицейской печатью.

Елизавета Якубовна изучила письмо все так же поверх очков – отродясь у чертей проблем со зрением не было, – кивнула и толкнула наконец дверь в нужный отдел.

– Присаживайтесь, Олимпиада Потаповна, и говорите, с чем к нам пожаловали.

Выслушав просьбу и еще раз прочитав письмо из полицейского управления – на второй раз с куда большим тщанием, – Елизавета Якубовна выдвинула ящик в большом картотечном шкафу и принялась перебирать карточки.

– Здесь это… где-то здесь… Вот! Держите, Олимпиада Потаповна. От сих до сих – все объявления за последние четыре года.

– Немного… – оценила Олимпиада.

Чертовка усмехнулась.

– Ну так, Олимпиада Потаповна, мы тут все же по старинке живем. Чай, не Петербург и даже не Москва. Если хотите знать мое мнение, то все это баловство и до добра довести никак не может. Лучше уж по старинке, по сговору родителей. А то, как знать, на какую, уж простите мне такое слово, нечисть нарваться можно!

С этим Олимпиада и спорить не собиралась. Вдовица, и должно быть, не одна, через объявления пострадала. Чистая была правда.

* * *

– Объявление было подано анонимно, на ящик до востребования? – Лихо покачал головой. Этого следовало ожидать, но досада все равно брала при мысли о подобном раскладе. Хитер, хитер душегуб.

– И как «Ведомости» наши допустили подобное? – насупился Мишка.

– А никак, Михайло Потапович. Они процент свой с подобной переписки имеют, и прочее их не тревожит, как и любую иную газету в нашей славной империи. – Лихо вскочил со стула и легкой пружинящей походкой, сбрасывая накопившееся раздражение, прошелся по кабинету два или три круга. Треснул стакан с чаем, да портрет Государя покосился немного. Пришлось поправлять. – Листок этот с объявлениями, по сути, даже не приложение к местным ведомостям, а самостоятельная газетенка. Распространяется повсеместно и полон приглашений буквально куда угодно. Много ли на этот ящик объявлений дано, Олимпиада Потаповна?

– Два всего, – раскрыв папку, Олимпиада принялась раскладывать на столе небольшие, на машинке отпечатанные листки с короткими и весьма завлекательными текстами. – Вот эти. А вот эти две дюжины мне показались весьма подозрительными.

Мишка выхватил листки из рук сестры и быстро проглядел их, хмуря косматые свои брови.

– Так тут же совсем другой адрес, сес… Олимпиада Потаповна! Не Москва даже! Тут Петербург, тут Торжок, а тут и вовсе, прости Государь, Одесса!

Лихо протянул руку, и Мишка, смутившись немного – так частенько случалось с ним после таких вот приступов порывистых, – передал стопку карточек.

– Места разные, – согласилась Олимпиада, – и годы разные. А человек писал один.

– И с чего ты взяла это, сес… Олимпиада Потаповна?

– Да зовите вы уже сестру сестрою, – отмахнулся Лихо, возвращая объявления женщине. – Тем более что она у вас кругом права. В самом деле один человек писал.

Мишка, не веря, перечитал все сызнова и только покачал головой.

– И как вы с сестрицею моей определили это, Нестор Нимович? Не иначе волшебство какое-то.

– Построение фраз, – принялась перечислять Олимпиада. – Выбор слов. И это вот еще словечко: «шарманный».

– Какой? – Мишка снова проглядел объявления, отыскивая сего невероятного словесного уродца. «Шарманный господин»… «Шарманный офицер»…

– Симпатичный, надо полагать, – хмыкнул Лихо. – Чудесное, право слово, изобретение. Надо будет подарить Пановскому, он подобное страсть как любит. Год еще будут все у него при дворе «шарманными». Что еще про объявления скажете, Олимпиада Потаповна?

Олимпиада вернула листки в папку и аккуратно завязала ленточки.

– Немного, Нестор Нимович. В газете хранят подобную корреспонденцию не более пяти лет. Самое старое объявление, что я нашла – то самое одесское, – как раз пятилетней давности, но было ли оно первым или же более ранние сожгли – этого я не знаю, да и никто не скажет. У Елизаветы Якубовны Шишиги, заведующей газетным архивом, память, конечно, цепкая, но она больше криминальной хроникой увлечена, чем любовными романами. В остальном за пять лет двадцать семь объявлений приблизительно одного содержания: обращены к состоятельным вдовам, обещают сердечную дружбу с образованным интеллигентным человеком средних лет, уставшим от одиночества. Где-то он явно говорит о браке, где-то жалуется на стесненные средства и весьма откровенно ищет богатую невесту, где-то речь лишь о «нежной дружбе», но смысл все равно один.

– Цель одна… – Лихо потер подбородок.

Олимпиада кивнула.

– Откуда бы письмо ни было отправлено, суть сводится к одному: некий состоятельный господин приглашает вдову свести с ним личное знакомство в тихом, благолепном провинциальном городе Загорске.

– Итак, мы разыскиваем некоего средних лет господина, свободно перемещающегося по стране – значит, все же при средствах или при службе… – Мишка с размаху сел на жалобно скрипнувший стул и вытащил из-под пресс-папье лист бумаги. – Я так понимаю, письма от вдовушек он должен сам получать?

– По предъявлению паспортной книжки, – кивнул Лихо. – У него может быть для этого сообщник, но… нет, едва ли. Масштаб у дела не тот.

Мишка быстро написал несколько строк и повернулся к сестре.

– Каких адресов всего больше?

Лихо откинулся на спинку своего кресла, скрестив руки на груди и наблюдая, чуть прикрыв веки, за братом и сестрою, обсуждавшими дело. Решение он принял самое верное: лучше Михайло Потаповича Залесского ему тут начальника полиции не сыскать. И сестра его… Стоило ей сосредоточиться на деле и позабыть об окружающем мире, как слетали с нее неловкость и стеснение, и понятно становилось, что молодая женщина на своем месте. Ум у нее цепкий, наблюдательность немалая, и подумать только! Этакое сокровище задумал Штерн в дом запрятать, чтобы она ему ведьмачей рожала.

– Нестор Нимович!

Окрик Олимпиады заставил Лихо очнуться от не вполне подобающих мыслей.

– Что?

– Чай. – Олимпиада подвинула к нему новый стакан, прежний от беспокойства его сгинул вместе с серебряным подстаканником. – Крепкий и с сахаром. И соображения Михайло Потаповича.

Лихо поднял взгляд с тем, чтобы обнаружить напротив пустое место.

– Он в слободу убежал, – сказала Олимпиада. – Опять там какие-то беспорядки.

Лихо потер лоб. С делом убитой вдовы начало все понемногу проясняться – хотя новые тела и количество объявлений наталкивало на мысли исключительно черные, – но вот кровавая расправа над девицами и исчезновение одной из них все так же оставались загадкой, и при том весьма бессмысленной. И ее следовало решить как можно скорее, пока вся слобода не вспыхнула, как промасленный фитиль.

– Найдите эту вашу кикимору, Олимпиада Потаповна, – распорядился Лихо. Иных ниточек, кроме странного дома, у них не было. – Допросим нечисть основательно.

* * *

Кикимора, как оказалось, уже некоторое время дожидалась в приемной, не решаясь о себе напомнить. Худенькая, востроносая, замотанная в пестрое тряпье, она забилась в самый темный угол, с беспокойством поглядывая на людей, бегающих туда-сюда с различными поручениями. Олимпиаду и саму первое время полицейское управление приводило в замешательство и даже пугало – особенно если приводили буйного арестанта и он начинал рваться из своих пут и грозить всем расправою, – но со временем, еще при Штерне, она привыкла и сейчас находила эту суету даже умиротворяющей. Раз суетятся – значит работают. А если работают, то, стало быть, и порядку в городе больше.

– Идемте, матушка, – подойдя к кикиморе, Олимпиада протянула руку. – Вопросы к вам есть.

Кикимора беспокойно дернула головой.

– Ничего лично для вас дурного не будет, – уверила ее Олимпиада, стараясь улыбаться ободряюще. – А тем временем мы вам место выправим, как я и обещала.

Кикимора после этих слов немного приободрилась, но, увидев в кабинете Лихо, снова оробела и на пороге запнулась. Олимпиада взяла ее под локоть и усадила в стоящее возле стола кресло. Лихо разглядывал ее некоторое время, отчего несчастная кикимора старалась сделаться все меньше и меньше, пока не вжалась в сиденье, не втянула голову и не начала напоминать куль с тряпьем в лавке старьевщика.

Олимпиада кашлянула.

– И… как вас величать, матушка?

– Анфисою кликали… – пробормотала кикимора.

Держалась кикимора робко, скованно, стараясь занимать на кресле как можно меньше места и одновременно с ним слиться. Чтобы хотя бы немного ее успокоить, Олимпиада поставила на столик тарелку с баранками. Угощение помогло понемногу кикиморе освоиться, и вскоре она сбросила с косматой головы платок, приосанилась и принялась с удовольствием грызть небольшие баранки, макая их в чай при необходимости. Подождав, пока Анфиса прикончит две чашки, Лихо наконец принялся за расспросы.

Впрочем, сказать кикимора могла не так уж много. Она была в слободе недавно, местных едва знала и даже сплетнями поделиться не могла. А про дом лишь повторила прежний свой рассказ, который не стал выглядеть за прошедшее время менее странно, если не сказать – завирально.

– Зашла я, значит, батюшка, в дом этот, – кикимора отвлеклась ненадолго, чтобы прожевать размоченную в чае баранку, – зашла, а сила-то меня оттуда и вышвырнула. Ап – и на улице я, и только искры из глаз летят! Я и подумала, неча мне в том доме делать, коли уж мне не рады.

Лихо повертел в пальцах баранку и уточнил:

– Нельзя ли, матушка, поподробнее. Что это значит «не рады»?

– А то и значит, батюшка, – вздохнула кикимора. – Захожу и чую – холод вот тут вот, на загривке. И мнится мне – шепчет кто-то тихонько, точно сквознячок какой: не твое это место, не тебя ждали. И – вон меня из дому. Я и не стала больше счастья пытать.

Про холодок на загривке и шепоток – то была, конечно, выдумка, но в целом… что-то было в том доме. Олимпиада все пыталась припомнить, как он выглядит, но не сумела. Остались в памяти детали вроде густого неопрятного малинника возле крыльца, но не более.

Отправив кикимору к секретарю составлять прошение, Лихо поднялся и принялся расхаживать беспокойно по кабинету из конца в конец. То и дело он останавливался, поднимал глаза на портрет Государя и словно вопрошал «что же делать?» или «за что мне это?».

– Может быть, еще раз взглянуть на пустырь, Нестор Нимович? – предложила Олимпиада. – Или на дом, если он вдруг появился?

Лихо покачал головой.

– Если дом этот появился, то сей Китежград следует немедленно сжечь. Не к добру такая сила в этом тихом городе.

– Вы сталкивались уже с подобным? – спросила осторожно Олимпиада.

Лихо покачал головой.

– Я – нет. Но в архивах синодских есть записи о таких оказиях, и не помню, чтобы хоть где-то дело добром закончилось. Если дом кикимору не пускает – стало быть, либо ждет кого-то конкретного, либо нечистью брезгует, предпочитая питаться человечиной. В обоих случаях ничего доброго ждать не приходится. Но взглянуть на место это со стороны и лишний раз разговоры послушать не помешает. Идемте, Олимпиада Потаповна. Заодно и прогуляемся перед ужином.

* * *

В слободе к приходу их все уже успокоилось благодаря усилиям Михайло Потаповича и городовых, однако висела еще в воздухе некоторая напряженность. Тревогой веяло. Лихо прислушался, пытаясь уловить источник этой тревоги, сделал бездумно несколько шагов, но далеко уйти не успел. Олимпиада удержала его за обшлаг рукава и сказала тихо, встревоженно:

– Взгляните, Нестор Нимович…

Дом стоял на своем месте как ни в чем не бывало и выглядел презаурядно: старый, неухоженный, с покосившейся крышей, основательно вросший в землю, так что крыльцо его почти сровнялось с ведущей через малинник и дикий шиповник тропинкою. Калитка была распахнута вполне гостеприимно, и капли дождя поблескивали на темно-зеленых резных листьях. Где бы ни побывал этот дом, совсем недавно там дождь был, а то и гроза полновесная: из-за калитки тянуло горечью.

Еще больше исчезновения и появления дома удивляло то, как смотрят на него местные жители, редкие прохожие. Они с тревогой и неодобрением, а некоторые и с явной ненавистью косились на стоящий рядом дом Семеновых, этот же загадочный дом-путешественник словно обходили своим вниманием. Взгляд их скользил, ни за что особо не цепляясь, сворачивал в сторону. Словно и не было тут ничего, а если и было – от людских глаз скрыто.

Людям не видно, Соседям не радо. Интересное место, нечего сказать.

Если забежала сюда той страшной ночью девица Семенова, то, должно быть, сыскать ее живою и невредимой уже не получится.

Лихо вздохнул с досадою. С тех пор как Государь позвал его на службу, нечасто он сталкивался с вещами, которых не понимал. И еще меньше вещей вызывали у него опасения и нехорошие такие мурашки, то и дело пробегавшие по спине. Все время казалось – это ему-то, ему! – что поглядывает из окон этого домишки кто-то недобрый. Следит за ним неподвижный, почти тревожный взгляд и – выжидает.

– Заглянем? – предложила с некоторой опаской Олимпиада Потаповна, на которую дом, кажется, не произвел столь же сильного впечатления.

– Что вы видите? – спросил Лихо.

Олимпиада бросила не него сторожкий взгляд и головой покачала.

– Ничего особенного, Нестор Нимович. Не как это было с домом Сусанны Лиснецкой. Просто старый он, заброшенный.

– А что насчет слов кикиморы? – напомнил Лихо. – Будто не ждут нас здесь?

Олимпиада улыбнулась едва заметно.

– Конечно, не ждут. Но «силы неведомой» я не чую.

С большой неохотой, самому себе удивляясь, шагнул Лихо за калитку и направился ко вросшему в землю крыльцу. Замер в нескольких шагах от него, прислушиваясь к шелесту невесть откуда взявшегося ветра. Шепоток ему почудился. Странный такой шепоток, поэтический. «Прах и гнилость… накренилось… а стоит…»[32]

– Слышите, Олимпиада Потаповна? – уточнил Лихо. – Стихи будто.

Олимпиада прислушалась, склоняя голову к плечу.

– Нет, ничего. Только ветер.

Лихо, чувствуя все больше нарастающую внутри тревогу – а это никогда не приводило к добру, – пошел вперед. Дверь скрипнула, сама собой открываясь, и в звуке этом почудилось ехидство. «Заходи уж, соколик, коли пришел». Переборов напряжение, Лихо переступил порог.

Олимпиада за спиной его вскрикнула.

– Что случилось?! – развернувшись, Лихо подхватил молодую женщину под локоть.

– Я… ничего… – приподняв подол юбки, Олимпиада посмотрела удивленно и как-то обиженно на свои ноги, обутые в неудобную чужую обувь. – Едва на гвоздь не напоролась.

– Идемте отсюда, – велел Лихо после секундных колебаний.

Он – опасный спутник, а в таких местах – тем более. В старых заброшенных домах и без того несчастья копятся, прячутся по углам и ждут своего часа. То половица подломится, то балка сверху упадет, устав держаться. А уж здесь и подавно находиться не следовало ни Лихо, ни Олимпиаде.

Взяв женщину, слабо сопротивляющуюся, под локоть, Лихо повел ее прочь. Оказавшись за калиткой, оглянулся на дом, который пошел, как показалось ему, зыбью, но устоял, удержался на месте.

– Оцепить бы его для начала… – пробормотал Лихо, взглядом ища городовых. – А лучше – сжечь.

Ответом на это был тихий вой из трубы. Ветер. А может, сила неведомая, которой неохота гореть.

– Пока не сожгу, – пообещал Лихо, косясь на дом. – Если ты никого не сожрешь.

Дом не ответил, да и не должен был. Сказки и предания наделяли места особою силой и даже разумом, но на поверку выходило, что все это обитавшие там Соседи: лешие, домовые да дворовые. С тех пор, как стали они жить с людьми бок о бок, побасенки о гиблых странных местах сошли на нет. И вот теперь одно такое появилось, и Лихо, не видя перед собой его обитателя, способного послужить объяснением всех странностей, был немного озадачен.

Впрочем, думать о странностях этого дома сейчас было недосуг: к ним от ворот бежал Мишка, на ходу теряя, ловя и снова теряя форменную фуражку.

– Нестор Нимович! Нестор Нимович! Новости от Гор!

– Что там? – спросил Лихо самым неодобрительным тоном. Только-только успокоили слободу, и снова Мишка басом своим зычным собирался ее перебаламутить.

Поняв свою ошибку, Мишка понизил голос, что, впрочем, только подогрело интерес немногочисленных прохожих:

– Все, как вы и предполагали, Нестор Нимович. Тела.

– Много? – нахмурился Лихо.

– Пропавших, говорят, порядком. А еще… две или три женщины во вдовьих платьях. Доктор сказал, что судить еще рано, но по косвенным признакам, говорит, почти наверняка удушение.

– Опись вещей составьте к завтрашнему дню, – вздохнул Лихо. – Будем искать.

* * *

На осмотр новых покойников Лихо Олимпиаду с собою не взял, а она и не настаивала. Не хотелось ей лишний раз на мертвецов смотреть, да и ходить в чужой обуви оказалось делом весьма неприятным. Поэтому без возражений Олимпиада взяла коляску и направилась домой, заглянув только по дороге на рынок. Пирогов хотелось с капустою.

Поставив тесто подходить, накрыв его тяжелыми пуховыми подушками, Олимпиада провела какое-то время в саду, где к вечеру стало особенно приятно. Никакой тяги к огородничанью у нее отродясь не было, но всякая ведьма – даже силу утратившая – находит странную радость в травных грядках. А уж они у Олимпиады были на загляденье – и мята, и душица, и зверобой, и пажитник.

К моменту, когда настала пора лепить пирожки и отсаживать их в разогретую печь, на подоконник запрыгнул Барс, потянулся вальяжно и весьма благосклонно взглянул на пышное тесто, тяжело лежащее посреди стола. Олимпиада после коротких раздумий отщипнула кусочек, кот тесто съел – за нормальными котами такого не водилось, – облизал усы, морду вымыл самым степенным образом и сел к печи поближе.

– Есть новости из леса, любезный Барсик? – спросила Олимпиада, когда стало понятно, что кота просто распирает от желания поговорить, но начинать беседу сам он не хочет по каким-то своим особым кошачьим соображениям.

– А то как же, Олимпиадушка Потаповна! Прав, прав Лихо, скверный это лес. Больше трети его умирает совсем. Слышал я, как лешие шепчутся, будто у того леса силу кто отбирает.

– Кто?

Леса всегда были местом обитания различной нечисти, и потому к ним относились с опаской и уважением даже ведьмы. Всем в них находилось место: и лешаку с семьей, и вихрю, и яге с ее избушкой. Оборотни резвились на опушках, русалки на полянах собирали ягоды. О том, чтобы кто-то тянул из леса силу, Олимпиада слышала впервые.

Леса умирали, конечно, но так все в мире смертно, ничто не вечно. Иногда губил их пожар, иногда болото разливалось там, где прежде весело шелестели кронами березки. Грибы пожирали ослабшие деревья. Ельники неухоженные душили друг друга. Но все постепенно возвращалась к началу: и на болоте была своя жизнь, и на пожарище пробивалась молодая поросль. Однако о том, чтобы кто-то отбирал у леса силу, речи никогда прежде не заходило. И тем более чтобы об этом шептались лешаки. Кому, как не им, знать, что в лесу происходит.

– Надо бы за Пановским послать. – Барс, улучив момент, когда, как он думал, Олимпиада на него не смотрела, подцепил когтем и утащил с блюда свеженький, горяченький пирожок. – Когда в лесу происходит такое, только и жди беды.

– Так что происходит-то? – Олимпиада на кота шикать не стала, больно важен был, но блюдо с пирожками отставила подальше.

– Говорю же, лес умирает! И лешаки нервничают. Шепчутся, будто силу лес свою заповедную теряет, и оттого множатся беды его. А уж почему это происходит, мне, Олимпиадушка Потаповна, неведомо.

О лесе, окружающем Загорск, Олимпиада размышляла до вечера, но так ничего и не надумала. Поужинав чаем с пирожками и накрыв блюдо вышитым полотенцем, она поднялась наверх и, не раздеваясь, легла на постель. Хотелось дождаться Лихо и выспросить у него новости – пирожки весьма к разговорам располагают, – поэтому спать Олимпиада не стала, а вместо этого попыталась читать роман некоего Хауарда[33], который прихватил где-то Мишка. Роман о леди-детективе, к тому же скверно переведенный, Олимпиаду не захватил, и вскоре ее сморил сон.

Во сне шла она по слободке, преследуя кого-то в востроносых басурманских туфлях. Следы его кровавые тонкой дорожкой петляли по улице, сворачивали в один, второй палисадник, огибали дома, терялись на мгновение среди старых неухоженных надгробий и снова возвращались на улицу. Самого злодея – во сне Олимпиада точно знала, что преследует убийцу – нигде видно не было. Тишина стояла такая, что слышно было стук собственного сердца и тихое свое дыхание, и лишь изредка издалека слабый ветер приносил гул церковного колокола.

Следы, петляя, петляя, привели наконец Олимпиаду на двор странного дома, то появляющегося, то исчезающего, и у самой калитки пропали. Она распахнулась гостеприимно, приглашая внутрь. В окошках пыльных загорелись огоньки. Шепоток послышался, такой же тихий, как ее дыхание: «Пожалуйте, пожалуйте, матушка, откушайте с нами брашна[34] нашего иноземного». Олимпиада поднялась на крыльцо, шагнула в распахнутую дверь и преломила каравай.

И проснулась.

Лунный свет заливал ее комнату, серебрил все предметы, придавая им после странного сна особые, непривычные очертания, наделяя их странной силой. Снизу доносились голоса: ровный, спокойный принадлежал, несомненно, Лихо, а зычный басок – Мишеньке. И уж точно только Мишенька мог говорить, не прожевав еду как следует.

Мужчины внизу угощались пирогами.

* * *

Тел было так много, что мертвецкая при полицейском управлении их вместить не смогла, и пришлось расположиться на большом складе, принадлежавшем прежде мукомольному производству. Здесь в воздухе все еще летала мелкая белая взвесь, стоило только сделать шаг или просто неосторожное движение, и пахло как в кладовой. Окон не было, и это спасало от любопытной толпы, собравшейся под стенами. Останки были аккуратно разложены на полу на белых простынях, и Егор Егорович ходил по зале, хмыкая, ворча что-то себе под нос, то и дело приседая на корточки и что-то помечая в маленькой книжечке.

– Есть соображения? – спросил Лихо, подходя.

Доктор Эйдлин, как раз склонившийся над неполным скелетом и изучающий что-то среди ребер, поднялся и покачал головой.

– Пока никаких, Нестор Нимович. По некоторым найденным вещам, пожалуй, сумеем опознать людей, но ничего конкретного я вам сказать не смогу.

– Как в лесу?

Егор Егорович сокрушенно закивал.

– Так точно-с. И это мне, Нестор Нимович, видится особенно странным. С лесом-то ясно все. Места, как ни крути, заповедные, древние. Деревья, мхи, травы всяческие, грибы, опять же, и ягоды. Они человечину зараз потребят, чтобы расти. Дурной это становится лес, не спорю, но… как ни жутко звучит это, такое вполне в порядке вещей. Но тут речь идет о старой усадьбе. Сад, он себе такого не позволяет, сад – место, так сказать-с, культурное.

Лихо потер подбородок. Ситуация эта и его беспокоила. Он расспросил специально о боярине Пригорском и его семье и наследниках, но в той истории никаких не нашел подсказок. Боярин умер от пневмонии, а сын его повесился, пребывая в пьяном делирии. Дела, конечно, печальные, даже скверные, но едва ли способные повлиять на землю вокруг усадьбы. Она ветшала, пустующая, почти полвека, но и это не могло превратить сад в прожорливое чудовище. Должно было случиться что-то в том овраге…

– Вот что, Михайло Потапович… – Лихо поманил к себе Мишку. – Отправьте людей еще раз тщательно осмотреть овраг, перекопать его и землю просеять.

– Что искать, Нестор Нимович? – нахмурился Мишка.

Лихо неуверенно покачал головой. Этого он и сам не знал, но как-то же сформулировать задачу нужно было, поэтому он сказал:

– Подклады, обереги, все в таком же духе, – и, повернувшись к доктору, продолжил расспросы.

Женских останков было немного, но это и неудивительно. Едва ли загорские женщины и девицы часто к оврагу ходили. В основном, как Лихо полагал, останки будут принадлежать бродягам. Но все же среди них было по меньшей мере три женщины, и эти тела были относительно свежими, сохраняли плоть, кожный покров, многие особые приметы.

– Удушены, – подтвердил Егор Егорович. – Две – определенно, насчет третьей я пока точно сказать не могу. Что касается подробностей… Возраста все они среднего, старше сорока, но моложе шестидесяти. Питались хорошо, здоровье имели отменное. Вещи при них найдены довольно дорогие: ткани отличного качества, кое-какие украшения. Список возможных примет я вам завтра к полудню составлю.

– Благодарю, Егор Егорович, – кивнул Лихо.

Больше ему здесь делать было нечего, телами занимались доктор с помощниками, городовые помогали в составлении описей, и раньше завтрашнего дня что-либо предпринимать было совершенно бессмысленно. Поэтому Лихо отправился домой, а по пути за ним увязался мучимый любопытством Мишка.

Вернее сказать, Лихо надеялся, что все дело в любопытстве. Мать и отец Олимпиады достаточно уже выказали свое недовольство и подозрения, и не хотелось бы, чтобы Михайло Потапович к ним присоединялся. Впрочем, к чести его, Мишка о сестре больше никаких вопросов не задавал, рассуждая исключительно по делу.

– Это что же за дела творятся, Нестор Нимович? Это… я и предположить-то боюсь… неужели ритуал какой-то?

Будучи сыном ведьмы, Михайло Потапович неплохо разбирался в колдовстве, но перед ритуалами явственно робел. Такие ведьмы, как Домовина – из древнего рода ягишн – полагались на заговоры, подклады и зелья, не прибегая к сложным обрядам и совершенно не видя в них пользы и смысла. Вот родич их, Штерн, тот с ритуалами был явно знаком, и Лихо уже начал сожалеть, что сжег, согласно протоколу, все бумаги казненного ведьмака. Возможно, стоило расспросить об этом Олимпиаду… но нет, едва ли Штерн хотя бы чем-то поделился со своею женой. Значит, снова обращаться к Шуликуну, а он на первую-то телеграмму ответил сухо, обещая выслать подробности. И не выслал.

Или выслал, но ответ этот затерялся?..

– Что с почтовым письмоводителем? Нашелся он? – спросил Лихо.

Мишка нахмурил лоб, вспоминая, о ком идет речь, а потом покачал головой.

– Нет, Нестор Нимович. Ни единого проблеска.

Лоб начало припекать, и под кожею начало растекаться горячее, обещающее скорую головную боль и, возможно, спутанность мыслей. Лихо помассировал виски. Сейчас бы чаю с мятою, как Олимпиада заваривает, пирожков или блинков и – покою. Отдохнуть немного, мысли в порядок привести.

Все, что ответил Шуликун в своей телеграмме: «был запрос имени семена богуславского зпт подробности отдельно», – но что это был за запрос? Интересовался ли этот Богуславский исландскими рунами и северным колдовством для себя или же исполнял чье-то поручение? Если так разобраться, ну зачем простому почтовому клерку колдовские знания? Досуг у него такой, что ли? И куда он затем пропал?..

– Найдите мне адрес этого Богуславского, Михайло Потапович, – распорядился Лихо. – Завтра к нему на квартиру съезжу. Пока Егор Егорович с отчетами не закончит, а городовые овраг не прочешут, нам поделать нечего.

* * *

Оставшаяся ночь прошла без сновидений, но отдохнувшей себя Олимпиада так и не почувствовала. Словно сидел кто-то у нее на груди до самого утра, давил, мучил. Она даже оглядела комнату по пробуждении, ища следы домового или какой мары, но так ничего и не сыскала.

На кухне, куда она спустилась, кое-как приведя себя в порядок, завтракали вчерашними пирожками Лихо и Мишка. Вид оба имели весьма сосредоточенный и, как оказалось, заняты были чтением газеты до такой степени, что прихода Олимпиады даже не заметили. Она налила себе крепкого чаю, добавила пару кусков сахара и встала за Мишкиным плечом, глядя на ровные строчки.

Писанина Бирюча узнавалась с первого взгляда.

– Вот же черт языкастый! – Мишка в раздражении скомкал свой газетный лист и зашвырнул его в угол.

– Вы чертей-то не поминайте, Михайло Потапович, – ухмыльнулся Лихо. – Не ругайте их всуе.

– И то верно, – вздохнул Мишка. – Нормальные среди чертей ребята попадаются, даже славные. Был у нас одноклассник один… О, Липка! Я хотел сказать, Олимпиада Потаповна…

Мишка сдвинулся к краю лавки, и Олимпиада села.

– Утро доброе, Олимпиада Потаповна, – улыбнулся Лихо, свою газету складывая. – Звали бы уже друг друга, как вам угодно, тем паче мы сейчас не на службе.

– Что Бирюч написал? – полюбопытствовала Олимпиада.

Мишка фыркнул презрительно.

– Как я могу судить, то же, что и всегда, – пожал плечами Лихо. – Что полиция «мышей не ловит», что по городу расхаживает душегуб и что появилось в Загорске собственное «гиблое место», от которого теперь будет городу разорение.

– Словом, – проворчал Мишка, – клевету написал и ерунду несусветную. И ведь разговорами-то своими панику нагнетает, собака!

– Хотим мы того, Михайло Потапович, или нет, – вздохнул Лихо, – а душегуб у нас действительно появился. Даже два. И пока мы их не поймаем, спокойствия не будет в городе. И в деле со вдовицами изловить преступника будет очень и очень нелегко.

Лихо взял с блюда пирожок, надломил его и со всей серьезностью изучил начинку, будто пытался получить у нее ответы на волнующие его вопросы.

– В том году в Петербурге было одно скверное дело, некто Радкевич[35] убивал проституток, следуя безумным идеям. И не поймали бы его, если бы не бдительность гостиничных служащих. Нам же здесь, в Загорске, на такое полагаться нельзя.

– Быть может, мы все же имеем дело с обычным грабителем? – предположил Мишка весьма робким осторожным тоном.

Лихо покачал головой.

– Обычный грабитель не бросил бы в лесу те вещи, что изъяли у лешаков. Если судить по письмам в газету, он к Загорску никак не привязан, и ему бы не составило никакого труда продать любую взятую у убитой вещь. Но он бросает и пудреницы серебряные, и различные украшения. Ему само убийство нужно, а за безумцем охотиться – беда и морока.

– Но как-то же того Радкевича смогли задержать, – резонно заметила Олимпиада. – Не одною же грубой силой!

– Ошибки он совершал, – согласился Лихо. – Орудовал весьма приметным ножом – морским кортиком, так что в целом было где его искать.

– У нас тоже приметная вещица имеется, – напомнил Мишка.

– Вы о гарроте, Михайло Потапович? – Лихо вздохнул. – Да, вещь в самом деле весьма приметная, но все же не морской кортик, который никто, кроме моряков, почитай, и не носит. Вещица редкая, самодельная. Едва ли где-то есть лавка, гарротами торгующая. Лавок же, продающих китайский шелк, по всей нашей стране слишком много. Вот что: дождемся вердикта Егора Егоровича, а покамест займемся нашим пропавшим письмоводителем. Сходим к нему на квартиру, осмотримся.

– Письмоводитель? – уточнила Олимпиада. – Тот пропавший Богуславский?

Лихо кивнул.

– Тот самый почтовый клерк. Он вроде бы интересовался исландской магией, что, согласитесь, для скромного загоржанина – дело весьма необычное. На теле повесившегося – или повешенного – хозяина трактира мы нашли руны, использованные достаточно умело, и Богуславский сейчас – единственная наша ниточка. Да и та оборвана, потому что на службе он не появлялся в последние недели. Составите нам компанию, Олимпиада Потаповна?

Олимпиада с готовностью кивнула и поймала на себе внимательный, даже пронзительный взгляд брата. Мишка поднялся, не забыв прихватить и проворно в платок завернуть пару пирожков, которые сразу же исчезли в широком кармане его форменного пиджака.

– Я тогда описью найденного займусь, Нестор Нимович, чтобы время не терять. Как знать, не обронил ли наш душегуб в овраге что-то еще интересное?

– Хорошая идея, Михайло Потапович, – улыбнулся Лихо. – Займитесь.

* * *

Согласно собранной Михайло Потаповичем информации, письмоводитель Семен Сергеевич Богуславский жил на восточной окраине Загорска. Здесь улочки утопали в раскидистых ивах – в противовес сирени, которая до сих пор вызывала у Лихо некоторые подспудные опасения. Дома были небольшого размера, аккуратные, в два этажа, не более, окруженные столь же аккуратными заборчиками. Окна украшали резные наличники, на коньках крыш красовались выкрашенные в белый и синий цвет коники и русалки. Стоило пройти по улице чуть дальше, и Загорск заканчивался – об этом свидетельствовал знак – и начинались «Мансуровские дачи». Здесь почти все дома были размером больше городских, украшены богаче, вычурнее как-то, и создавалось странное впечатление, что город и «дачи» соревнуются друг с другом. Первый брал все теми же резными наличниками, подсолнухами в палисадах и ощущением уюта, а вторые – размерами и кружевными занавесками на верандах.

Дом Богуславского расположился почти на самой границе, такой же небольшой, как и его соседи, но с надстройкою-бельведером, придававшим дому достаточно странный вид. Он был поделен на две части, очевидно, довольно давно, и левая имела очень свежий вид, а вот правая выглядела плачевно: краска облупилась, дерево погрыз жучок, а кое-где из стены торчали, изгибаясь, ржавые гвозди. Именно на этой стороне и висела табличка с именем Семена Сергеевича Богуславского.

Поднявшись на неприятно скрипнувшее крыльцо, Лихо постучал, но ответа не последовало. Олимпиада пробралась, подобрав юбку, через заросли лопухов, привстала на цыпочки и заглянула в окно.

– Кажется, нет никого, Нестор Нимович… – Она прислушалась и кивнула. – Тихо как-то.

– Что ж, – решил Лихо, – для начала обратимся к соседям.

Спустившись с крыльца, он подошел ко второй двери и оглядел ее внимательно. Тут никаких табличек не было, хотя левая часть дома, безусловно, выглядела более обжитой. На раскрытом окне стоял огромный букет полевых цветов в глиняной крынке, а из-за него то и дело показывался пушистый рыжий хвост.

Лихо постучал.

Дверь открылась не сразу. Пришлось подождать какое-то время, прежде чем на пороге появился монументальнейшего вида мужчина в домашнем халате сочного винно-красного цвета с отделкою золотым галуном. В одной руке он держал бритву, в другой – полотенце, которым скоро оттирал пену с лица.

– Чем обязан-с?

Голос у мужчины, несмотря на внушительный рост и габариты, был какой-то тоненький и контрастировал со всею его фигурой. Как и жиденькие усики.

– Лихо, глава местного полицейского управления, – представился Лихо. – Могу я спросить, давно ли видели вы своего соседа, Семена Сергеевича Богуславского?

Мужчина выглянул наружу, осмотрел соседнее крыльцо, а потом спохватился.

– Да что же мы на пороге-то стоим?! Заходите, заходите… А вы, сударыня?..

– Олимпиада Потаповна, моя ассистентка, – представил Лихо, шагнув следом за хозяином в дом.

Внутри все было обставлено просто, но с большим вкусом, но в то же время как-то… по-казенному. Так обычно выглядят неплохие маленькие гостиницы: аккуратно и чтобы все понравилось. Немного оживляли разве что незаконченный пейзаж на мольберте – Лихо узнал полуразрушенную усадьбу, писанную с немалого расстояния и оттого казавшуюся каким-то сказочным видением, утопающим в зелени – да букет ромашек на подоконнике.

– Присаживайтесь, присаживайтесь. Дайте мне минуту…

Хозяин скрылся за дверями, с тем чтобы в самом деле через минуту уже вернуться умытым, причесанным и пристойно одетым. Опустившись на табурет, он пошарил взглядом по комнате и предложил квасу. Лихо отказался, Олимпиада промолчала. Вздохнув, хозяин наконец представился:

– Яков Федотович Вяткин, инженер из Петербурга. Здесь, видите ли, на отдыхе. Что же касается господина Богуславского… Дайте подумать… Должно быть, виделись мы только в тот день, когда он мне ключи передавал, а больше – ни разу.

– Ключи?

– Я у него половину дома снимаю на лето, – пояснил инженер Вяткин. – Дача, так сказать. Те вон дома человеку разумного достатка не по карману, а тут, как видите, вполне уютно.

– И когда вы въехали?

– Шестого мая. Я тут уже почти два месяца обретаюсь, но с хозяином, признаться, сталкиваться не приходилось. Да и слышать его – тоже. Тихий он. Уходил на работу, видать, рано, приходил – поздно.

Лихо обменялся взглядами с Олимпиадою, и та кивнула. Это звучало достаточно странно. Рабочий день на почте начинался в восемь, заканчивался не позднее пяти, и с тех пор человеку «тихому» в Загорске податься было практически некуда: библиотека да небольшой концертный зал, где представления дают от силы дважды в неделю.

– Приходил к нему кто-нибудь?

Вяткин пожал плечами.

– Этого тоже не видел… хотя… погодите… вроде бы пару раз к нему заглядывала дама под вуалью, но, знаете, я в таких случаях предпочитаю отворачиваться.

* * *

С каждой минутой Олимпиаде все больше делалось не по себе. Сперва она подумала, что виной тому собеседник, но присмотрелась к нему внимательнее и отмахнулась от этой мысли. Инженер Вяткин был из числа людей совершенно обыкновенных, и даже, кажется, особых грехов за ним не водилось. Дома было опрятно, ромашки пахли лекарствами, а от картины исходил узнаваемый «сосновый» запах растворителя. Словом, все тут было совершенно обычным. Тогда Олимпиада решила прислушаться к себе и попытаться уловить направление, откуда шло это так ее тревожащее ощущение, и в конце концов пришла к выводу, что все дело во второй половине дома. Она казалась вымершей, пустой совершенно, и в то же время затаилось там что-то недоброе.

Если сюда прибавить пропавшего письмоводителя, картина складывалась не самая приятная.

Лихо тем временем закончил разговор, и они выбрались на солнечный двор. Сделав несколько шагов назад, к аккуратному небесно-голубому заборчику, Олимпиада оглядела дом от каменного основания и до чердака, пытаясь как-то облечь в слова свои ощущения.

– Заметили что-то, Олимпиада Потаповна?

Слова Лихо прозвучали совершенно серьезно, и потому Олимпиада с той же серьезностью пересказала ему свои ощущения. Лихо нахмурился.

– По всему видать, этот Богуславский впутался в нехорошую историю… Сегодня же выпишу бумагу, нужно обыскать его половину дома как следует.

– Я вот что еще подумала, Нестор Нимович… – осторожно начала Олимпиада. – К Богуславскому это отношения не имеет, но…

– Говорите, Олимпиада, – улыбнулся Лихо.

– Дачники.

– О? – Улыбка сделалась еще чуть шире, и Олимпиаде подумалось, что прежде она не видела синодского чиновника в таком хорошем настроении. – Вам, стало быть, тоже пришла в голову та же мысль? Воистину люди умные думают одинаково. Вы предполагаете, что наш душегуб может приезжать в Загорск дачником, верно?

Олимпиада кивнула и перевела взгляд на ближайшие к городу «Мансуровские дачи», выглядевшие весьма экстравагантно, особенно в сравнении со здешними домами.

– И много, скажите, в Загорске бывает дачников? – уточнил Лихо, посмотрев в ту же сторону. – Нет, к этим ажурным монстрам он едва ли будет иметь касательство, там все дачи, должно быть, частные, и так светиться он не станет… Но вот поселиться в городе, как господин инженер Вяткин, и вести тут тихую и на первый взгляд безобидную жизнь – это запросто. Идемте, Олимпиада Потаповна, найдем вашему брату и городовым новую работу. И раздобудьте-ка мне свежую городскую карту – та, что в полицейском управлении, лет десять как устарела, мне думается.

Штерн и в самом деле никогда не обращал внимания на городские карты. Заботой о горожанах он не слишком отличался, а те места, где его собственный интерес покоился, знал в совершенстве. Олимпиада полагала, что в основном это кладбища и тайные капища, оставшиеся от времен до такой степени древних, что о них и вспоминать не стоит. До дачников Штерну точно дела не было.

До управления они дошли пешком, по дороге заглянув по предложению Олимпиады в небольшую книжную лавку, где отыскались и свежие карты, и даже несколько тетрадей с объявлениями о съеме жилья. Как выяснилось, сдачей домов внаем дачникам занималась изрядная часть загоржан. На лето многие из них и сами уезжали куда-то, а дом свой предоставляли жильцам, чтобы не пустовал.

– Выпьем чаю, Олимпиада Потаповна, – предложил Лихо, забирая у нее бумаги. – В управлении сейчас наверняка столпотворение изрядное.

Устроившись на веранде в маленькой ресторации – чай тут был отменный, даже на взыскательный вкус Лихо, а еще – в меру сладкие воздушные пирожные с кремом на французский манер, украшенные свежими ягодами и консервированными фруктами, – они погрузились в изучение тетрадей.

Дом свой дачникам сдавал, кажется, каждый четвертый, а то и третий житель Загорска. Прежде Олимпиада о том не задумывалась, недосуг было, но ведь и в самом деле летом в городе появлялось много новых лиц, и гости эти задерживались вплоть до октября. Часто можно было встретить на лугу праздно гуляющих господ и дам в широкополых шляпах, с мольбертами или треногами и фотокамерами. Ресторации и чайные заполнялись народом. Осенью та часть леса, что была доступна людям, заполнялась грибниками. Искать душегуба было при таком раскладе все равно что иголку в стоге сена.

– Полагаю, он выглядит человеком тихим и безобидным. – Лихо размешал сахар и теперь рассматривал ложечку, словно надеялся в серебре ее углядеть ответы на свои вопросы. – В противном случае давно бы привлек внимание к своей персоне. Приезжает время от времени, живет неделю или две, этого вполне хватает, чтобы убить женщину, спрятать тело и избавиться ото всех следов. Снимает жилье, скорее всего, у одних и тех же людей.

– Почему? – спросила Олимпиада осторожным тоном.

– А сами посудите, Олимпиада Потаповна: он таким образом создает образ человека спокойного, надежного и не вызывает лишних вопросов. Ну любит человек Загорск, приезжает сюда время от времени душой отдохнуть. Селится в местах знакомых. Есть еще один вариант: что он коммивояжер и то и дело тут бывает наездами и селится в одной из гостиниц, но тогда у него могут то и дело возникать трудности. Те, кто в деловых разъездах, надолго в одном месте не останавливаются, а чтобы вдову, уж простите откровенность, облапошить и убить, время требуется и, возможно, немалое. Ну, или он себе выбирает все сплошь доверчивых дурочек, но это ж какое везение нужно! Но этот вариант мы, несомненно, тоже внимательно изучим.

– Если он дачник, – Олимпиада подозвала официанта и попросила подать ей карандаши – тот, если и удивился просьбе, выполнил ее почти мгновенно, – если он дачник, то должен выбирать себе жилье тщательным образом. Чтобы оно было достаточно укромным, соседи не сплетничали о нем и чтобы хозяева ничего не заметили. Значит, это либо те дома, что сдают уехавшие на лето, либо… нет, старушки отпадают, они до жути любопытны. Люди вроде того же Богуславского – замкнутые, которые и в чужую жизнь не лезут, и в свою не пускают. Одиночки.

– Этого инженера Вяткина тоже бы не мешало проверить, – кивнул Лихо и протянул вторую тетрадь с объявлениями. – Займитесь пока этим, Олимпиада Потаповна, а я на почту сбегаю. Надо бы телеграмму отослать в Петербург, разузнать об инженере и его перемещениях. Как знать, не наш ли?

* * *

Отправив в Петербург срочную телеграмму с целью уточнить личность инженера Вяткина, Лихо воспользовался также случаем расспросить на почте о Семене Богуславском. Картина после пары коротких разговоров сложилась весьма своеобразная. Создалось ощущение, что никто из товарищей человека этого не знал, дружбы с ним не водил, и всем на почте Богуславский виделся неким призраком, бесплотным и почти бесполым. На службу он приходил вовремя, уходил также вовремя, служебного рвения не проявлял, но и в отлынивании замечен не был. Был человек – не было его, никакой особой разницы. Вдобавок не было у Богуславского родственников, родители его давно скончались, и не имелось ни невесты, ни друзей, ни даже мало-мальски близких приятелей.

В самом деле – точно призрак.

В ресторацию Лихо вернулся в глубокой задумчивости.

Олимпиада Потаповна, как оказалось, потратила время с куда большей пользой, успев изучить одну из тетрадей и составить весьма внушительный список, вдобавок разбитый на пару столбцов.

– Взгляните, Нестор Нимович. Это те, кто на лето уезжают куда-либо, сдавая свой дом приезжим.

– Что означают сии восклицательные знаки? – поинтересовался Лихо, изучив список.

– Весьма оживленные кварталы. Насколько могу судить, дома и квартиры там сдают год от года, но вот соседи… – Олимпиада едва заметно поморщилась. – Там слишком легко стать пищей для сплетен, я бы остереглась там селиться.

– А второй столбец?

– Одинокие, наподобие письмоводителя Богуславского. Предваряя ваш вопрос, Нестор Нимович, восклицательным знаком тут помечены дамы пожилые и наверняка очень внимательные. – Олимпиада улыбнулась. – Минимум одну я лично знаю. Евангелина Макаровна до того зоркая особа, мошка не проскочит. А вдова Егорова вдобавок еще и отчаянная сплетница. Если в квартале ее что-то происходит, об этом скоро весь город узнает во всех подробностях. Однако я решилась их в список добавить.

– Городских сплетниц, пожалуй, стоит расспросить отдельно, – кивнул Лихо. – Спасибо за службу, Олимпиада Потаповна. Есть у вас еще полезные идеи?

Олимпиада сокрушенно покачала головой.

– Тогда давайте чаю допьем и вернемся в управление. Как знать, не появилось ли что у Мишеньки… И не совершил ли Егор Егорыч внеплановое чудо, сумев опознать убитых.

Чуда, увы, не произошло. Медик был все еще занят работою, и посланный к нему городовой вернулся ни с чем. Михайло Потаповича также на месте не оказалось, он землю рыл в овраге, всерьез намеренный отыскать там подходящие улики.

Сложно было отделаться от неприятного ощущения, что дело нынешнее – или паче того, дела – зашло в тупик.

Лихо прошелся по кабинету, то разглядывая улицу, безмятежную по-летнему и сонную, то – портрет Государя, который взирал с привычной иронией. Прежде ему не приходилось вести столь сложные расследования. Обычно дело его было весьма простым и, если так можно сказать – конкретным. Он карал огненным мечом ведьмаков, колдуний, наказывал перешедших границу Соседей и людей, решивших прикрыться их именем, чтобы творить дурные дела. В таких делах не было, как правило, ничего сложного, разве что с ведьмами Лихо дело иметь не любил и все уговаривал выделить в Синоде кого-то для этой оказии. Ему не приходилось заглядывать в потемки человеческой души, как это делал Дрёма, а тут бы, пожалуй, пригодились знания почтенного психиатра. Увы, пытаться что-то вызнать у Василь Тимофеича при помощи телеграмм было совершенно бессмысленно, он их выкидывал не читая. Слать же гонцов иного рода… слишком много времени уйдет, даже если весточки отправлять с ветром.

– Вам тут телеграмму доставили срочную. – В кабинет заглянула Олимпиада, помахав небольшим казенным листком.

– Что там?

– Сведения о Вяткине подтверждаются полностью, – прочитала Олимпиада. – Действительно инженер Адмиралтейского Ижорского завода. Город за последние пять лет покидал всего трижды: один раз был командирован в Людиново, на Мальцовский завод[36], другой раз ездил в Тифлис к сестре на свадьбу и вот наконец отправился в Загорск в отпуск.

– Значит, не наш… – Лихо побарабанил по столу и сел за него, борясь с нелепым, очень человеческим и вдобавок мальчишеским желанием взлохматить волосы. – Ну же, Олимпиада Потаповна, давайте свежие идеи! Мои все закончились.

Олимпиада аккуратно сложила листок пополам, еще раз пополам, снова пополам, растягивая время.

– Идей у меня нет, Нестор Нимович… но я вам кое-что не рассказала.

* * *

Олимпиада колебалась еще некоторое время, но Лихо очень серьезно относился ко всем ее идеям, и потому, собравшись с мыслями, она рассказала о своих недавних видениях. Не обо всем, конечно. Большая часть сна ей и самой была непонятна, и оттого делиться ею было как-то… боязно, что ли, или того хуже – стыдно. Но про следы ног в узких востроносых туфлях рассказала: как преследовала неведомого «душегуба» во сне по всей слободке и как те же следы ей привиделись ранее в доме. Лихо выслушал все это серьезно, под конец нахмурившись и сведя брови к переносице.

– О таком надо сразу рассказывать, Олимпиада Потаповна.

Олимпиада смутилась.

– Я не думала, что от этого есть какая-то польза…

– Вы, Олимпиада Потаповна, ведьма – и не спорьте со мной! – Лихо руку поднял, предупреждая ее возражения. – Вам к своим видениям относиться нужно серьезнее. Ведьма, она, Олимпиада Потаповна, ведает. Что она при этом может – дело десятое.

С этим Олимпиада спорить не стала, аргументов не подобрала.

– И что может означать мое видение, Нестор Нимович?

Лихо в задумчивости потер подбородок, а после сказал то, что Олимпиада и предполагала изначально, и почему, собственно, ничем из примстившегося не стала делиться:

– Да, собственно, что угодно, Олимпиада Потаповна. Видения – вещицы зыбкие. Однако… кое на что меня ваши слова натолкнули.

Торопить почтенного члена Синода было боязно, но в конце концов Олимпиада все же спросила тихонечко:

– И? На что именно?

– Следы эти видели только вы, а следовательно, существовали они не физически, а скажем так… метафизически. Образно. Следовательно, оставили их не люди, а кто-то из Соседей.

– Значит, дело все-таки в неуместном интересе девицы Семеновой? – вздохнула Олимпиада.

Лихо покачал головой.

– Этого я пока сказать не берусь, однако не вся русская нечисть так уж рада человеческому вниманию. Кое-кто может подобный интерес и как дурную шутку принять, и как проявление неуважения. Среди Соседей немало обидчивых. Несомненно, в ту ночь в доме побывал кто-то сильный, способный играючи справиться сразу с несколькими молодыми весьма крепкими и здоровыми особами.

– Это описание любому подойдет, – нахмурилась Олимпиада. – Домовой, овинный, дворовой – никто из Соседушек почтенных силой не обделен.

Лихо покачал головой.

– Я бы поставил на кого-то… беспокойного. А прогуляемся-ка мы с вами, Олимпиада Потаповна, на местное кладбище.

Слободская церковь Святой Параскевы Пятницы, до которой они вскоре добрались, выглядела почти заброшенной – немногим лучше злосчастного дома, который между тем снова пропал. К этому обитатели слободы отнеслись с философским безразличием, а вот визит полицейского чина вызвал у них явный интерес, и пришлось отправить городовых, стоящих в оцеплении возле дома Семеновых, чтобы избавиться от зевак. Когда толпа наконец-то поредела, а затем и вовсе исчезла, Лихо открыл небольшую калитку и широким жестом пригласил Олимпиаду ступить на кладбищенскую землю. Под ногами зачавкали прошлогодние листья и захрустели мелкие камешки, принесенные, должно быть, ветром. Церковный погост выглядел еще более неприютно, даже неприятно: кое-где кресты перекосились, на многих надгробиях уже не разобрать было имен и дат жизни. Здесь, впрочем, давно уже почти никого не хоронили, лишь подхоранивали в имеющиеся семейные могилы, и, возможно, именно поэтому кладбище выглядело заброшенным. Или же все дело было в местном настоятеле?

Он появился на пороге церковки и замер, сложив руки на тощем животе.

– Отец Апанасий, – шепнул Лихо. – Изрядный шельмец. Доложил о нем отцу Ионе, но даже и не знаю, вышел ли из этого толк.

Олимпиада, сощурившись, оглядела стоящего вдалеке попа, подивившись той неприятной дрожи, что вызывал один его вид. Дурной был человек. И по-человечески дурной, и уж тем более, если рассматривать его с сугубо христианской точки зрения. И как священнослужитель – дурной в особенности.

– Давайте поприсмотримся к могилам, Олимпиада Потаповна. А ну как где-то здесь лежит заложной покойник[37]? Я налево, вы – направо.

Подобрав юбку, Олимпиада пошла по дорожке между рядами могил, внимательно их осматривая. Существовало несколько способов, явных и скрытых, позволяющих вычислить на кладбище «нехорошую» могилу, а самым главным была вспухшая земля. Не принимала она, матушка, дурных мертвецов, не желающих покоиться с миром и не решающихся при этом примкнуть к сонмищу Соседей. Тех, кто пытался прятаться, выталкивала она, заставляя проявить себя.

Погост был неухоженный, однако «нехороших» могил на нем видно не было. Везде – аккуратные, давно осевшие и едва заметные могильные холмики. Везде стоят кресты и иные надгробия, пусть и выглядят не самым презентабельным образом. Но за то не покойникам пенять надо, а живым.

– Ничего? – спросил Лихо, когда они встретились возле второй калитки, выводящей к церкви. Олимпиада покачала головой. – И у меня ничего. Ночью сюда наведаюсь, с местными побалакаю.

– А я…

– А вы, – строго ответил ей Лихо, – ночью спать будете, Олимпиада Потаповна. А ну как еще увидите сны вещие?

* * *

Дни стояли погожие, но к ночи небо начали затягивать тучи, и вскоре после заката по листве в саду ударили первые капли. Лихо этому ничуть не удивился, природа никогда его начинания не поддерживала, и порой даже казалось, все в этом мире сопротивлялось даже самым скромным его желаниям. Впрочем, его это и не тревожило никогда. Дождь был теплый, летний и едва ли мог помешать ночной прогулке.

На кладбище Лихо отправился один, наказав Олимпиаде строго дом не покидать и в неприятности не ввязываться. Городовых с собой также брать не стал, в разговоре с мертвецами от них никакого не было толка.

За три без малого сотни лет люди свыклись с Соседством. Лешие, домовые, мавки и черти стали чем-то привычным, в самом деле добрыми соседями. Колдунов приглашали на свадьбы, к ведьмам обращались за помощью даже чаще, чем к врачам – и это в весьма просвещенном Петербурге! В больших домах доходных всегда старались выделить квартирку для Дидушки, чтобы дом стоял крепче и жилось в нем лучше. Но вот мертвецы… мертвецов все это не касалось. Покойники, не желавшие отправляться, куда им следует, людей нервировали, порою даже пугали. Да и то верно – не от хорошей жизни люди на этом свете задерживались. Заложными становились либо невинно убиенные, чью смерть нужно было расследовать, либо же сами – отъявленные злодеи. Ежели душа мается, то, значит, лежит что-то дурное на душе.

Впрочем, люди о том не догадывались, а Соседям не было дела, однако мертвецов, покидающих свои могилы, было куда больше, чем можно было себе вообразить. Иные, конечно, отправились прямиком куда им следует и сейчас уже обретались кто в раю, кто в чистилище, а кто в какой нирване, да и в ады всех форм и видов людей отправилось немало, но немало было и покойников, засидевшихся на этом свете без какой-либо на то серьезной причины. По ночам они покидали свои могилы, ведя в целом причудливо-нормальный образ посмертия.

Колокольный звон Лихо услышал издалека, а добравшись до слободского погоста, без особого удивления увидел череду фигур в саванах и погребальных рубахах, тянущуюся к распахнутым дверям церкви. Некоторые шли с местного кладбища, иные же явно проделали путь более длинный и прибыли из города, а то и из окрестных деревень.

– Любезный! – окликнул Лихо одного из мертвецов.

Мужчина – крепкий бородатый мужик, скончавшийся, по всему видать, очень давно, обернулся и кивнул степенно, с уважением, признав в Лихо члена Синода.

– Чего изволите, батюшка?

– Всяк дышащий хвалит Господа.

– И я хвалю, – кивнул мужик.

– Нестор Нимович Лихо, – представился Лихо, коротко кивнув, и указал на церковь. – Часто ли сюда ходите, батюшка?

– Дак на все службы. Как звон колокольный заслышу, так поднимаюсь и иду. Службы тут хорошие. Силен, силен отец Анастас, царствие ему Небесное! Как заговорит – заслушаешься!

– Слышали вы об убийстве тут, в слободе? – поинтересовался Лихо.

Дела живых, однако, мужика не интересовали, как и всех других, с кем Лихо заговорил. Мертвые вели свой счет дням и ночам, у них были свои заботы. Если мир живых и волновал их, то касалось это только оставленных родных, близких и далеких потомков. До глупеньких девиц, так неудачно собравшихся на посиделки, дела им не было никакого.

Расспросил Лихо и о востроносых туфлях, но ответ получил достаточно однозначный: басурманей на местных кладбищах отродясь не хоронили!

Поток покойничков, казавшийся бесконечным, наконец иссяк, и церковные двери с торжественной медлительностью закрылись совершенно беззвучно. Остался один только колокольный звон, протяжный и немного жуткий.

Лихо не спеша взобрался на колокольню.

Нижний ярус был пуст. Колокола малого размера раскачивались сами собой, издавая печальный торжественный звон, а звонаря нигде не было видно. Лихо, кивнув собственным мыслям, ведомый догадкою, поднялся еще выше, туда, где висел самый большой колокол, чей густой гул разносился сейчас над слободой. Он раскачивался ритмично и важно, приводимый в движение толстой веревкой, с которой играючи справлялся худенький мужичок, завернутый в плотный белый саван. Росту он был невеликого, и до того тонкий, что казалось, вот-вот его подхватит и намотает на ворот, к которому подвешен колокол, словно лоскут марли. Однако Лихо не сомневался, что впечатление это обманчиво.

Колокольный Ман[38], как бы он ни выглядел, обладает недюжинной силой.

– Всяк дышащий хвалит Господа, – вежливо поприветствовал Лихо.

Ман обернулся, перекинув с плеча на спину длинный конец своего красного колпака. Лицо у него оказалось худое, изможденное – как и положено существу манкому, призрачному, – а глаза голубые до полной прозрачности. Лихо окинул взглядом всю невеликую фигуру Колокольного мужичка, без особого удивления обнаружив на ногах у него востроносые «басурманские» туфли.

Колокольный Ман известен своей обидчивостью, весьма дурной натурой и мстительностью. А также – силой и скоростью. Такой без труда раскроит головы и дюжине неосторожных молодцев, что уж говорить о нескольких девчонках.

– Чего надось? – грубо спросил мертвец, игнорируя ритуальную форму приветствия. Рука его продолжала дергать за веревку, раскачивая колокол.

Будь Лихо человеком, и уже оглох бы от звона.

– У Синода есть к вам вопросы. По поводу убийства в слободе, здесь неподалеку.

Колокольный Ман бросил короткий взгляд в окошко, как раз туда, где стоял дом Семеновых – отсюда видно было его крышу и печную трубу, – и ухмыльнулся, демонстрируя острые клыки:

– И чегось за вопросы, синодский?

Перед Лихо он страха не испытывал. Такое нечасто встречалось. Попадались Лихо Соседи наглые, но все они в той или иной степени испытывали трепет перед Государем и его начинанием. Именно решение Петра Алексеевича позволило им жить привольно, мирно, ничего не боясь. Те же, кто не смог ужиться с людьми, в конце концов удалились в далекие необжитые земли, довольствуясь малой пищей и покоем. Редко кто себя вел с членом Синода подобным образом.

– Не наведывалась ли к вам на колокольню, любезный Ман, девица Семенова? Она, я слышал, жизнью Соседской интересовалась.

Колокольный Ман сплюнул через губу.

– Может, и навыдовалась, да нам то не ведомо. Людишки-то все больше днем здесь снують, а мы – ночкою, ночкою.

– А ночкою, стало быть, не наведывалась? – хмуро уточнил Лихо.

Ман пожал плечами.

Лгал. Лихо такое завсегда хорошо чувствовал: когда ему лгут, и тем более такие вот, как колокольный призрак. Мужик он был простой, норова известного, и подобные ему частенько попадали с людьми в былые времена в неприятности. Лихо опустил взгляд и еще раз взглянул на остроносые восточные туфли. Кем был мужик при жизни, сказать было сложно, но он явно сохранил некоторые прежние пристрастия: и к восточной обувке, и к богатым перстням; руки его украшали сразу четыре старинные печатки.

– Девицы к вам не приходили и ничего у вас не брали, – безразличным тоном повторил Лихо.

Старая была забава, старая и глупая. И ведь могли эти дурочки о ней прослышать! Много до сих пор по стране ходило историй о том, как поднялся кто-то ночью на колокольню и сорвал с головы Колокольного Мана красный или белый его колпак. Увы, истории эти никто не рассказывал до конца. Потому что они очень скверно заканчивались.

– Я арестовываю вас и провожу в полицейское управление для последующего допроса. – Лихо протянул руку, и на ладонь ему легли серебристые лунные вервии. – Если за вами вины нет, отпущу немедленно.

Ман посмотрел на путы и ухмыльнулся:

– Что, даже мечом своим не будешь размахивать, гнида ты продажная?

Лихо называли по-всякому, особенно в первые годы. Тогда хватало и Соседей буйных, не желающих жить по-новому, и людей особенно пугливых и страх свой прикрывающих яростью. Но, кажется, гнидою его еще ни разу не обзывали. Было в новинку и, следует признать, несколько обидно.

А потом, выбросив длинную колокольную веревку в окошко, Ман соскользнул по ней и скрылся в ночной темноте. Помянув недобрым словом царя Соломона, за неимением иных ругательств (не чертей же члену Синода хулить!), Лихо бросился в погоню.

* * *

Сызнова снился Олимпиаде очень странный сон, и чуднее всего было то, что она прекрасно все понимала. И что сон это, и причудливость его, почти ненормальность. Видела слободу, дремлющую под яркой луною. Вереницу домов, поскрипывающих во сне. И тот самый дом, что появлялся и исчезал, когда ему вздумается, тоже был здесь, но не стоял, как ему положено, а медленно двигался по улице, словно поставленный на колеса. Он прокатил мимо дома Семеновых, потом дальше, еще дальше к окраине города, а затем через поля – к лесу. Олимпиада шла следом, босая, и ночная дорога холодила ее стопы. Света в ее ладонях едва хватало, чтобы не оступиться, и то и дело попадали под ноги то мелкие камни, то шишки, но боли она почти не чувствовала.

До поры.

А потом как тысяча иголок вонзилась ей под кожу. И, вскрикнув, Олимпиада проснулась.

– Барс!

Кот перепрыгнул с ее ног на подушку, потоптался там и улегся, деловито вылизывая лапу. Олимпиада отодвинулась, глядя на кота с укоризной. Впрочем, взгляды такие на котов отродясь не действовали.

Закончив вылизывать левую лапу, Барс перешел к правой, между делом бросив небрежно:

– Нашел я вашу пропащую девицу.

– Что?

Олимпиада нащупала на столике коробок спичек, подожгла лампу и, подняв ее повыше, оглядела кота. Был он весь в тонкой серой паутине, которая почти терялась на фоне серой же его шерсти и только слегка поблескивала. По-хорошему, следовало сейчас согнать его с кровати, а то и попросту спихнуть, да рука не поднималась. Больно кот был собой важен. Покончив с умыванием и смахнув паутину, он сел, глядя на Олимпиаду зелеными глазами.

– Нашел пропавшую девицу Семенову, которую полагают бежавшей либо убитой.

– Где?!

Лизнув левую лапу, Барс пару раз тронул усы, словно пытался придать себе еще больше важности.

– В старой бане, за которой следить поставлен.

– В ста… у Обдерихи?!

Кот кивнул.

Отставив лампу, Олимпиада спустила ноги на холодный пол, попыталась отыскать тапочки и, не найдя их, попросту бросилась к двери босяком.

– Где Лихо?

Потянувшись изящно, кот спрыгнул и последовал за ней.

– Нет его, голубушка. На расследование ушел.

Помешкав немного, Олимпиада распахнула дверцы шкафа, вытащила первое попавшееся платье и начала одеваться.

– Жива девица Семенова?

– Что с ней будет-то? – Кот фыркнул. – Жива, пьет квасок, пирожки с жабятинкой кушает да нахваливает.

– Беги к Мишке… – Олимпиада, натягивающая чулок, замерла. – Нет, Мишка только разозлит Обдериху. Сама пойду.

– Посреди ночи? – Кот покачал головой.

– Ничего со мной не случится, – отмахнулась Олимпиада, впрочем, ни малейшей не испытывая в том уверенности. – Я ведьма, хоть и бывшая, так что мы с ней обе, почитай, Соседки. Но надо бы все же эту Обдериху чем-то задобрить… Что ей отнести в подарочек, а, Барс?

Кот, элегантно извернувшись, лизнул кончик своего хвоста. Потянулся всем своим телом. Сел, постукивая лапкой по полу в жесте удивительно человеческом.

– Хм-м-м-муррр. Шаль ей подари. Какой бабе будет шаль-то не по нраву?

Олимпиада усомнилась про себя, что Обдериха – здоровенная нагая баба, обитающая спокон веку в бане – нуждается в шали, но все же вытащила из ящика за неимением лучшего варианта изумрудно-зеленый павловопосадский платок. Подарил его ей когда-то Штерн, соблюдая какие-то свои ведьмачьи формальности, подарил без малейших чувств, без желания сделать приятное, и потому Олимпиада платок этот ни разу не надевала, несмотря на красивый его цвет и узор. Но вот и он сгодился. Аккуратно свернув его и убрав в небольшую холщовую сумку, Олимпиада поспешила вниз.

Ночные улицы погружены были в безмятежную тишину, лишь изредка нарушаемую шелестом листвы и треском ветвей в палисадниках. Самого разного рода ночные обитатели, конечно, не спали, но по большей части заняты были обычными делами, бытовыми, совсем как люди. Озорничали Соседи в Загорске редко, да и вообще пришло вдруг Олимпиаде на ум: город всегда был тихим местом, в котором не происходило ничего существенного и уж тем более – ужасного. И вдруг различные происшествия посыпались, как из прохудившегося мешка! Штерн ли держал своею черной волей разного рода разбойную нечисть и дурных людей в узде? Или тому была иная причина? Или же Олимпиада все это придумала, сочинила на пустом месте.

– Сюда, сюда, голубушка, – промурлыкал Барс, сворачивая к небольшому тихому дому, окруженному полуразобранным забором. Дыры были такие, что протиснуться мог не только крупный кот, но и Олимпиада. – Тут срезать можно и – напрямки, напрямки.

Дорога «напрямки» была, конечно, удобна для кота, Олимпиаде же пришлось продираться через густой кустарник, через проломы в заборах, где доски щерились острыми зубами в раззявленной пасти. Не один раз хотела она свернуть обратно на улицу, но дорога словно сама вела ее. Наконец город остался позади, и перед Олимпиадою раскинулось широкое поле, усыпанное росой, серебрящейся в лунном свете. Откуда-то доносилась протяжная хороводная песня мавок; в разнотравье шелестело что-то. Сова ухала. Лунный свет, которого еще совсем недавно и в помине не было, заливал все вокруг, превращая пейзаж в картину художника Куинджи, и полуразваленная баня впереди оборачивалась весьма живописной мазанкой. В окошках горел свет, желтый, с красноватым отливом, очень теплый, а из трубы вырывались облачка светлого дыма.

Подойдя, Олимпиада сделала глубокий вдох и постучала.

– Кого принесла еще нелегкая? – раздалось из-за двери зычным басом, и Олимпиаде представилась сразу же Обдериха, огромная, нагая, заросшая волосами. С такой и ведьме не сладить, чего уж говорить о ней, растерявшей и силы, и уверенность в себе.

– Эм… – Олимпиада выбирала, как ей следует представиться: как дочь Акилины Залесской, известной в округе ведьмы, или как работница полицейского управления, но сказать она так ничего и не успела.

Дверь открылась, и на пороге воздвиглась огромная темная фигура, вся косматая, полная особенной силы, которую Соседи обретают после заката. Глаза светились. Взгляд их смерил Олимпиаду от макушки до пяток, и та дрожащими руками протянула Обдерихе шаль.

– Вот… это вам… подарок.

Хозяйка бани снова оглядела ее с головы до ног, после чего кивнула с усмешкою:

– Ну, заходи, матушка.

* * *

Колокольный Ман, подобно всем покойникам с наступлением ночи, отличался особой проворностью. Для него не было преград, не было забора слишком высокого или же кустарника слишком густого и непролазного. Не будь дома построены на совесть, еще в те времена, когда Соседей справедливо опасались, и его ни одна стена не остановила бы. А так ему приходилось изредка притормаживать, огибая строения. Лихо бежал следом, с трудом сдерживаясь. Внутри него все клокотало, и трава жухла под ногами.

Вервии поблескивали у него в руках.

Вот Ман свернул на широкую слободскую улицу, и дорогу ему бесстрашно преградил городовой, привлеченный шумом погони.

– Прочь! – крикнул Лихо, пытаясь жестами прогнать человека с дороги.

Увы, опоздал. Ман схватил городового поперек тела, поднял без малейшего труда и швырнул через забор в палисадник. Послышался треск. Замешкавшись на мгновение, Лихо вытащил из кармана свисток, припасенный как раз для такого случая, и пронзительный тревожный звук перебудил, должно быть, все окрестности. Сбоку подбежали еще несколько мелких полицейских чинов, державших сейчас слободу под наблюдением.

– Врача найти, – коротко приказал Лихо. – Жителей из домов не выпускать. Беглеца не преследовать, опасно.

Сам он продолжил погоню, следуя за Колокольным Маном в самый центр Загорска. Была надежда, что мертвец свернет и направится к городской окраине, но она не оправдалась. Ман точно так же понимал, что в поле или в лесу, вдали от города и от своей колокольни, он растеряет изрядную часть силы, и там синодскому чиновнику легче будет с ним сладить. Поэтому он упрямо бежал вперед, к центру города, туда, где высилась на главной площади самая большая из здешних колоколен. С такой и Лихо бы прыгать поостерегся.

Держался Ман по-прежнему удивительно нагло, и это было довольно странно. Ему подобные отличались немалым бесстрашием, частенько оспаривали власть Синода, дарованную Государем, однако же в первую очередь это относилось к тем покойникам, что жили вдали от обеих столиц, да и в целом от больших городов. Где-нибудь в Сибири, за Уралом или же на Крайнем Севере вполне можно было на таких наткнуться, впрочем, и люди там жили сурового нрава, не дающие наглеющей нечисти спуска. Но здесь, в нескольких часах езды от Москвы, подобное поведение Мана смотрелось очень странно.

Впрочем, сейчас не время было думать о различных странностях.

Ман петлял по городским улицам, ему Загорск был, очевидно, хорошо известен. Лихо же, обычно не жаловавшийся на такое, начал помаленьку путаться, то и дело теряя мертвеца из виду. Вервии тем временем истончались и таяли, им был отпущен не слишком большой срок. Нехотя отбросив их в сторону, Лихо обнажил меч.

К чистому, яростному, первозданному огню он старался прибегать только в самых крайних случаях, когда требовалось покарать Соседа по-настоящему дурного, в остальном же полагаясь на меры меньшие, куда более гуманные. Но Колокольный Ман, увы, представлял слишком большую опасность из-за своей физической силы и злобности.

Мертвеца Лихо нагнал у колокольни. Двери ее были заперты и, судя по всему, то ли освящены, то ли заговорены. Во всяком случае, Ману не хватало силы, чтобы открыть их либо же просочиться сквозь окованное металлом дерево, хотя он несколько раз и попытался это сделать.

Лихо подошел ближе, и отблески огня заиграли на запыленном погоней саване.

– Сдавайся. Не наделаешь глупостей, обойдешься каторгой.

Ман не ответил. Он стоял неподвижно, не выражая ни страха, ни желания сдаться, а затем попросту бросился на Лихо, и тому ничего не оставалось, кроме как взмахнуть мечом. Росчерк огня разрубил тощее, в саван завернутое тело пополам. Где-то в отдалении, словно только и ждал того момента, прокричал петух. То, что осталось от мертвеца, осело на мостовую седой пылью. Лихо растер лоб, разгоняя приближающуюся головную боль, и снова достал свисток, чтобы вызвать городовых.

Впереди ему предстояло писать отчет в Синод, что всегда было весьма утомительно, и составлять рапорт на имя городского судьи и городского головы, дабы уведомить их, что преступник обнаружен и наказан. Увы, предъявить его суду не представлялось возможным, а это порой порождало ненужные недоразумения.

Боль переместилась на виски, убегая от холодных пальцев Лихо. Сейчас бы чаю с травами, как готовит его Олимпиада, и вздремнуть, позабыв на несколько часов обо всех заботах. Лихо тряхнул головой. Его ждало управление и работа, не до чаю было.

– Соберите это в ящик, – распорядился он, указав подбежавшим городовым на пепел и прах, – и доставьте в мой кабинет. Усиленный патруль в слободе пока, пожалуй, лучше не снимать.

* * *

Выглядела баня причудливо. Старая, топившаяся когда-то еще по-черному и сейчас совершенно заброшенная, она в то же время полна была вещей новых и совсем тут неуместных. На стенах были картинки из журналов и репродукции, а также несколько фотокарточек, кажется, совершенно случайных. Под потолком покачивались две керосиновые лампы, а на новеньком примусе попыхивал, закипая, чайник. Чаем и пахло, еще сухим, и к нему примешивался очень «банный» запах распаренного березового веника и еловых шишек.

– Чайку, матушка? – предложила Обдериха, огромная, косматая и страшная, как ей и положено. – С пирожками-то.

Она успела уже развернуть и примерить подарок и теперь весьма кокетливо кутала свои широченные плечи в павловопосадскую шаль. И сказать бы, что дико это смотрелось и странно, да нет – нормально вполне. Как на нее ткали да набивали.

– Не откажусь, – вежливо ответила Олимпиада. – А пирожки все же с чем? С жабятинкой али с мышатинкой?

Обдериха хихикнула баском:

– Ну зачем так сразу? С земляникой и с повидлом яблочным. Мы тут, чай, не дикие, можем и вареньицем из города затариться.

Олимпиада села к покосившемуся столу, и табуретка под нею жалобно скрипнула, но выдержала. Обдериха вытащила откуда-то разномастные чашки, пузатый чайник кузнецовский, расписанный розанами, и половину сахарной головы. Олимпиада, следя лениво за тем, как банная хозяйка отмеряет чай своими огромными ручищами, прислушивалась. Над банею, там, где устроен был небольшой чердак под двускатной крышей, что-то шуршало.

– Барышня Семенова, спустились бы, – позвала Олимпиада, принимая у Обдерихи чашку.

Та звякнула о блюдце с небольшой угрозой. Сверху послышался шум такой, будто кто-то пытался бежать, да только прыгать было высоковато, да и сколько могла помнить Олимпиада, если и были под крышей окошки, то совсем крошечные, что называется – слуховые.

– С чем пожаловали? – мрачно спросила Обдериха.

Олимпиада бесстрашно пригубила чай, вполне сносный на вкус, и улыбнулась.

– С миром, соседушка. Пусть гостья ваша снизойдет до нас. Мы тут люди служилые и зла не желаем.

– Вы, может, и не желаете, – пробасила Обдериха, – да только чуть у вас власти.

– Что? – сощурилась Олимпиада. – Даже у Синода?

Банная хозяйка фыркнула.

– Кабы Синод про что знал.

– Так расскажите.

Обдериха покачала головой:

– Та кабы и мне это знать. Слезай, окаянная. Не спрятать тебя больше!

Сверху послышался шорох, в потолке открылось небольшое оконце, и в него протиснулась тощая девица лет шестнадцати, вся в саже и паутине. Судя по тряпью, в которое она была замотана поверх модной кружевной сорочки, одежду ей одолжила из своих разномастных запасов хозяйка.

Девица Семенова подошла ближе, вытирая нос, и с вызовом, подбородок вскинув, посмотрела на Олимпиаду.

Та совсем успокоилась. Обдериха зла не выказывала, а девчонку неразумную бояться резона и вовсе не было. Устроившись поудобнее, Олимпиада бесстрашно цапнула пирожок и надкусила его, вытирая с губ земляничное варенье. Надо же, и правда – ягодные.

– Ну, барышня, рассказывай, что у вас стряслось и что вы натворили?

Еще мгновение девушка смотрела на Олимпиаду с вызовом, а потом вдруг словно сломалось внутри у нее что-то, и она разрыдалась, уткнувшись лицом в стол. Обдериха неловко погладила ее по растрепанной голове и пробормотала:

– Ну полно, малая, полно.

– Ну вы тогда рассказывайте, – вздохнула Олимпиада.

Со Светланой Семеновой Обдериха познакомилась почти год тому назад. Девушка была любознательной и незлобивой, к Соседям относилась уважительно и разве что задавала очень много вопросов. Обдериха не возражала. С тех пор как баню ее позабросили, ей стало скучно без компании, ночных посиделок, желающих погадать девиц и путников. А вот подружки Семеновой банной хозяйке совсем не нравились, особенно Снежана Посмиль.

– Злая да глупая, – отмахнулась Обдериха. – Ума ни на грош, а гонору на пятак с полтиною! Из-за нее все и случилось.

Девица Семенова согласно всхлипнула.

– Что случилось? – вздохнула Олимпиада. – Говорите уже по существу!

Про гадание на колокольном звоне неугомонные девицы узнали из какого-то бестолкового листка. Сама Олимпиада, хоть и была потомственной ведьмой, о таком слышала впервые и резонно предположила, что автор листка сам это гадание и выдумал. Решил, должно быть, позабавиться, зло подшутив над доверчивыми дурочками, только и ищущими нового способа взглянуть на «суженого-ряженого».

Согласно листку этому дурному, в полночь нужно было подняться на колокольню, непременно до третьего удара колокола, и задать сидящему там четыре вопроса, а затем броситься наутек. Лично Олимпиада согласилась только с последним пунктом: ежели ты кого в полночь на колокольне встретишь, лучше сразу же бежать. Либо из вежливости, чтобы не мешать ночной службе Родителей, либо же… приличные черти да Соседи, они и днем показываются. Те же, кто продолжает скрываться в ночи, почти наверняка замыслили что-то дурное.

Девицам, чтобы до этого дойти, ума не хватило.

– Мы поднялись, – сквозь всхлипы смогла наконец сказать Светлана Семенова, – а он там страшный, весь в белом. В саване. И отвечать нам не стал. И тогда Снежка… Снежка…

Конец фразы потонул в рыданиях, и потому Олимпиада снова обернулась к Обдерихе.

– Колпак они с головы у Мана сорвали, – вздохнула банная хозяйка, – за что и поплатились страшно.

На это Олимпиада и не нашла что ответить.

* * *

Час был не то поздний, не то уже ранний – до рассвета оставалось совсем немного времени, – но полицейское управление напоминало растревоженный улей. Всем известно уже было, что Лихо отыскал и покарал убийцу девушек из слободы, и новость эта продолжала распространяться со скоростью лесного пожара, обретая по дороге все новые и новые фантастические откровенно подробности. Тут оставалось только досадливо морщиться, потому что повлиять на это Лихо никак не мог.

– Правда поймали, Нестор Нимович? – Мишка, вытащенный, очевидно, из постели, сладко зевнул, позабыв прикрыть рот рукой.

– Надо было бы поймать, – покачал головой Лихо, – да только…

Он махнул рукой, одновременно и от разговоров отмахиваясь, и от накопившегося раздражения. Надо бы, да если бы, да кабы. Чего теперь толку от этих «бы?». Лихо толкнул дверь в кабинет и послал городового за кофием. Пить его он не слишком любил, но после ночного переполоха никакой чай с сонливостью не справится.

Кофе – целый кофейник, крепкого, черного – отыскался быстро, и его запах придал Лихо сил закончить отчет для судьи, для городского головы и заодно – самый, с его точки зрения, важный – для Синода. В Петербург он сразу же отослал телеграмму, пообещав отправить отчет позднее с нарочным, подписал еще несколько бумаг, опечатал подготовленную урну с прахом Колокольного мертвеца и откинулся на спинку кресла, жалобно притом скрипнувшего. Закрыв глаза, попытался пальцами разогнать скопившуюся возле лба боль.

Дверь распахнулась. Сквозняк пронесся по комнате, принеся странные запахи старого дома, гнилого дерева и березового веника. Нехотя открыв глаза, Лихо вознагражден был престранной картиной: в кабинет сперва шагнула Олимпиада, а за нею – огромная косматая фигура, несущая на плече пестрый тючок. Михайло Потапович при виде этой фигуры едва под стол не нырнул, но все же усидел на месте и только сделал вид, что страшно занят содержимым лежавшей перед ним папки.

– Утро доброе, – пробасила фигура, в которой Лихо узнал наконец давешнюю Обдериху, и сбросила свою пеструю ношу на кресло.

Тючок зашевелился и издал слабый писк.

– Это?..

– Светлана Семенова, – кивнула Олимпиада.

– Живая и здоровая? – уточнил Лихо.

– Живая, и здоровая, и вусмерть перепуганная, – снова кивнула Олимпиада и повернулась к Обдерихе. – Спасибо тебе огромное, матушка. Может, чайку?

Обдериха на секунду задумалась, стрельнула глазами в сторону Мишки – он содрогнулся и все же под стол залез, предварительно уронив туда ловким манером автоматическое перо, – после чего кивнула. Олимпиада улыбнулась и убежала заваривать чай. Лихо посидел немного, разглядывая всю эту странную мизансцену, после чего велел рассказывать, как дело было.

Рассказ вышел недолгий и в целом ничего нового Лихо не дал. Он и сам уже обо всем догадался и нуждался только в некоторых деталях. Его занимало разве что, как Светлане Семеновой удалось сбежать от Колокольного Мана, и это оказалось достаточно просто. Начитавшись историй – хоть тут от ее странного увлечения была польза, – девушка схватила большой горшок и надела его на голову. Ман на секунду растерялся, когда вместе черепа расколотил чугунок, и, воспользовавшись его секундной заминкой, девица выскочила из дома, бросилась наутек и побежала к единственной, кто, как она знала, может защитить ее – Обдерихе, Соседке физически сильной и с характером.

Теперь убийца, как он теперь твердо знал, был наказан, а юная Семенова сполна поплатилась за собственную глупость. Следовало бы ее выпороть хорошенько, чтобы впредь думала, прежде чем что-либо сделать, но… Лихо послал за ее родителями, которым и передал все еще трясущуюся и шмыгающую носом девчонку. Затем Лихо повернулся к Обдерихе, которая с самым степенным видом чаевничала, ведя с Олимпиадой какую-то бестолковую «светскую» беседу.

– Почему вы не сказали мне, что девица Семенова у вас?

Обдериха тихонько хохотнула.

– Если бы я знал заранее, о чем речь, то и Мана бы смог взять живым.

– Ой ли? – Обдериха сощурилась. – Скажу я тебе, касатик, не всякое дело даже Синоду по зубам.

– О чем вы? – нахмурился Лихо. – Знаете что-то?

Банная хозяйка пожала плечами.

– Да так… ветер, как говорится, носит. Соседушки по лесам да долам расшалились, заметили? Нет ли у них за плечами доброго дружка, что им все позволяет?

– И что, есть?

– А почем знать? – Обдериха развела руками. – Ко мне не приходил никто. Может, прежде Штерна боялись, он был мужик крутой? А может, наоборот, приехал кто? Да только… Эх.

Махнув рукой, она, не прощаясь, вышла.

– Ну что это за манера – говорить загадками? – досадливо поморщилась Олимпиада.

– В Москву съездить надо, – решил Лихо. – К Шуликуну. Вопросы позадавать. А сегодня… сегодня берем выходной. Голову проветрить надо. Михайло Потапович, есть тут на реке хорошее место для рыбалки?

Конец второй части.