Репрезентация психологических расстройств и психологического лечения вряд ли бы стала предметом столь пристального внимания психологов, если бы не опасения по поводу того, каким образом такие изображения могут повлиять на отношение к психологии в реальном мире. Что, если оно принесет больше вреда, чем пользы? Если речь идет о фэнтези, то реалистичность таких фильмов редко вызывает беспокойство (мало кого волнует, насколько достоверно изображены орки в саге «Властелин колец»). Однако психология куда реальнее экранных киномонстров, поэтому вероятность того, что публика примет драматические изыскания за правду, существует.
Особую тревогу у специалистов вызывает то, какими на экране представляют людей с психическими заболеваниями. Опросы показали, что для многих представителей общественности большая часть их знаний о психических заболеваниях поступает именно из медиа. Отто Уол обеспокоен тем, что кино и другие медиа распространяют мнение, что психически больные люди являются объектом насмешек, они жестоки и опасны – словом, принципиально отличаются от других людей[53].
Я лично наблюдал отношение общества к психическим заболеваниям, глядя на своих студентов. Большинство из них обычно достаточно подкованны, чтобы понять, что фильмы (особенно комедии) преувеличивают симптомы, однако их внимание к некоторым явлениям усиливается под влиянием медиа, и это безусловно. Когда я читаю лекции по шизофрении, то рассказываю о ее подтипах, относительно позднем начале заболевания, реакции на препараты и так далее. Но студенты нередко пропускают эти факты мимо ушей и начинают спрашивать об убийцах-психопатах. Для некоторых студентов связь между шизофренией и убийством настолько сильна, что когда они узнают, что многие люди с таким диагнозом могут вести вполне нормальную повседневную жизнь, то для них это настоящий шок. Хотя студенты зачастую восприимчивы к изменению своих убеждений, я иногда задаюсь вопросом, как долго продлится их просветление. Ведь рано или поздно они вновь столкнутся с натиском клише популярной культуры.
Негативное влияние репрезентации психических заболеваний в кино можно заметить и у людей с психологическими расстройствами. Выпускница кинофакультета, у которой диагностировали шизофрению описала, как на ее жизнь повлияло изображение ее болезни в кино. Неудивительно, что она часто не решается рассказать о своем диагнозе, опасаясь, что ее сочтут «маньячкой-убийцей». Сила этого внушения настолько велика, что, как она признается, после просмотра тех или иных картин ее начинали одолевать сомнения в себе, хотя кому, как не ей самой, знать, какова ее болезнь на самом деле[54].
Результаты проводившихся крупномасштабных исследований влияния медиа на восприятие психических заболеваний подтвердили: художественные и нехудожественные виды медиа способны оказывать воздействие на то, как зрители воспринимают психические заболевания[55]. Одна группа исследователей обнаружила, что если люди получают большую часть информации из электронных медиа, то у них формируются авторитарные установки, то есть они считают, что люди с психическими заболеваниями не должны находиться в обществе[56]. Когда другой ученый опрашивал группы людей об их отношении к психическим заболеваниям, то на такие фильмы, как «Молчание ягнят» и «Психо», ссылались те, кто выражался на тему достаточно негативно[57]. Еще одно исследование зафиксировало то, как отношение студентов к психическим заболеваниям стало куда более отрицательным сразу же после просмотра фильма «Пролетая над гнездом кукушки»[58].
Как мы уже успели убедиться, психологи и создатели фильмов подходят к кинематографическому изображению безумия совершенно по-разному. По определению Флеминга и Манвелла, «если для психолога безумие – это прежде всего то, что должно быть количественно понято и затем излечено, то для режиссера или сценариста это в первую очередь предмет, изображение которого позволяет увидеть самую темную и скрытую сторону нашего бытия»[59]. С учетом того, что искаженное изображение психически больных действительно внушает неверные установки насчет психических заболеваний обществу, призыв к позитивному и достоверному изображению психических расстройств вполне понятен.
Тем не менее специалистам из сферы психологии не стоит быть наивными. Кинематографисты работают совершенно в другой области. Психолог может возражать против того, чтобы персонажа окрестили «маниакально-депрессивным» вместо более современного и подходящего диагноза «биполярное расстройство». Но режиссер наверняка сочтет, что «биполярный» на слух кажется каким-то географическим термином, и потому предпочтет «маниакально-депрессивный» как термин более драматичный и знакомый зрителю.
К тому же для эффективных размышлений о природе безумия фильмам не обязательно отражать диагностическую реальность с ювелирной точностью. Кино запечатлевает поведение людей, одновременно пугающее и завораживающее нас. В то же время эти репрезентации напоминают нам, что внутри нас есть потенциал вести себя так, как мы боимся и/или желаем. Психиатр Гарри Стек Салливан заявил, что «в каждом из нас доля человеческого превышает что бы то ни было другое»[60]. Высказывание Салливана полезно при рассмотрении любого аспекта человеческого разнообразия[61], но призыв к единству особенно актуален для психологических расстройств, где примеры разнообразия столь яркие. Симптомы этих расстройств многим кажутся причудливыми, странными и очень непохожими на нас самих. Но тезис Салливана может помочь смягчить тенденцию к отчуждению страдающих, подчеркнув то, что объединяет всех людей: стремление к дружбе, способность любить, любопытство к другим людям и тому подобное.
Киноленты, которые сочувственно относятся к персонажам с психическими расстройствами, могут оказывать потенциально положительное воздействие, вызывая проблески человечности у зрителей. В «Играх разума» Джон Нэш показан человеком, в котором преобладают положительные качества, он может понравиться зрителями, или они даже могут увидеть себя в его борьбе, несмотря на его нестабильное поведение, которое иногда проявляется. Фильмы также могут побудить зрителей задуматься о том, что у них могут найтись общие черты с так называемым безумием (т. е. психологические симптомы). Например, обычные ночные сны могут показаться похожими на галлюцинации (и в том, и в другом случае речь идет о нереальном сенсорном восприятии), и оба напоминают сюрреалистические фильмы. Тенденция видеть сходство между различными областями человеческого опыта (включая такие повседневные явления, как сны, и симптомы психических заболеваний, такие как галлюцинации) образует так называемую формальную параллель.
При рассмотрении таких кинообразов психических заболеваний в подобном свете даже экстремальные герои, такие как Норман Бейтс или Джокер, оказываются потенциально показательными. Почему эти персонажи привлекают нас? Может быть, дело не только в том, что они отличаются от обычных людей, но и в том, что мы узнаем в них что-то до неуютности знакомое? Я не воспринимаю Нормана Бейтса как реалистичного пациента, но как персонаж фильма он вызывает у меня глубокую тревогу и сочувствие. Это говорит о моих страхах, связанных с потерей рациональности, самоконтроля и смысла. И хотя Джокер сам по себе пример ужасно неточной интерпретации психического заболевания, от него мы узнаем кое-что о притягательности хаоса.
Исследовалось также и влияние репрезентаций в кино психологов и других специалистов в области психического здоровья. Но у этой группы и у душевнобольных есть одно важное отличие – мы принадлежим к профессиональной гильдии и хорошо зарабатываем. То есть кто-то может сказать, что медицинские работники должны быть более толстокожими и готовыми к некомплементарным изображениям – такова цена власти и социального престижа.
Изображение в медиа психологов на самом деле обсуждалось самими психологами. В конце 1990-х в ежемесячном бюллетене Американской психологической ассоциации было объявлено о создании подкомитета MediaWatch, целью которого стал мониторинг и решение вопросов связей с общественностью, связанных с изображением психологов в медиа. В качестве примера приводилось неподобающее поведение экранных психологов в фильмах «Повелитель приливов» и «Умница Уилл Хантинг»[62]. Спустя несколько месяцев один из практикующих психологов ответил на это письмом с заголовком «Политкорректность разбушевалась». Он утверждал, что создание MediaWatch свидетельствует о том, что психологи «все еще не уверены в своей профессии»[63]. Как любитель таких «психологически некорректных» фильмов, как «Психо» и «Пролетая над гнездом кукушки», я отчасти согласен с автором письма. Однако, вступив в MediaWatch, я понял, что у группы есть законная причина для существования. Несомненно, психологам иногда нужно услышать конструктивную критику и даже посмеяться над собой, но гипертрофированные образы могут быть опасными в плане того, как их потом будут воспринимать в обществе.
Психологическое лечение, особенно психотерапия, сильно уязвимо в этом случае. Психотерапия отчасти обладает таинственным ореолом, связанным прежде всего с конфиденциальностью между врачом и пациентом – одним из основных принципов грамотного консультирования. Не будь обеспечения конфиденциальности, клиенты опасались бы, что терапевт может раскрыть их личные мысли, – и вполне обоснованно. И это, в свою очередь, привело бы к нежеланию делиться деликатной информацией. Тем временем одним из непредвиденных последствий психологической конфиденциальности является то, что она не позволяет большинству людей непосредственно наблюдать за процессом консультирования. Таким образом, фильмы и другие произведения становятся единственной возможностью для широкой публики заглянуть в закрытую сферу психотерапии. Даже искушенные зрители, у которых хватает ума не верить всему, что происходит на экране, могут обнаружить, что их понимание страдает из-за отсутствия других изображений психотерапии.
Даже позитивный взгляд кинематографа на лечение психических заболеваний может оказаться спорным. Некоторые авторы отмечают распространенность катарсического лечения в кинематографической психотерапии – так называется драматический момент ослепительного прозрения, когда внезапно «тайна» раскрывается и клиент, независимо от тяжести симптомов, внезапно избавляется от страданий[64]. Когда я впервые увидел фильм «Три лица Евы» на уроке психологии в средней школе, то был потрясен этим феноменом. В кульминационной сцене Ева (в исполнении Джоэнн Вудворд) излечивается от расстройства множественной личности благодаря случайному открытию: она узнает, что симптомы болезни проявились в тот момент, когда на поминках ее заставили поцеловать труп бабушки. Другие примеры катарсического исцеления можно найти в фильмах «Повелитель приливов», «Обыкновенные люди» и «Умница Уилл Хантинг». Эти катарсисы приносят драматическое удовлетворение, символически связывая воедино различные нити сюжета, чтобы затем привести их к приятному заключению. К сожалению, обычно терапия работает совсем не так. Мгновенное избавление от серьезных проблем не приходит практически никогда. Терапевтический прогресс – это, как правило, куда более медленный и гораздо менее драматичный процесс.
Подобные неточности приводят к тому, что люди могут вообще отказаться от идеи прохождения курса лечения. В одном из исследований было показано, что «склонные к уязвимости» (испытывающие депрессивные или суицидальные симптомы) подростки с большей вероятностью будут считать, что лечение окажется неэффективным, если посмотрят такие киноленты, как «Девственницы-самоубийцы», «Прерванная жизнь» и «Игры разума». Этот вывод можно посчитать особенно тревожным, поскольку эти фильмы симпатизируют психологическому лечению (хотя бы даже и в малой степени), и конечно, они далеко не худшие, если говорить о существующих изображениях лечения психических заболеваний[65].
В другом исследовании сравнивались взгляды людей, смотревших определенный фильм, и тех, кто его не смотрел. Это была романтическая комедия 1980-х годов «Любовный недуг» с Дадли Муром. Мур в фильме сыграл главную роль – доктора Сола Бенджамина, психоаналитика, решившего начать романтические отношения с одной из своих пациенток. Это решение раскрепощает его и побуждает отказаться от прибыльной психоаналитической практики, чтобы помогать бедным. Участники исследования, посмотревшие картину, оказались более благосклонны к сексуальным отношениям между терапевтом и клиентом, чем те, кто его не смотрел. Поскольку жанр фильма – романтическая комедия, то нарративный успех ленты напрямую зависит от того, насколько она будет убедительна в изображении того, что настоящая любовь преодолевает все ограничения, включая даже профессиональную этику. Однако распространение идеи о том, что между терапевтом и клиентом возможны романтические отношения, не работает на общественное благо. Потенциальные клиенты могут либо прийти в ужас от такой возможности и избегать терапии, либо пойдут на лечение, имея в голове совсем иные цели [66].
В ХХ веке психология и кино развивались вместе, и на сегодняшний день психология и психотерапия, как и Голливуд, – это уже устоявшиеся институты. Но ввиду того что психология не имеет в своих активах такой хорошей пиар-машины, она вынуждена полагаться на Голливуд в вопросах продвижения. В 1990‐е специалисты в области психического здоровья появлялись в каждом шестом блокбастере. Ипостаси у них были разные: они вели индивидуальную психотерапию, супружеское консультирование, консультирование по вопросам злоупотребления психоактивными веществами и психологическую экспертизу[67]. Эти методы стали стандартным явлением американской культуры, и в какой-то степени кино может служить отражением нынешней реальности. Но не исключено, что широкое освещение терапии в кино сыграло свою роль в облегчении культурного принятия (равно как и для значительной амбивалентности).
Психологи из кинофильмов побуждают некоторых зрителей сделать карьеру в психологии или смежных областях. Маршалл Эдельсон, психолог и психиатр из Йельского университета, отметил, что такой эффект на него оказала Ингрид Бергман, точнее ее персонаж в фильме Хичкока «Завороженный» (1945)[68]. Судя по моим разговорам с коллегами, многие психотерапевты моего поколения (а мы говорим о людях 1960–1975 годов рождения) вдохновлялись персонажем доктора Бергера в исполнении Джадда Хёрша в фильме «Обыкновенные люди» (1980). Скептики могут сказать, что самоотверженность доктора Бергера устанавливает невозможно высокие стандарты для начинающих терапевтов. Однако состоявшиеся консультанты, с которыми я общался, не были столь слепо идеалистичны. Совсем наоборот – они подчеркивали некоторые черты Бергера (сострадание, терпение, чуткость) как факторы, которые вдохновляют их по сей день.
Другие комментаторы находят в кино хорошие терапевтические модели. Триллер «Шестое чувство» с Брюсом Уиллисом, хоть и представляет собой сверхъестественную историю о призраках, был высоко оценен специалистами как пример того, насколько трудно терапевту принять субъективную реальность своих пациентов. Поначалу доктору Кроу тяжело принять реальность своего молодого пациента Коула, который заявляет ему: «Я вижу мертвецов». Только когда доктор Кроу принимает восприятие Коула как истину его субъективного мира, это позволяет ему помочь Коулу справиться с преследующими его призраками[69]. Недостаточное осознание доктором Кроу своих собственных проблем при столкновении с системой убеждений Коула приводит его к тому, что он начинает защищаться от этих убеждений. Отказываясь верить и отстраняясь от полученных знаний, он избегает попытки справиться с собственными неудачами и ограничениями[70]. Несмотря на сверхъестественный сюжетный поворот «Шестого чувства», мы видим, как кино может раскрывать истину о том, как выглядит успешный процесс психотерапии и успешные межличностные отношения в целом[71].