Не преувеличение – сказать, что правление Токугавы стало самым мрачным периодом для большей части высокой знати. Доходы были крайне низкими. Высшие дворяне, такие как Госэккэ[66], еще могли прожить, но остальным приходилось подрабатывать, чтобы прокормиться. Это отражалось даже на их домах, которые потихоньку ветшали и приходили в плачевное состояние по сравнению с домами самураев.

В то время как некоторые самураи в зависимости от места и клана зарабатывали в год несколько тысяч монет, а даймё – десятки тысяч, даже семья Кадзан-ин, представители ветви знатного рода Фудзивара Хоцукэ, получали всего семьсот пятнадцать, что равнялось доходу простого самурая.

Кикуоми Укиё был слугой семьи Кадзан-ин, так называемым «ао-самурай», или «синим самураем». Считалось, что такие, как он, служили при дворе телохранителями, но на самом деле занимались разными бытовыми поручениями. Большинство не отличались особыми умениями в бою.

Знавшие Укиё часто говорили, что он похож на девушку, так он прелестен.

В первый год Бункю[67] ему исполнилось шестнадцать. В начале того года умер его отец, и Укиё в столь юном возрасте стал главой семьи Кикуоми.

Несмотря на худощавое телосложение, он был высок и так прекрасен лицом, что его и правда легко принимали за женщину. Его видели всегда доброжелательным, он ровно обращался с любым человеком, независимо от чинов и званий, а при виде цветков сакуры у него наворачивались слезы. Укиё нравился девицам, работавшим при дворе, и когда приветствовал их на улице, многие заливались краской.

Большинство людей относились к нему с симпатией, но находились и те, кто проявлял типичное для жителей Киото пренебрежение.

Например, однажды случилось вот что.

Одна девица попалась под руку пьяным Волкам из Мибу. Среди членов этой группы, внезапно появившейся в Киото, встречались и настоящие самураи, но большинство составляли безродные, никому не известные деревенские парни. И пусть они тоже подчинялись императорской семье, они позволили себе такое обращение со служанкой, что показывало, насколько эти преобразования были к худу и насколько упал престиж двора.

– Прекратите немедленно! – потребовал Укиё, не оставшись равнодушным к этой сцене. И сумей он дать достойный отпор и утешить девицу остроумным словцом, это бы ее очень впечатлило.

Но на самом деле, пока его били, пинали и топтали члены патрульного отряда, который, по сути своей, был создан охранять порядок, но превратился в настоящую разбойную банду, Укиё, обхватив голову, только молил:

– Я служу семье Кадзан-ин… Если дело дойдет до ушей господина Мацудары… Я никому ни слова не скажу, так что, пожалуйста, отступите… Прошу вас, прошу…

Синсэнгуми, видимо, успокоились и протрезвели, осознав, что не стоит доставлять неприятности клану Айдзю, который обеспечивал их жалованьем, и наконец удалились.

На щеке Укиё остался синяк, разорванный уголок рта кровоточил.

– Хорошо, что ты не пострадала. Я пойду, – улыбнулся Укиё служанке, отряхнув пыль с кимоно, и удалился.

Служанка беспокоилась за него, но не смогла скрыть легкого разочарования. Неважно, насколько приятен мужчина, женщин в любую эпоху, как правило, не привлекают слабаки.

Укиё был добр по натуре и обладал внешностью, от которой у женщин перехватывало дыхание. Но за ним уже укрепилась репутация ненадежного, плохого защитника.

Однажды в час собаки[68] Укиё вызвал к себе глава семьи Кадзан-ин, Иэнори. Он был взволнован, и по его поведению Укиё понял, что дело срочное.

– У меня есть просьба. – И глава изложил суть.

– Да, – тихо ответил Укиё, побелев.

Через несколько минут произошло следующее. У ворот Сакухэй, расположенных за пределами императорского дворца, случилась драка. На Анэгакодзи Кинтомо напали трое злодеев в масках[69].

Он пытался отбиться, выхватив клинок, но получил тяжелые ранения в голову и грудь. Злодеи скрылись. Анэгакодзи доставили в его дом, где он скончался.

Из-за меча, брошенного на месте преступления, подозрение пало на Танаку Синбэя из клана Сацума, известного под прозвищем Убийца. Через несколько дней Танаку схватила канцелярия магистрата Киото, но он совершил сэппуку до того, как его успели допросить, и лишил дознание возможности продолжить расследование. Однако один подчиненный канцелярии магистрата услышал, как Танака разговаривает сам с собой, вероятно, думая, что из-за сильного сацумского акцента его не поймут. Но подчиненный разобрал слова, потому что его мать тоже была родом из Сацумы. Вот что говорил Танака: «Появись он пораньше, и я бы провалил дело».

Фраза походила на признание, и, казалось, за ней скрывалась какая-то тайна. Однако подчиненный махнул на это рукой, решив, что расслышал неверно, и правда об инциденте осталась нераскрытой.

– Я опоздал, – опустив глаза, докладывал Укиё на следующий день после убийства.

– Что насчет преступников?

– Один получил тяжелые ранения, но сумел сбежать. Однако других двоих я поймал собственными руками.

– Мне следовало обратиться к тебе раньше… Как жаль, – глубоко вздохнул Иэнори.

На самом деле этой трагедии предшествовали некоторые события. Вот как все произошло. За день до инцидента дом Кадзан-ин посетил слуга семьи Анэгакодзи. Он сообщил, что несколько дней назад появились слухи о том, что кто-то замышляет убийство Анэгакодзи. Аристократ, который об этом сообщил, предложил обратиться за советом к семье Кадзан-ин.

Почему люди так полагались на эту семью? Сами придворные не смогли бы дать внятный ответ. Просто когда на человека накладывают проклятие, он обращается за помощью к семье Цумитикадо, чьим предком был Абэ-но Сэймэй, искусный в оммёдо[70], а когда жизни угрожает опасность из-за покушения, он идет к семье Кадзан-ин. Эта традиция передавалась среди придворных из поколения в поколение.

Вероятно, когда-то в далеком прошлом жизнь одного из придворных оказалась в опасности, и он случайно посетил дом Кадзан-ин, благодаря чему избежал гибели.

Анэгакодзи не придавал этому значения, считая историю просто слухами, которые со временем обросли верящими в них и стали суеверием.

И, похоже, кто-то действительно охотился за Анэгакодзи. Заместитель управляющего беспокоился о своем хозяине и, не зная, что делать, решил самостоятельно посетить дом Кадзан-ин.

Услышав его рассказ, Иэнори вызвал Укиё и приказал ему немедленно отправиться к Анэгакодзи. Но Укиё не успел.

Заместитель управляющего сообщил, в какое время его хозяин обычно возвращается домой, и найти его не составило большого труда.

Когда Укиё прибежал, за воротами уже началась настоящая бойня. Анэгакодзи был уже дважды ранен и весь в крови. Оцепеневшие от страха слуги тряслись. А трое злодеев готовились нанести жертве последний удар.

Укиё немедленно вступился и приказал слугам увести раненного. Тем каким-то образом удалось встать и увести своего господина, подставив ему плечо.

Казалось, бандиты попытаются преследовать жертву, но Укиё встал у них на пути. К тому же они понимали – с такими травмами мужчине не выжить. А еще, скорее всего, когда пришла подмога, они решили, что пора делать ноги. Убийцы бросились прочь. Чего они не ожидали, так это что Укиё последует за ними. Невероятно, но оказалось, что одного Укиё зарезал, когда тот вбежал в переулок, а другого – когда повернул за угол.

Оставшийся был ошеломлен, но немедленно вступил в бой. Он оказался намного сильнее предыдущих двух. После быстрого обмена ударами Укиё нанес еще один – в живот противника. Он почувствовал, что это серьезная рана. Но когда бросился за врагом, чтобы добить, тот швырнул в него свой меч, развернулся и убежал, сверкая пятками.

Несмотря на тяжелое ранение, он был очень быстр. Укиё же после этого в первую очередь спрятал тела двух убитых. Когда он закончил, появились городские власти, или, возможно, Синсэнгуми, или патруль. Укиё услышал их и, опасаясь быть обнаруженным, решил уйти. Но он не смог найти брошенный клинок.

Уже в полночь Укиё удалось забрать тела, но меч он так и не нашел. Как выяснилось позже, его подобрали сотрудники полицейского управления.

Через несколько дней после происшествия выяснилось, что сбежавшим преступником был Танака Синбэй из Сацумы, известный как Убийца. И рану Анэгакодзи нанесли именно тем мечом.

– Ты действовал, как и ожидалось от того, кто достиг совершенства в сорока двух правилах, – выразил восхищение Иэнори.

Семья Кадзан-ин прославилась династией выдающихся каллиграфов. Каждый раз, когда чиновник низшего ранга достигал мастерства в этом искусстве, Кадзан-ин передавали ему сорок три заветных правила каллиграфии, символ преемственности традиции. Каждый новый глава семейства, вступая в права, неизменно проходил тщательное обучение у мастера и с преданностью оберегал древние знания, чтобы сохранить и передать далее священное наследие семьи.

Однако, помимо каллиграфической кисти, семья хранила в тайне еще одно учение.

Владение мечом.

Сорок два правила – таинство владения длинным клинком – тоже передавалось в роду Кадзан-ин от поколения к поколению. Длина этого меча составляла девяносто один сантиметр, и он относился к категории тати.

Почему у такой семьи, принадлежащей к императорскому роду, есть тайное знание о мечах? Ни один ее глава не смог бы ответить. Вероятно, так сделано для того, чтобы ничто не просочилось наружу, и поэтому письменных свидетельств не сохранилось. Однако, судя по всему, правила этого учения были составлены в то же время, что и правила секретного учения каллиграфии. О нем знали только глава Кадзан-ин и члены семьи «синих самураев», которые были наставниками Укиё.

Дом этих «синих самураев» принадлежал роду Кикуоми. В эпоху Камакура император Го-Тоба, который чрезвычайно любил хризантемы, использовал их в качестве своего личного символа. Впоследствии этот символ унаследовали императоры Го-Фукакуса, Камэяма и Го-Уда, и таким образом хризантема с тридцатью двумя лепестками в шестнадцать слоев стала гербом императорского рода.

Хризантема рода Кикуоми. Возможно, Кадзан-ин не раскрывали этот секрет другим семьям из-за некой связи с императором того времени. Один глава даже предполагал, что «имя Кикуоми само по себе – дар императора»[71].

Семья Кикуоми унаследовала тайное учение и передала его своему главе в то время. Владение мечом, конечно, не демонстрировали широкой публике, как каллиграфию. И меч Кикуоми обнажался лишь тогда, когда глава семьи Кадзан-ин считал, что это в интересах императора.

Кикуоми Укиё пришел в этот мир с такой судьбой. Он не мог обнажить меч ради себя – только ради императора. Обычно следующий глава семьи Кикуоми осваивал сорок два правила примерно в возрасте двадцати лет. Однако Укиё освоил их все уже в одиннадцать. К тому времени, как ему исполнилось тринадцать, никто не мог его победить, даже собственный отец.

Используя эту технику, он убил злодеев, напавших на Анэгакодзи. Первого он сразил одним ударом меча, второго разрезал поперек. Третий, Танака Симбэй, по-видимому, сумел увернуться, и Укиё просчитался с расстоянием, но сумел нанести рану в живот.

– Никто и не мог подумать, что ты такой сильный, – покачал головой Иэнори.

– Знаю… – тихо ответил Укиё.

Эти сорок два правила меча не должны быть известны больше никому. Вот почему на людях Укиё играл роль слабака. На днях, когда он вступился за девушку перед Синсэнгуми, пожелай он того, он мог бы зарубить их всех.

Но дело в том, что Укиё не считал сражения чем-то прекрасным. Он думал: лучше, если конфликтов вообще не будет, насколько это возможно. Но он взялся за меч только потому, что это необходимо для императора и потому что этого потребовал глава семьи Кадзан-ин.

* * *

Мир переживал большие потрясения. Наступила эпоха смуты. После поражения в инциденте возле ворот Хамагури и потери оплота в Киото, клан Тёсю заключил тайный договор с кланом Сацума и восстановил власть. В конце концов под знаменами восстания были разгромлены войска сёгуната в битве при Тоба-Фуксими. В условиях растущего движения за свержение сёгуната Иэнори снова призвал Кикуоми Укиё.

– Я вверяю тебе свою жизнь.

– С радостью повинуюсь.

Семья Кадзан-ин пыталась приблизиться к клану Тёсю. Однако в отличие от придворных, которые уже долгое время были в фаворе у Тёсю, Кадзан-ин пришли к ним слишком поздно, и наладить связи оказалось нелегко. Поэтому глава нацелился на человека по имени Сада Хидзуру, члена Патриотического корпуса Тёфу.

Патриотический корпус Тёфу принадлежал земле Тёсю. В результате событий в Киммон сила сторонников императора в клане Тёсю резко ослабла, и на первый план вышла группа, считавшая, что следует подчиниться сёгуну.

В то время как отряды клана Тёсю, где преобладали сторонники императора, были распущены, в самурайском роду Тёфу, подчинявшемуся дому Тёсю, произошли другие события.

Двадцать человек, в том числе Кумано Наосукэ и Фукубара Казукацу, самураи из рода Нагафу, заключили перед храмом Тоёкото соглашение о самопожертвовании ради светлого будущего родины, к которому впоследствии присоединились еще восемьдесят шесть человек. Они обратились к феодалу с просьбой разрешить им организовать отряд, который впоследствии получил название Тёфу Хококу-тай – Отряд самопожертвования Нагафу.

Однако это были всего лишь люди, собравшиеся ради одной цели, но с разными взглядами на мир и на то, что необходимо стране. Вскоре эти различия показали себя во всей красе. Большинство членов Тёфу Хококу-тай считали, что следует подчиняться указаниям клана Тёсю, но Сада Хидзуру не согласился с этим и вышел из организации – создав отряд «по-настоящему блюдущих интересы страны».

Так он в своем родном городе Будзэн-Уса неуклонно готовился к восстанию. Глава семьи Кадзан-ин заметил эту группу и, поняв, что в ней нет ни одного опытного воина, предложил помощь. Сада был очень тронут и немедленно согласился. При восстании он пообещал называть свой отряд Касаноин-тай.

– Иди к нему, – тихо сказал Иэнори.

Лавину, которая готовилась смести сёгунат, было уже не остановить. И Иэнори в это верил. В то же время, чтобы усилить влияние поздно начавшей восхождение семьи Кадзан-ин, он планировал использовать Саду и подобных ему, которые стали бы авангардом революции. Сам Иэнори также планировал позже приехать в Будзэн-Уса. Он решил отправить Кикуоми Укиё в качестве разведчика и военного советника.

– Вы и есть господин Кикуоми!

Когда Укиё прибыл в Бузэн, Сада встретил его с распростертыми объятиями. Его круглое, как полная луна, лицо выражало абсолютное удовольствие, глаза превращались в щелочки, а у губ появлялись морщинки каждый раз, когда он смотрел на молодого человека. Он выглядел очень доброжелательным и совершенно непохожим на кого-то, кто мог бы возглавить восстание против императора.

После этого Укиё преломил с Садой хлеб и даже остановился у него на ночь. Сада выпивал не слишком крепкий алкоголь и повторял снова и снова, что просто хочет донести до императора свою правду, достучаться до него – и защитить страну.

По словам Сады, изначально Патриотический корпус Тёфу был создан из чистого желания служить императору, но вскоре после свержения сёгуната многих его членов ослепила перспектива получения привилегий. Внутри организации образовались различные фракции, которые днем и ночью боролись за власть.

– Если оставить управление страной в руках сёгуната, страна погибнет. Даже я, необразованный, это понимаю. Лучше передать все тем, у кого ума палата. – Сада от души рассмеялся.

Получалось, будто он просто работал на императора и не помышлял ни о чем другом. Даже окажись он в деревне, отрезанным от цивилизации и возможностей участия в политической игре, ему бы и в голову не пришлось жаловаться. Такой человек неизбежно покинул бы Патриотический корпус Тёфу.

– Я разделяю ваши чувства, Сада-сама.

В одну из ночей Укиё выразил свое мнение. Все, кто собрался вокруг Сады, были людьми, что искренне желали работать на благо страны и императора. Не все, конечно, но большинство придворных в Киото думали только о том, как извлечь для себя выгоду. Даже род, которому Укиё служил, не был исключением. Прошло несколько дней в стане партии, но чистая преданность этих людей императору поразила Укиё и сильно его тронула. Для него, воспитанного воином рода Кадзан-ин, это был первый раз, когда он высказал свое мнение так открыто.

– Действительно, вы ведь из рода Кадзанин. – Мягкий тон Сады заставил сердце молодого человека сжаться.

– Я здесь чужак, но…

Сада прервал его на полуслове, строго посмотрев:

– Чужак? Вы прожили здесь недолго, но мы считаем вас своим товарищем.

Сказав это, он сверкнул белыми зубами в широкой улыбке. Возможно, для них с товарищами это вполне естественно. Но для Укиё такой опыт был внове, и он изо всех сил сдерживал подступающие к горлу эмоции. Так Укиё стал «патриотом», значительно опередившим свое время.

Четырнадцатого января четвертого года Кэё, в год, который позже стал называться первым годом эпохи Мэйдзи[72], войско Кадзан-ин заключило кровный союз и подняло восстание. Они напали на форт Будзэн в Ёккаити, на храм Хигаси Хонгакудзи и другие места. Отнюдь не по личной инициативе – решение приняли после тесных переговоров с главенствующей семьей.

«Все солдаты с нетерпением ждут вашего прибытия». Укиё раз за разом посылал письма своему господину. Однако тот ответил, что захворал и приедет, как только поправится.

До тех пор он никогда не болел серьезно и еще недавно был совершенно здоров.

Укиё это показалось очень подозрительным, но он не мог не верить главе семьи, и ему не оставалось ничего другого, как подчиниться. Приняв на себя ответственность вместо Иэнори, он вместе с Садой продолжал неуклонно осуществлять план.

Захватив военный лагерь, они завладели оружием и боеприпасами. С этими трофеями они укрепились на горе Омото и подняли там знамя. Теперь задача отряда Кадзан-ин состояла в том, чтобы привлечь на свою сторону другие кланы Кюсю.

Через месяц к ним пришли представители клана Тёсю, готовые принять любых сторонников в свержении сёгуната. Хотя они покинули Патриотический корпус, они обещали быть союзниками и приехали посоветоваться о будущем.

От отряда Кадзан-ин на встречу пришли четверо, включая Саду.

– Укиё, обязательно присоединяйся, – попросил Сада.

На переговоры также пришли четверо самураев из рода Тёсю. Сада думал, что они будут обсуждать вопросы сотрудничества, но слова их оказались совершенно неожиданными.

– Немедленно распустите отряд и сдайте нам тех, кто вышел из отряда Тёфу.

Вовсе не об этом они договаривались прежде. Члены отряда переглядывались, не понимая.

– Но мы получили приказ от главы семьи Кадзан-ин… – начал Сада, но самурай резко перебил.

– Кадзан-ин ничего не знает о вашем самоуправстве.

– Не может быть. Не слушай его. Нужно обратиться к Иэнори-сама за разъяснениями…

Но в момент, когда Сада встал с места, самураи из рода Тёсю дали сигнал: со всех сторон распахнулись раздвижные двери, и в комнату ворвались люди с мечами в руках.

– Как же…

Укиё понял, в каком положении они оказались. Корпусу патриотов Тёфу не нравилось, что Сада и остальные откололись. Поэтому они обратились к домену Тёфу, чтобы остановить корпус Кадзан-ин. Затем Тёфу обратился к своему главному домену и пожаловался на Кадзан-ин. Затем они попытались угрожать семье или, возможно, пообещать им статус после свержения сёгуната, пытаясь заставить их прекратить свое участие в борьбе. Если это так, то понятно, почему Иэнори не явился, утверждая, что он болен. Поэтому Сада и другие – и он сам, говоря прямо – отрубили сук, на котором сидели.

– Укиё! Ты нас предал?!

Это были последние слова Сады. Его голова, с распахнутым в яростном крике ртом, с тяжелым стуком упала на татами. Двое других были изрублены на куски.

Укиё уклонился от первого удара, увернулся от второго и ловко вытащил из ножен свой тати.

– Нет… Сада-сама… Меня тоже…

Его бросили. Он даже не мог вымолвить и слова, пытаясь осознать всю глубину предательства. Меч Кикуоми был реликвией семьи Кадзан-ин. Но, бросив его на произвол судьбы, глава семьи надеялся занять положение в новом мире, даже если для этого придется уничтожить тех, кто служил его делу веками. В новом мире семья Кикуоми была пережитком прошлого, от которого собирались избавиться в нужный момент.

– Предатель, ты хочешь убить императора!

– Кто из нас еще… – Укиё скрипнул зубами.

Сада и его люди больше всех, кого он знал, искренне стремились служить своей стране и императору. Они не имели ни капли корысти и собирались передать управление страной. И вот какое обращение они получили.

– Удар двадцать два, Кикудама, – раздалось в комнате громко.

Огромный меч Укиё взметнулся и разрубил двоих противников. Под мантру «бей, бей» он с диким криком пронесся сквозь ряд врагов, как неурочный шторм, окутанный брызгами крови. Когда он выбежал на улицу, лицо его было окрашено алым.

На корпус Кадзан-ин, потерявший всех своих лидеров, напал Патриотический корпус и уничтожил их без боя. Клеймо ложной официальной армии осталось впечатано в историю.

Укиё вернулся в ставку семьи и попытался расспросить их о случившемся, но ему заявили, что он «просто ушел самовольно». В качестве благодарности за службу его предков на протяжении многих поколений Кадзан-ин не станут передавать его Сацуме для суда, поэтому он должен немедленно уехать. Ему было отказано в аудиенции у Иэнори, и вместо приличествующей его положению встречи – выставили вон.

Будь он тем человеком, который может выйти из себя и убить бывшего господина, вероятно, все стало бы проще. Но Укиё не чувствовал себя достаточно бессердечным для такого. Пока он в растерянности гадал, что же предпринять, в памяти промелькнула искренняя улыбка Сады, и Укиё охватила единственная мысль: «Я жажду хотя бы смыть с него клеймо отступника».

Киото являлся домом семьи Кикуоми в течение семи сотен лет, но теперь это казалось странным и отвратительным. Укиё наконец пресытился собственной слабостью и немощью и позволил себе раствориться во тьме, окутавшей столицу.

* * *

Деньги нужны, чтобы очистить свое имя. Укиё остро осознал это, когда началась эпоха Мэйдзи. Сацума и Тёсю отстранили тех, кто был им неудобен, создавая множество фальшивых правительственных армий. Чтобы раскрыть правду, нужно добраться до влиятельных политиков. А для этого требовались огромные деньги. Несмотря на упорный труд в течение многих лет, Укиё так и не смог найти даже малой возможности, чтобы восстановить свою честь. Однажды он увидел в Киото газету «Хококу» и направился в Тэнрю-дзи, наполовину поверив в возможность получить легкие деньги.

Вскоре Укиё понял, что все взаправду. Он радовался возможности восстановить честное имя, но его тошнило от злобы, переполнявшей это дьявольское состязание. О чем думали организаторы, когда все это затевали? Очевидно, что здесь присутствовала темная воля.

То же самое относилось и к участникам. Все они, ослепленные жадностью, были готовы, даже желали убивать без колебаний, не глядя, кто перед ними. Конечно, Укиё тоже стал частью этого кошмара, но не намеревался вести себя как трус или мерзавец. Иначе он не сможет показаться на глаза Саде и другим воинам в посмертии. Именно потому, что его переполняли праведный гнев и жажда мщения, Укиё решил вершить собственное правосудие.

И теперь перед ним стояло зло во плоти.

– Ха… я столько времени и сил положил, чтобы его найти, а ты его отпустил?!

Укиё не знал, кто именно перед ним. Он не знал имени, но даже если бы и не увидел, как это чудовище только что убивало невинных людей, отвратительная, тяжелая аура его была настолько ощутима, что любой бы понял: этот человек – абсолютное зло.

– Прими вызов от меня. – Укиё снова перехватил меч поудобнее и присел в стойку ниже, чем прежде. Он не собирался церемониться. Он собирался использовать самую мощную технику из своих сорока двух правил меча.

– Похоже, придется пока смириться с тобой. – Негодяй глубоко вздохнул и тоже взял меч наизготовку. Он держал его почти правильно, но так уверенно, как будто это был его собственный стиль, а не чья-то школа.

– Сада-сама. Скоро я очищу свое имя.

Голос Укиё был тих и нежен, как первый щебет птиц на рассвете.

– Удар сорок два, Кикутэй…