Фразу «каждый из нас – критик» безусловно можно отнести к обычным зрителям, поскольку каждый из них так или иначе оценивает свои впечатления от того, ради чего просидел в кресле кинотеатра или перед телевизором на протяжении пары часов. Те, кому удается сформулировать свои мысли достаточно четко, а затем озвучить их громко и без стеснения перед аудиторией, становятся преподавателями или блогерами, однако они, как и самые ординарные зрители, основывают свой выбор фильмов прежде всего на предыдущем кинематографическом опыте. Для большинства людей эта оценка имеет сознательную, рефлексивную составляющую. Мы спрашиваем себя: понравилась ли нам лента? Принесла ли она нам удовольствие или же это была пустая трата времени и денег? Удовольствие и удовлетворение – главные факторы при рассмотрении фильма как формы развлечения. Когда люди выбирают форму развлечения, мы предполагаем, что они принимают решения, которые считают наиболее удачными.
Удовольствие от просмотра фильма тесно связано с эмоциональным впечатлением. Вероятно, люди хотят, чтобы развлечения давали им возможность почувствовать себя хорошо. Однако связь между эмоциями, испытываемыми во время просмотра фильма, и тем, что просмотренное считается приятным, ни в коем случае не очевидна. Даже когда кино вызывает такие положительные эмоции, как удивление или восторг, нас не может обойти стороной один весомый вопрос – почему некоторые люди находят один фильм чудесным, а другой нет? Особое недоумение вызывают фильмы, порождающие негативные эмоции, такие как грусть и страх. На протяжении всей истории кинематографа такие жанры, как мелодрама, хоррор и триллер, были и остаются популярными у любителей кино. Почему же люди так активно стремятся испытать негативные эмоции?
Смех приятен. Комедии смешат. Следовательно, комедии – самый стабильный жанр в кино; если перефразировать мантру хиппи, то можно сказать: «Если это приятно, то смотри». Это наблюдение согласуется с гедонистической теорией привлекательности кино – мы любим фильмы именно потому, что они приносят нам удовольствие.
Как и во всем, что связано с человеческим разумом, под верхним слоем лежат более глубокие загадки. Мы можем спросить, каким образом получается что-то, что затем мы считаем смешным. У Фрейда на этот счет было одно объяснение, которое может послужить отправной точкой[162]. Он считал, что шутки и юмор являются социально приемлемым выражением бессознательной агрессии. Из-за того что социальные и моральные запреты не позволяют людям напрямую проявлять свои чувства, хотя некоторые вещи в жизни вызывают разочарование, люди вынуждены использовать юмор для выражения своих желаний и неудач, не причиняя при этом окружающим никакого физического вреда. Грязные шутки, сарказм и популярность слэпстик-насилия в кино наглядно демонстрируют эту теорию. Являются ли люди садистами, если считают смешными издевательства, которым подвергаются грабители в фильме «Один дома»? Фрейд ответил бы утвердительно.
Идеи Фрейда были модифицированы современными психологами-экспериментаторами, чтобы сформировать теорию о превосходстве или унижении посредством юмора, согласно которой шутник обретает превосходство над объектом юмора (врагом, авторитетом или амбивалентным любимым человеком), унижая его. В одном эксперименте оценивалась степень «смешливости» шутки о политике, заразившемся венерическим заболеванием[163]. Те участники, которые испытывали неприязнь к демократу Биллу Клинтону – тогдашнему президенту США, – посчитали шутку очень смешной, в отличие от тех, кому Клинтон нравился. Та же самая закономерность прослеживалась, когда речь шла об американском консервативном политике Ньюте Гингриче, бывшем спикере Палаты представителей Конгресса США. Это открытие объясняет знаменитый гэг из комедии «Голый пистолет» (снимали ленту, кстати, в разгар Первой войны в Персидском заливе), в котором показано, как Саддаму Хусейну бросают бомбу прямо на колени в момент, когда он отдыхает у бассейна.
Однако не весь юмор агрессивен. Фраза «Я буду то же, что она» в ответ на фальшивый оргазм Салли (Мег Райан) от съеденного блюда в закусочной в фильме «Когда Гарри встретил Салли» – это кинематографический пример дружеской шутки. Женщина, которая произнесла эту реплику, вероятно, не испытывала никакой агрессии по отношению к Салли, обеденному меню или оргазмам. Хотя в шутке есть сексуальный элемент, это поведение не подавляется и, следовательно, не соответствует теории Фрейда.
Удовольствие от дружеского юмора объясняется теорией инконгруэнтности: слушатель или зритель начинает думать о высказывании или событии стандартным образом, но шутка приводит к неожиданному разрешению ситуации[164]. «Я буду то же, что и она» – обычно это банальный и краткий способ заказа еды в общепите. Но учитывая, что фраза была произнесена женщиной после того, как та услышала, что кто-то испытывает огромное удовольствие, она подразумевает, что еда Салли должна обладать особыми качествами и быть очень желанной. Люди находят, что короткая ментальная встряска от подобных вербальных или визуальных финтов освежает ум и заряжает энергией.
Почему людям нравится наблюдать за событиями, наполненными насилием, разрушениями и человеческими страданиями? По мнению Фрейда, в цивилизованных обществах врожденные деструктивные тенденции людей наказываются при открытом проявлении, поэтому эти тенденции уходят в бессознательное. Поскольку они никуда не исчезают, мы испытываем внутреннее напряжение. Одним из решений является смещение (или сублимация) агрессивных побуждений с деятельности, которая может привести к неприятностям (к примеру, драка в баре), на более социально приемлемую – просмотр ожесточенной драки в кино.
Эволюционная психология приводит примерно те же аргументы, правда используя при этом другие формулировки. На протяжении всей эволюции человека насилие оказывалось выгодным для выживания в борьбе с хищниками и врагами. Поэтому насилие в виде импульса к решению возникающих проблем заложено в глубине нашего генетического кода. Однако в современном мире насилие не является эффективным способом разрешения повседневных ситуаций, из-за чего наша внутренняя тяга к насилию находит свое выражение в символических медиа, а фильмы с показом насилия воспринимаются как нечто, приносящее удовольствие и наслаждение.
Эти широкие формулировки не объясняют огромного разброса обстоятельств насилия, показанных в кино. Кинолента, состоящая из случайных сцен взрывов и стрельбы, не способна привлечь к экранам – как широким, так и домашним – очень большую аудиторию[165]. Напротив, удовольствие от насилия, скорее всего, зависит от сюжета и персонажей. Теория аффективной предрасположенности в контексте медиаразвлечений психолога Дольфа Зильмана указывает на то, что некоторые виды экранного насилия доставляют зрителям особое удовольствие. Для большинства зрителей удовольствие от драк и перестрелок связано с моральной предрасположенностью, которую они испытывают по отношению к героям картины. Если персонаж (обычно это герой или протагонист) воспринимается положительным, то зрители сопереживают ему. Они получают удовольствие от фильма, если с персонажем происходят хорошие события. Если же с ним происходит нечто плохое (особенно в конце), то удовольствия у зрителей не наблюдается. С отрицательным все с точностью наоборот: когда с ним случается что-то плохое, то посетитель кинотеатра испытывает удовлетворение, ведь персонаж получает по заслугам за совершенные им злодейства[166].
Теория применима ко всем возрастным группам, но особенно ярко она подтверждается у совсем юных любителей кинематографа. В одном из экспериментальных исследований дети отмечали, что им понравилось кино, в финале которого симпатичный им персонаж получал в качестве награды за свои хорошие дела новый велосипед[167]. В другом варианте они оценили эпизод, где хулиган, обижавший главного героя, падает с велосипеда. От фильма, в котором привлекательный для зрителя персонаж падал с велосипеда или когда отрицательный герой выходил сухим из воды с новым велосипедом, юные испытуемые никаких положительных эмоций не испытали. Беглый анализ коммерчески успешных кинолент (Приложение Б на стр. 277) подтверждает эту теорию: почти во всех фильмах из списка герой в конце получает награду, а злодей – по заслугам.
Хорроры давно стали объектом пристального внимания психологов, изучающих сферу развлечений. Поклонники жанра могут обнаружить в их исследованиях морализаторский подтекст («что за человек может наслаждаться чем-то подобным?»), однако ужасы представляют собой убедительный парадокс: хорроры пугают, а страх возникает, когда человеку угрожает телесный или социальный вред. Обычно люди идут на огромные усилия и затраты, чтобы избежать ситуаций, вызывающих страх в реальной жизни. Каким же образом тогда имеет смысл существование жанра хоррора?
Теорию аффективной предрасположенности можно отнести и к фильмам ужасов. Хотя в хорроре могут присутствовать моменты, вызывающие страх и ужас, традиционные фильмы ужасов обычно заканчиваются победой над монстром или злодеем и выживанием нескольких положительных персонажей. Когда моральный порядок восстанавливается благодаря выживанию героя и уничтожению злодея, тревога, испытываемая в течение просмотра, ослабевает, что придает дополнительную значимость финальной развязке[168]. Поскольку в хоррорах страх сочетается с отвращением к нечеловеческому чудищу, убийство монстра не вызывает остаточных человеческих симпатий, которые могут присутствовать, например, в триллере. Подобную схему можно наблюдать в фильмах «Чужой» и «Чужие», где показаны затяжные схватки лейтенанта Рипли, сыгранной Сигурни Уивер, с жутким безглазым монстром. Хотя инопланетный ксеноморф и разумен, это не отменяет чувства отвращения и испуга по отношению к нему. Встречи Рипли с главным врагом варьируются от медленно нарастающего напряжения до ужасающего насилия, но каждый фильм заканчивается драматическим уничтожением чудовища, благодаря чему зритель ощущает и облегчение, и моральное удовлетворение.
Удовольствие от воспринимаемой справедливости проявляется и в эффекте «последней девушки» или «выжившей девственницы» в фильмах-слешерах, где роль главного антагониста исполняет маньяк с ножом в маске. «Невинные» персонажи, которым зритель, надо полагать, сопереживает, в конце концов остаются в живых, а «порочность» сексуально активных героев служит оправданием их ужасной смерти. Судьба морально неполноценных жертв вызывает у них удовлетворение по тем же причинам, что и смерть злодея. Одно исследование показало, что мальчики-подростки, которые придерживаются неодобрительных представлений о женской сексуальности наряду с карательными установками («Мне нравится видеть, как жертвы получают то, что заслуживают»), делились тем, что убийства сексуально активных персонажей-женщин доставляют им больше удовольствия, чем убийства персонажей-мужчин (независимо от их сексуальной активности) или сексуально неактивных женских персонажей[169].
Удовольствие от грустных фильмов порождает парадокс, похожий на тот, что мы наблюдаем в связи с хоррорами. Если большинство людей считают грусть негативной эмоцией и вообще стараются избегать этого чувства, то почему же так популярны так называемые слезоточивые мелодрамы? На первый взгляд, это противоречит идее, что люди не делают того, что им неприятно. Во многих фильмах печальные события не представляют особой проблемы, если рассматривать фильм в целом. Депрессивные события в начале или середине сюжета ставят перед героями проблемы, которые преодолеваются по ходу фильма, что увеличивает удовольствие от счастливого финала. В эпопее, подобной «Властелину колец», набирается множество трагических событий на протяжении длинного нарратива, которые происходят ради того, чтобы в конце герои неоднократно одержали победу над злом.
С фильмами без хеппи-энда не все так просто, ведь в них нет очевидной отдачи. Зачем люди смотрят «Дневник памяти» или «Старого Брехуна» 1957 года, в которых приятные зрителю персонажи (пожилая пара и лабрадор-ретривер соответственно) умирают трагически не по своей вине и не в результате героического поступка? Одна из возможных разгадок может крыться в том, что зрители руководствуются не только одной конкретной эмоцией. Исследования показали, что участники, находящиеся в «нежном аффективном состоянии», которое характеризуется теплотой, сочувствием и пониманием, отдают большее предпочтение грустному кино, чем участники, испытывающие счастье или печаль[170]. Люди, находящиеся в «нежном» состоянии, также проявляли больший интерес к другим фильмам, в которых рассматривались близкие человеческие отношения, вне зависимости от того, грустными они были или нет. Когда участники принимали позицию сочувствия, их мотивирующим интересом был просмотр фильмов с содержательным смыслом, а не переживание той или иной эмоции.
То, что «Старый Брехун» полюбился зрителям, свидетельствует о готовности терпеть душераздирающие эмоции, если эти переживания связаны со значимыми событиями. В семейной драме Роберта Стивенсона поднимаются такие темы, как мужество, дружба и верность, а концовка заставляет задуматься о нашем взрослении и той ответственности, которую мы начинаем на себя брать с приходом определенного возраста. Эмоции, связанные с фильмом, важны, но играют вторую скрипку по сравнению с тем пониманием, которое приходит в результате просмотра. Это наблюдение расширяет представление о том, что значит получать удовольствие или удовлетворение от фильма[171].