– Прислушайся, – рассмеялся Алек, – разве ты не слышишь? Попробуй сконцентрироваться, попытайся увидеть.

– Слышать что? Кого? – спросила Пам. – Увидеть что? Я тебя не понимаю.

– Твоего брата, Джимбо. Он тоскует по тебе. И старпома на корабле «Карина». Оба зовут тебя, Памьелина. Оба оберегают тебя. Разве ты не чувствуешь их? Не видишь себя? Не видишь себя в своей постели? Или, точнее, в моей. Спокойно спящей. За тобой присматривают, потому что о тебе заботятся и хотят, чтобы ты поскорее вернулась. Твоя подруга Винни, маленькая огневица, так выросла, но все еще ходит за тобой по пятам. Она тоже тебя защищает.

– Нет… я ничего не вижу. Ничего не чувствую. Я даже не знаю, где я.

– Что ж, полагаю, это нормально. Ты провела мало времени в этом мире, в мире неприкаянных душ. Мне тоже было проще видеть далекие воспоминания. Облекать в форму недавний опыт сложнее, память своенравна, а уж видеть то, что происходит в другом мире, и вовсе… Не хочу тебя обманывать. Давай вернемся назад.

– Назад? – удивилась девушка.

– Да, назад. Ты, кажется, чувствовала себя комфортно в Тантервилле, в детстве. Ты управляла теми воспоминаниями, пусть они и не были приятными. Я предлагаю тебе показать мне еще.

– Нет, нет, что ты. Я устала умом и духом, – сказала Пам. – Покажи ты что-нибудь.

– Я уже показал тебе утесы, начало поселения.

– Тогда иди дальше, – предложила Пам. – Я показала тебе свои собственные истоки. Покажи мне свои, уверена, история твоего детства окажется весьма занимательной.

– История моего детства мрачна. Недостойна.

– Хуже, чем моя?

– Гораздо. Нет ничего опаснее богатого урода.

– Что ж, – сказала Пам, – тьма меня не пугает.

Ложь.

– Недостойное – тоже.

Правда.

– А уж богатые уроды – и подавно.

Алек сомневался в собственных воспоминаниях, потому что хотел их забыть. В некотором смысле ему было стыдно. Он не хотел делиться ими, и уж тем более с ней, потому что она была ему дорога, и он хотел однажды заслужить хотя бы крупицу ее расположения.

– В другой раз, – решил призрак.

– Сейчас, – приказала Пам.

– Нет.

– Да.

– Нет, – повторил он.

Но фавне не по нраву пришлись такие отказы. Она хотела знать, и, к счастью, у нее оставалось мало времени, чтобы удовлетворить свое любопытство. Если помощь ее друзей и целительные зелья пирата сработают правильно, она не замедлит вернуться в мир живых.

«Визуализация – ключ к желанию», – говорила ей ведьма Винни как-то утром на старом сеновале. «Невозможно разгадать значение карт, просто перевернув их и разглядывая иллюстрации, сколь бы изящными и детальными они ни были. Ты должна почувствовать свой вопрос, пережить его и проявить мотивацию получить ответы. Сосредоточься на своей цели, на своем вопросе, переживи все это, почувствуй нутром. Порой самые простые истины труднее всего найти, ибо они лучше всего скрыты. Почему, дитя? А откуда мне знать! Потому что люди сложны, люди так сложны, что мне скучно, очень скучно! Потому я и лишила себя глаз, чтобы не видеть никого, чтобы видеть вовне. Но не будем отвлекаться».

«Теория важна, но практика и чувство – куда важнее. Иди по пути древней магии с уважением и осторожностью, но, если сердце говорит тебе, что ты должна знать, должна познать больше, дабы расширить свой кругозор, свое сострадание, – делай что надо до тех пор, пока никому не причиняешь вреда».

Фавна устремила свои зеленые глаза в черные глаза призрака.

– Я не причиню тебе боли, – заверила она.

– Что? – изумился Алек.

– Я лишь хочу расширить свой кругозор, – сказала она. – Иначе я не смогу познать твои простейшие истины, те, что ты так старательно скрываешь.

– Памьелина, – предостерег он.

– Не сопротивляйся, Алек. Дай мне увидеть. Я так хочу.

Все возникло очень быстро, размытые видения среди черных туч, одни просвечивающие, другие – нет.

– Остановись, – прохрипел Алек. – Остановись!

Переживания превратились в яростный водоворот воспоминаний, что поглотил их обоих.

Они вновь оказались в элегантном здании с величественными стенами из резного камня и высокими потолками, забитом стеллажами, канделябрами, книгами в толстых переплетах, бархатными шторами, алыми коврами, партами из темного дерева, колоннами из слоновой кости и золота, зелеными двориками и юными учениками, одетыми в дубленую кожу и украшения из драгоценных камней и благородных металлов.

– Кто это? – спросила Пам.

– Убирайся отсюда. Как ты это сделала? Прочь из моей головы.

– Ты проник в мою, ни о чем не спросив, не побеспокоившись о моих чувствах. По крайней мере, я не пытаюсь тебя запугать. Я задала тебе простой вопрос: кто это?

– А я дал тебе совершенно ясный ответ: убирайся отсюда.

Но Пам не вняла доводам разума в этом мире грез. В конце концов, он поступил с ней точно так же.

– Кто это, Алек Трелони-Кассел?

– Мои однокашники из академии, – сдался призрак, нервно наблюдая за образом юноши, которым он когда-то был.

– Почему они бегут к тебе с яростными гримасами?

– Потому что так люди и поступают, когда что-то не вписывается в их картину мира, – ответил Алек. – Они ненавидели мои вкусы, мой стиль в одежде, мое восхищение искусством, даже мою походку или то, как я дышал. Я никогда этого не понимал и не пойму. Они питали ко мне безмерную ненависть.

– Но эта девушка, что рядом с тобой, целует тебя. И ты целуешь ее, желаешь ее. Вы желаете друг друга.

– Это был фарс, – ответил он. – Для них, в академии, все было игрой. Так они развлекались. Роль этой девушки – притупить мои чувства, разубедить меня. Изгнать меня из их общества, сделать меня легкой мишенью.

Пам все слишком быстро поняла и попыталась запереть ярость внутри.

– Они еще и насмехались над смертью моей матери, – пробормотал Алек.

– Твоей матери? – спросила Пам, сбитая с толку. Это была новая информация. – Что случилось с…?

На них навалились обезумевшие тела.

Душа фавны увидела, как группа безжалостных юнцов царапает обнаженную кожу худого, одинокого и растерянного юноши с черными волосами и глазами, заблудившегося на жизненном пути, потерявшегося в экстравагантном дворце, полном богатств, но пустом. Они срывали с него одежду, кусали его за шею, запускали руки под рубашку, в обувь, в штаны.

– Памьелина, прошу… – забормотал Алек, глядя на себя. – Мне жаль, что я заставил тебя увидеть той ночью в таверне те ужасы, ты не заслуживала таких страданий; я напугал тебя, я сожалею, но, прошу, мне нужно уйти отсюда. Я не могу пережить это снова. Право, не могу, я предпочитаю вечную смерть.

Пам опомнилась.

– Мы уходим отсюда, – сказала она.

– Куда? – спросил он.

– К твоей матери, – предложила Пам. – Вернемся в те времена, когда ты был богатым мальчиком, в твои счастливые времена. Уверена, твоя мама очень вдохновляла тебя. Чем она занималась?

– Многим. Она была немного ведьмой, – сказал он. – Как ты.

– Думай о ней.

– Уже думаю.

Их охватили хаотичные, дикие вихри, исказившие восприятие времени, отчего то, что на деле было минутами, показалось часами. Они очнулись на бескрайнем лугу.

– Где мы? – спросила Пам.

– Мы все в том же мире, – ответил Алек.

– Вон там – большой, очень красивый дом, – сказала фавна. – Это твой? Похож на дворец из сказки. Ты видишь его?

Алек не ответил, он замер, всматриваясь туда.

– Что ж, да, это твой, – поняла Пам.

– Я давно уже не был здесь, – пробормотал он. – Думал, забыл.

Она призвала копытца и, движимая любопытством, пустилась скакать по направлению к особняку.

– Подожди меня! – крикнул Алек.

Десятки элегантных пар заполнили танцевальный зал, все были одеты в изысканные наряды.

Пам оказалась в скромном, неприметном уголке, одетая в голубоватый наряд из тонких шелков и прозрачных тканей, блестящих и воздушных, который подчеркивал ее естественные изгибы и оттенял розоватые тона прядей, обрамлявших ее лицо. Волосы были убраны, украшены мелкими жемчужинами и сверкающими кристаллами. Оленьи ноги она спрятала, в эту таинственную ночь она предпочла передвигаться на человеческих ногах, обутых по волшебству в пару изящных туфель на низком каблуке из материала, похожего на перламутр.

Призрак, что когда-то мучил ее, появился вскоре после нее, одетый в сдержанный, благородный костюм, с черными волосами, аккуратно уложенными по бокам и волнистыми на макушке, и с темным платочком в нагрудном кармане. Тяжелые золотые часы со стрелками из серебра и алмазными наконечниками обвивали его запястье; на пальцах тоже были кольца разных размеров, и Пам не могла не подумать, как легко было бы сбыть эти вещицы в городе.

– Почему я так одета? – спросила девушка, окидывая взглядом свой наряд, который, надо сказать, ей весьма понравился.

Они оба подняли головы и увидели свое отражение в большом продолговатом зеркале, украшенном кувшинками, лепестками сирени и фигурами из полированного мрамора. Они одновременно посмотрели друг на друга, не зная, что сказать. Пам почудилось, что щеки ее пылают, хотя, учитывая место, где она находилась, она знала, что это маловероятно, если не невозможно.

– Полагаю, я представил тебя такой. Твои собственные идеи тоже, наверное, повлияли. Тебе нравится? – Юноша нарушил молчание.

Она лишь молча разглядывала наряд: бретельки, открывавшие плечи и завязывавшиеся нежными шнурками на рукавах, вырезы на спине, крошечные каменья, охватывавшие ее талию…

– А мне – да, – добавил Алек. – Ты поистине прекрасна.

Вновь Пам почувствовала странный румянец на щеках.

– Спасибо, – поспешила ответить она. Подумала, не сказать ли ему что-нибудь любезное в ответ, просто из вежливости. Хотя мыслей было много, она предпочла промолчать.

– Повсюду цветы, – снова нарушил тишину Алек. – Ясно, мы попали на один из приемов моей матери.

– Которая – она? – спросила Пам, вытягивая шею, чтобы разглядеть кого-нибудь в толпе.

– Наверное, принимает гостей, – предположил он. – Она всегда была превосходной хозяйкой.

– А твой отец? – спросила она.

– В каком-нибудь борделе, – предположил он. – Воспользовался суматохой, чтобы улизнуть.

– Ой, – скривилась Пам. – Эм… Мне жаль.

– Он-то не скучал, – рассмеялся Алек.

– Нет, – сказала она. – Мне жаль вас. Сомневаюсь, что было приятно знать, что…

– Нам всегда было лучше без него, – перебил он.

Из толпы появилась стройная женщина с кожей цвета снега и длинной смоляной гривой, невероятно высокая, в черном бархатном платье с V-образным вырезом и разрезом сбоку. Рядом с ней, держа ее за руку, шел мальчик с похожей осанкой, приветствуя гостей и подражая движениям дамы.

Они выглядели как два персонажа, сошедшие со страниц мрачной легенды, обитатели меланхоличного готического замка на самой высокой горе в забытом краю, где всегда царит ночь. «Будь у них клыки и кровь в уголках рта, они были бы вампирами», – подумала Пам.

Но в обращении с гостями не было ничего мрачного; их добрые, нежные и благодарные жесты показывали искреннюю и глубокую привязанность к матери и мальчику.

Пам была загипнотизирована красотой обоих.

– Почему вас так любят? – спросила она.

– Маму очень уважали в народе, – ответил призрак. – Она посвятила жизнь помощи другим.

– Она была целительницей?

– Да, иногда. В другое время – учительницей, огородницей, посредницей или даже портнихой: она сшила десятки свадебных платьев, все на заказ, и сотни мягких рукавичек, чтобы новорожденные не царапали себе лица. У нее также были карты, люди часто приходили задавать вопросы, и она жгла благовония с целями, которые я так и не понял до конца. Как и ты.

– Ого, – изумилась фавна, разглядывая колонны и высокие крыши особняка. – Интересно, как она приобрела такое богатство, занимаясь столь альтруистичной деятельностью. Не сходится как-то, честно говоря.

Алек рассмеялся, и, видя это, Пам не смогла сдержать тонкую, робкую улыбку.

– Люди всегда настаивали на том, чтобы заплатить ей за услуги. Кроме того, усадьбу построили мои дедушка и бабушка, родители матери, – сообщил он. – Они были людьми дела, блестящими архитекторами. Но она не захотела принимать эстафету в бизнесе, у нее были другие предпочтения, те, о которых я рассказал. Она продала патенты на все разработки людям, которых считала честными, разумными и стремящимися к улучшениям, и пошла своим путем. Она всегда прекрасно управляла унаследованным состоянием и не проходило ни дня, чтобы она не вспомнила о трудах своих родителей и не выразила им благодарность. Возможно, поэтому я и захотел изучать архитектуру. Когда она умерла и отец взял финансы в свои руки, все изменилось. – Выражение его лица стало горьким.

– Она могла бы жить одна, как королева, – проговорила она вслух. – Зачем она вышла за него замуж?

– Полагаю, когда-то они любили друг друга.

Пам почувствовала насущную необходимость сменить тему.

– Что это там? – указала она. – На столах, на серебряных подносах. Похоже на очень маленькие бутерброды.

– Это называется канапе, – ответил Алек. – Моя мать всегда подавала их на своих вечерах. Идем, я покажу тебе. Они тебе понравятся, уверен, ты сможешь почерпнуть идеи для таверны.

Пам мысленно делала заметки о каждом маленьком творении, которое показывал ей Алек.

Монтадитос из перепелиных яиц, фаршированных икрой осетра, тосты с нежной и воздушной копченой баклажановой икрой, хрустальные фужеры с кремом из тыквы и свежего шалфея, тосты с изюмом и маринованным лососем с прованскими травами, холодный томатный суп с мягким сыром и диким шнитт-луком, подушечки из слоеного теста с козьим сыром и медом, хрустящие овощи в панировке на палочке…

И напитки… Ах, напитки!

Сок из красных ягод с лимоном и мятой, пунш из розового шампанского с медом, лепестками роз и сладкого жасмина, игристое из цвета бузины с замороженной лаймовой цедрой, холодные морсы из черники, глинтвейн с апельсином и корицей, газированные черные чаи с экзотическими ароматами…

– Я чувствую вкус… – прошептала Пам, потрясенная, погруженная в ощущения, пережевывая. – Я чувствую вкус всего!

Позволь она себе отдаться восторгу момента, она разрыдалась бы как ребенок, только что удовлетворивший свое любопытство.

– Отлично, работает, – сказал Алек.

– Что?

– Я пытаюсь вспомнить, что чувствовал, когда пробовал все это впервые. Я очень рад, что ты ощущаешь вкусы, это поможет тебе дать им вторую жизнь в таверне.

– Спасибо! Спасибо, спасибо! – вырвалось у Пам из самого сердца. Ей было совершенно все равно, что все это ненастоящее, и она забыла про стыд. Она была невероятно счастлива, вдохновлена.

Он не мог припомнить, когда в последний раз кто-то говорил ему доброе слово, и он почувствовал себя счастливым.

– Ты понимаешь, насколько блестящей была эта идея твоей мамы?! – воскликнула девушка.

– Просвети меня, пожалуйста, – рассмеялся он.

– Для канапе не нужны тарелки и столовые приборы, экономится уйма времени на уборке, да и ресурсы тоже. Это великолепный вариант для приемов с большим количеством людей, и они такие вкусные! К тому же возможности бесконечны, бесконечны комбинации вкусов, – ликовала она. – Канапе станут таким же успехом, как тыквенный латте, – предрекла она.

– Вполне возможно, Памьелина. Уверен, ты этого добьешься, у тебя талант.

– Вот бы я все запомнила.

– Если что-то забудешь, я напишу тебе на зеркале в будуаре, – пошутил он.

– Да, да, – ответила девушка. – Прекрасно.

Когда луна достигла высшей точки своего великолепия, звуки скрипок и арф понемногу усилились, пока не заполонили стены и не обняли необъятный простор зала.

Десятки пар двинулись на танцевальную площадку и после почтительных и отстраненных реверансов начали танцевать.

Наблюдая за сценой, Пам инстинктивно напряглась.

Всякий раз, оказываясь в подобных ситуациях, она должна была оставаться незамеченной, скрываться, ибо она никогда не была в таких местах званой гостьей. Только таящейся воровкой.

Но сейчас дело обстояло иначе. В конце концов, она все еще была бестелесным существом в воспоминаниях призрака, и никто ее не видел.

Внезапно в ее поле зрения возникла протянутая рука. Подняв взгляд, она встретила два черных глаза.

– Танцуешь?

Вопрос, предложение было очень простым.

– С тобой? – спросила Пам.

Алек направил пальцы в сторону танцпола.

– Или одна, как предпочтешь, – сказал он. – В зале есть люди, но на деле он весь твой. Ты ни с кем не столкнешься.

– А, понятно. Что ж. Я не умею. Танцевать, – уточнила она.

– Ты ловкая, Памьелина. Я видел, как ты прыгаешь, как двигаешься. У тебя природная сноровка. Тебе не составило бы труда выучить несколько базовых па.

– И ты собираешься научить меня им? – поинтересовалась она.

– Если позволишь, я могу попытаться. Моя мама была хорошей учительницей.

Первое прикосновение было странным, эфирным.

Оба были нечеткими фигурами, полупрозрачными телами, порожденными далекими, незнакомыми воспоминаниями.

Но, необъяснимым образом, они смогли почувствовать друг друга. Это было не обычное прикосновение, в соединенных ладонях они не чувствовали тепла, лишь нечто, что ни один из них не мог определить.

– Мы касаемся друг друга? – спросила Пам. – Кажется, да, но я не совсем уверена. Это странно.

– Это странно, – согласился Алек. – Но не неприятно. Тебе неприятно?

– Нисколечко. А тебе?

– Тоже нет. Это… другое.

– Да, другое, – сказала фавна. – Что ж, потанцуем, да? – она нервничала. – Научи меня этим базовым па.

– С удовольствием.

Они начали с медленных перемещений и простых, спокойных поворотов. После каждого движения они старались спрятать улыбки. Когда каждый привык к заданной хореографии, они обрели уверенность и скользнули в центр большой площадки. Там они позволили себе отдаться движению, ибо, несмотря на воображаемую толпу, заполнявшую пространство, оба знали, что они одни. Они соединяли руки, приближались, отдалялись, следуя ритму музыки. Снова сближались, снова расходились, создавали мосты из соединенных рук и приседали под ними, смеясь, танцуя, кружась.

В какой-то момент мелодии стали мягче, и они медленно приблизились друг к другу. Он нежно обвил ее руками и провел пальцами по ее руке, поднимаясь к шее, лаская ее призрачным прикосновением, что заставило ее поднять взгляд. Они изучали друг друга глазами, теряя чувство времени, забывая о музыке, танце и воображаемых гостях. Они замерли в тишине, и в тот мимолетный миг близости, казалось, впервые поняли друг друга. Пам почувствовала странное тепло в животе, безболезненный укол, участивший ее пульс. Она ощутила, как ее физическое тело, то, что покоилось на другом плане, ускорило ритм биения сердца.

Взгляд Пам блуждал по лицу Алека: по четким линиям его челюсти, острым дугам бровей, остановился на гипнотической кривой его губ. Она застыла, погруженная в созерцание, пока плач не прервал ее мысли.

– Там… Там ребенок плачет, – сказала Пам.

– Что? – пробормотал он, полуприкрыв глаза, очень близко к ней.

Пам сделала шаг назад и пошла на слух.

– Та девочка… – прошептала фавна. – У стола с канапе, та, что подходит к тебе, к маленькому тебе. Кто это? У нее в руке твои волосы. Она их вырвала. Кто это?

Свечи на площадке погасли.

– Никто, – быстро выпрямившись, сказал Алек.

– У нее очень большая и очень темная родинка на шее. Это та девушка, что целовала тебя, та, что целовала тебя в академии. В академии архитекторов, да?

– Пойдем, Памьелина.

Алек закрыл глаза и сконцентрировался, готовясь перенестись в другое воспоминание.

– Стой! – воскликнула Пам. – Стой, черт возьми!

Крик фавны прокатился по всем планам, и Алек рухнул на землю.

– Памьелина, я только хотел… – он поспешно поднялся.

– Замолчи, пожалуйста, – оборвала его Пам, заставляя себя успокоиться. – Ты лезешь в мою голову, мучаешь меня, вторгаешься в мои сны, завладеваешь моей психикой, а когда я хочу увидеть что-то твое, ты предпочитаешь уйти, не сказав ничего. Знаешь что, Алек? Я не могу ничего узнать о тебе и ничему научиться у тебя через гребаное зеркало. И мало проку от стольких добрых воспоминаний, если ты не позволяешь мне увидеть самое важное – то, что сделало тебя тем, кто ты есть сегодня.

Призрак съежился.

– Ты хочешь увидеть меня?

– Да.

– Ты уверена?

– Я уже сказала, да.

– Как знаешь, – сказал Алек. – Я предупреждал.

* * *

Мраморные стены, высокие потолки, скульптуры, обширные библиотеки со стеллажами из цельного дерева.

Смех.

Комментарии.

Насмешки.

Унижения.

Пам наблюдала, как группа юнцов растапливает воду и сахар в ржавом котле, чтобы получить густой и горячий сироп. Делали они это не для кулинарии, а с жестокой целью.

У них был молодой Алек, привязанный к стулу, обездвиженный, и они смеялись, выливая жидкость ему на голову, обжигая его, пытая. Он был без сознания, отсутствовал, не мог защищаться.

– ВОН! – взвыла Пам в лихорадке. – Вон, вон, вон!

Черные тучи, хаотичные ветра.

Абсолютнейший хаос.

Они перенеслись в другой момент.

– Что они делают с этими щипцами, с этими клещами? – задрожала Пам.

– Они пытались вырвать мне ногти, – сказал Алек. – По ночам никто не заходил в аудитории; туда они тащили меня, когда усыпляли таблетками. Они были безумны. Но все они были очень неумелыми, эти ученики (мои одноклассники), и ушли месяцы, чтобы чего-то добиться. В расстройстве они пинали меня по ногам и животу, и я всегда просыпался в синяках.

– Как ты выдерживал такую враждебность?

– Их было много. Я не мог справиться со всеми, тогда не мог. Здесь начинается моя темная часть, Памьелина. Всякую боль, все страдания я копил в душе. И однажды взорвался.

«Когда я взрываюсь, я взрываюсь».

«А когда я взрываюсь, я не думаю».

«Когда я взрываюсь, есть только ярость».

«И ничего больше».

Душа фавны услышала его потусторонние мысли.

Другой ураган воспоминаний.

Густые тучи, крики, пламя, рушащиеся стены, падающие башни.

Вечеринка, вечеринка в большом городе.

Молодые, многообещающие, богатые, веселые. Красивые.

Бокалы с алкоголем, веселящие порошки.

Бочки, доверху наполненные алкоголем.

Униженный юноша.

– Видишь меня? – сказал Алек. – Я иду без ногтей на правой руке, они вырвали их все. В конце концов, у них получилось. Я позволил им это сделать, потому что мое тело было отравлено, и я думал, что такова моя участь; мне следовало лучше заботиться о матери.

– Хватит глупостей, – сказала Пам. – Ты любил свою мать, и она любила тебя. Не усложняй; невозможно все контролировать, особенно под дурманом. Когда она умерла, ты был всего лишь ребенком. Продолжай, пожалуйста.

– Продолжаю.

– Что ты сделал потом, Алек?

– Зверства.

Пам закрыла глаза, вдохнула воображаемый воздух и снова открыла их.

– Покажи, посмотрим.

Алек сдался перед ее возможностями; он понял, что не сможет ничего скрыть, а еще он доверял ей.

– Тебе не понравится, – предупредил он.

Но фавна настояла на своем.

И он уступил.

Была ночь. Высокий худой юноша, погруженный в ярость и отчаяние, шел быстрым шагом под темным небом. По случайности он вышел к границам шумного двора. Казалось, он от чего-то бежал, но порыв гнева заставил его с силой пнуть какой-то твердый, неустойчивый предмет.

– Я и сама пинала бочки десятки раз, – сказала Пам. – Не так уж это и страшно.

– Это была бочка с горьким ликером.

Жидкость быстро разлилась по земле, создавая множество воспламеняющихся рек.

– Вот твои одноклассники из архитектурной академии, – заметила Пам. – Те, кто плохо с тобой обращались. Танцуют, выглядят счастливыми.

– Такими они и были, – вспомнил Алек. – Пока я не сделал вот это, – указал он.

Пам увидела, как юноша бросил свечу в алкогольные лужи на земле.

И взвился свет, огни.

– Я не предполагал, что все зайдет так далеко, – сказал Алек. – Я просто был в ярости.

Затем все занялось огнем.

Крики.

Пам и призрак бросились бежать, достигли берега бурного моря и наблюдали жутковатую сцену издалека.

– Я предупреждал, – сказал юноша, отводя взгляд.

Но фавна молчала несколько минут, отсутствующая, уставившись в пламя.

– Скажи что-нибудь, Памьелина. Что угодно.

– Ты думаешь, многие погибли, да? – спросила девушка.

– Не знаю, я никогда не возвращался проверить. Но они кричат.

– Я не чувствую смертей, только обожженные конечности, как твоя нога, и физические страдания, но немного, – прокомментировала она.

– Немного? – удивился он. – Посмотри, как они визжат.

– Люди, рожденные в мягком хлопке, люди, не привыкшие к боли, очень экспрессивны, когда чувствуют страх или небольшой дискомфорт, – сказала Пам.

– Это меня никак не оправдывает.

Их взгляды встретились.

– Смотри, Алек. Опрокидывать бочку было неправильно, и со свечой тоже. Но это не низость, не месть, потому что это не было предумышленно. Когда ярость одолевает меня, я тоже делаю вещи, в которых потом раскаиваюсь. Что сделано, то сделано. Кроме того, это были плохие люди. Они-то как раз планировали твои страдания, изучали, как усыпить тебя, чтобы напасть. Это были злые, жестокие люди.

– Как и я.

– Хватит уже себя бичевать, ты не вызовешь у меня жалости, – сказала Пам.

– Я и не пытаюсь.

– Хорошо, – вздохнула она. – В общем, перестань зацикливаться, это ни к чему не приведет. В некотором смысле, я думаю, я поступила бы так же.

Алек рассмеялся.

– Когда ты так говоришь, все кажется просто.

– Так оно и есть, – уверенно заявила Пам, усаживаясь на влажную траву. – Смотри, садись здесь. – Она трижды постучала по камню рядом. Ей было жаль пачкать платье, каким бы вымышленным оно ни было.

Он принял приглашение.

– И что теперь? – спросил он.

– Теперь потеряйся в пламени, – предложила фавна. – Изучи огонь, что ты сам ненароком создал. Говорю, это был не умысел, а лишь порыв. И, на мой взгляд, вполне оправданный. В то время как то, что сделали тебе твои одноклассники, было как раз умышленным. – Она сделала короткую паузу. – Знаешь? Нет ничего, что я ненавижу больше, чем людей, которые получают удовольствие, причиняя боль другим. Нет ничего, что я ненавижу больше, чем людей, которые разрушают. Думаю, это объединяет нас с тобой. Вот отбросы. Слышишь крики? Пусть кричат, пусть учатся. – Она уперлась подбородком в колени. – И не терзай себя, уверяю тебя, здесь никто не умер, только получил несколько поверхностных ожогов. То, что ты сделал, было неправильно. Но пусть они подавятся.

Есть поговорка, что сумма одного огня и другого дает огонь еще больший. Это они и проверили, став свидетелями того, что случилось несколькими минутами позже.

Алек оказался охвачен гигантским пламенем, пламенем, что завладело его глазами, его духом, и Пам, все еще находившаяся в мыслях призрака, последовала за ним.

Они катились меж дрожащих огней, смутных воспоминаний, далекого плача и океанских волн.

И приземлились в темной комнате.

– Мы в таверне, – сказала Пам. – В моей комнате.

– В моей, вообще-то, Памьелина, – поправил он. – Взгляни на бархат дивана, он блестит; взгляни также на состояние кровати, на опрятность полов, на книги на полке.

– И на лебедя в ванной, он так сияет, – заметила Пам. – У тебя очень хороший вкус, это ты унаследовал от матери.

Оранжевый порыв ветра прервал их короткий разговор. Окна почернели.

Алек бросился к двери.

– Куда ты? – спросила Пам.

– Разве ты не хотела быть свидетельницей конца моего существования? – сказал призрак. – Идем, ты его увидишь.

Несмотря на пламя, деревня казалась темной, мрачной. Даже сама луна пряталась от огня за густыми тучами.

Пам, отрешенная от всего, наблюдала за сценой.

Пятеро парней шли, качаясь из стороны в сторону, агрессивной и неуклюжей походкой.

– Что за человеческие отбросы, – с отвращением выдохнула Пам. – Они под чем-то очень сильным.

«Придурки! – вопил Алек из воспоминаний. – Убирайтесь отсюда!»

– Да, – подтвердил он. – Хотя к тому времени, как я осознал, мы уже схватились.

Вскоре тела сплелись в паутину ударов, рева, боли, пыли и крови.

У юноши возникло ощущение, что время на исходе, и он решил ускорить свой визуальный рассказ.

– Но что ты делаешь?! – воскликнула Пам. – Их пятеро, клянусь луной! Как ты туда один лезешь? Это глупо!

– Мне было кого защищать, – сказал Алек. – Мне было страшно и яростно, я не мыслил ясно.

– Кого? – удивилась девушка. – В деревне же никого нет.

– Ошибаешься, – ответил он. – Пять живых существ в подземной пещере таверны. Пять ценных душ, что впали в спячку, когда я умер, и пробудились, когда пришли вы.

Пам быстро сложила два и два, но сама мысль о том, что пришло ей в голову, показалась ей полнейшим абсурдом.

– Не может быть, – пробормотала она смущенно.

– Я же говорил, вы многого не знаете об огневиках, – сказал Алек.

Пам хотела что-то ответить, но образ молодого человека с занесенным ножом и горящей ногой затмил все ее любопытство. Она последовала за ним, снова войдя в таверну, и увидела, как он падает без сил на деревянные половицы столовой.

Она не знала, как поступить, и уж тем более, что сказать, поэтому застыла недвижимо и молча.

Она начала чувствовать себя странно, больше, чем обычно на этом и без того необычном плане.

«Пам…»

«Пам!»

Кто-то звал ее.

– Ты слышал? – спросила она.

– Это тебя зовут, – радостно сказал Алек. – Тебя будят. Они пытаются уже некоторое время.

Так или иначе, используя свою власть над памятью и проекцией образов, он убрал умирающего себя из комнаты.

– Где?..

– Идем, быстро, – перебил он. – Наверх. В спальне будет проще, там отдыхает твое тело. Давай, давай!

Он помчался вверх по лестнице, и она последовала за ним.

– Я ничего не понимаю, – сказала фавна, достигнув комнаты.

– Тебе и не нужно понимать, – ответил призрак. – Постарайся сконцентрироваться на голосе, что зовет тебя. Ложись на кровать и сосредоточься на нем; это очень важно, понимаешь? Если сознание затуманится, все может пойти наперекосяк.

Она плюхнулась на простыни.

«Пам».

«Пам, давай!»

«Пам!»

– Джимбо? – пробормотала она.

Внезапно в комнате появилась пожилая женщина с рыжими волосами, и они оба вздрогнули.

– Кто это?! – взвизгнула фавна. Она увидела ошеломление и растерянность на лице Алека. – Ты ее знаешь?

«Вот именно, Пам. Это он, Джимбо. Он зовет тебя. – Женщина проигнорировала вопросы, встала на колени на пол, чтобы ее глаза были на одном уровне с глазами фавны, и положила руки на матрац. – Вот он, теперь постарайся его не упустить. Знаю, все очень внезапно, но все идет как идет. Ты хорошо знаешь пути-дороги колдовства. Ты должна попытаться изо всех сил, тебе еще многому предстоит научиться, юная ведьма. – Она ткнула себя в клык и подмигнула. – Ты знаешь».

– В руке, – сказала девушка. – Я чувствую что-то в руке. Нежность. – Она опустила веки.

– Хорошо, хорошо, Пам. Обними и любые мирские ощущения; запахи, текстуры, что угодно, лишь бы это были физические чувства. Возможно, они используют якорь, предмет, что связывает тебя с другим планом, что-то очень личное и важное для тебя. Ты говоришь о нежности… Может, это твое одеяло? – сказал Алек. – То, с вышитым именем.

Эти слова что-то в ней пробудили. Она открыла глаза, бросая мимолетный прощальный взгляд таинственному существу, что сопровождало ее в этом преходящем путешествии по смутным мирам, что отделяют жизнь от смерти.

– А ты?.. – пробормотала она в бреду. – Что ты будешь?..

Затем она вознеслась.

«Алек, – сказала женщина с огненными волосами. – Я же говорила, что не забуду, что ты для меня сделал».

– А? – пробормотал он, оглядываясь.

Юноша не получил ответа. Он снова остался один.