Встреча с Ким Хэилем была абсолютно неожиданной. Не понимая собственных чувств, я заговорила с ним, кажется, достаточно дружелюбно. Мы присели на скамейку рядом с фонтаном у больницы, пытаясь поговорить о том, как прошли последние годы. Лицо Хэиля оставалось напряженным. Он все повторял, как рад меня видеть, но я понимала, что вряд ли он рад на самом деле.
– А я почти не узнал тебя. Сколько уже, лет шесть прошло? Ты так выросла. Хотя… ведь твой отец тоже высокий, да? Я правильно помню?
– Папа среднего роста. Это мама высокая.
– Вот как? Все равно удивительно. И встретиться здесь… Ты ведь теперь на третьем году старшей школы?
Он задавал вопросы, ответы на которые прекрасно знал. Наверное, растерялся.
– Да, мы же с Хэвон одногодки.
– Точно, точно. В любом случае я очень рад. – Хэиль натянуто улыбнулся, заметно нервничая. – Как мы могли тут пересечься?
Освежающие струи фонтана летом весело танцевали под музыку, но сейчас, в марте, он выглядел иссохшим. Мне нравилось, как с наступлением ночи вокруг фонтана загорались теплые желтые огни подсветки, создавая романтическую обстановку, и пациенты или их родственники собирались здесь, чтобы отдохнуть. Однако со временем часть лампочек перегорела, и теперь с заходом солнца дорожка вокруг фонтана становилась мрачной. Починят ли освещение к лету? Хотелось бы надеяться.
Смотреть, как Хэиль нервничает, было забавно и странно. Похоже, он еще не забыл, как вел себя до этого, и настроение у меня постепенно стало не таким ужасным.
– Как твоя аллергия? – спросила я, и он, словно опомнившись, начал снова почесывать руки, хотя кашель его больше не беспокоил.
– Уже лучше. А то я думал, что помру. Серьезно. Повел себя как последний кретин, да?
– Когда болеешь, это простительно.
– А ты чего в больнице? Еще и с готовым обедом?
Омурайсу, который я держала на коленях, давно остыл. «Что бы ему ответить?»
– Ты часто сюда приходишь? Кто-то болеет? – спросил он, явно пытаясь что-то разузнать. Я сразу поняла, к чему он клонит.
– Просто проходила обследование. Из-за проблем с циклом. Закончили поздно, вот зашла взять перекусить.
«Что это со мной? Что за игру ты затеяла, Сиан? Поверит ли он мне?»
Хэиль, смутившись, пробормотал дежурное «Ну да, конечно, здоровье надо беречь», и больше ничего. Но о чем он подумал на самом деле, я не знала. Я была уверена, что он хотел спросить: «Как тетя?» Но мне казалось, в глубине души знать правду ему бы не хотелось. Он предпочел бы жить и верить в то, во что сам решит. Всем так легче.
– Как твоя мама?
Выбор слова показался мне забавным. Раньше и Хэвон, и Хэиль звали мою маму «тетя». И я звала их маму так же.
– Все хорошо.
На его лице мгновенно отразилась радость от услышанного.
– Вот и отлично. А то я уже думал…
– Что она все еще в больнице? Что за мысли?
Хэиль облегченно выдохнул, будто камень с плеч упал.
– Я переживал.
Ложь. Волновался бы – не стал бы избегать нас так долго.
– У нас у всех все хорошо, – я тоже солгала. А потом спросила о том, что меня по-настоящему интересовало: – Как Хэвон? Я скучаю по ней.
– Хэвон… В целом у нее все отлично, не о чем переживать, – немного расслабившись, Хэиль отвечал более искренне.
Мой голос звучал обиженно, когда я спросила, почему за несколько лет они ни разу не попытались связаться, и сказала, что очень по всем скучала. Что после их отъезда не было никаких новостей, и я волновалась, и молилась об их здоровье, и тосковала без возможности увидеться. Я не знала, что они думают, но все равно не забывала о них. Наверное, я говорила как одержимая, но искренне и почти не сдерживаясь.
– Это было неизбежно. Никто ведь этого не хотел, – наконец сказала я. Лицо Хэиля озарилось, и он кивнул, как бы соглашаясь со мной. Даже глаза заблестели, словно он был тронут моим пониманием.
– Спасибо… за твои слова. Здесь для нас больше ничего не оставалось, и мы уехали из города. Но сейчас все налаживается.
Он улыбался так просто и светло, что слышать хотя бы это «все налаживается» было как глоток свежего воздуха.
– Хэвон, кстати, сменила имя. О нас же тогда всё утекло.
Новость меня ошеломила.
– Должно быть, ей тяжело пришлось. А как ее теперь зовут?
– Чивон. Ким Чивон. Простовато, да? Она хотела именно такого. И живет так же просто, даже в церкви хору аккомпанирует.
Я бережно записала в память все новое, что мне удалось узнать о Хэвон. Она до сих пор играет на пианино. Хэвон, которую я уже не знаю. Моя подруга Хэвон. Хэвон, которая живет простой, нормальной жизнью. Как это вообще возможно? Столько лет я старалась не думать о ней, но стоило сказать вслух, что я скучаю, как это чувство захватило меня с новой силой. Мне вдруг захотелось увидеть ее своими глазами, узнать, как она.
А что потом? Что будет после нашей встречи? Я же не могу предъявить ей какие-то претензии. Не выдумывай лишнего, Сиан. Внутренний голос пытался остановить меня, но другая моя часть уже рвалась на свободу.
– Хочешь, дам ее контакты? – радостный, Хэиль и правда продиктовал мне номер Хэвон.
– Позвоню ей. Только наша с тобой встреча пока в секрете! Ким Чивон… даже странно как-то. Надо ее удивить. Может, она будет рада меня видеть.
– Конечно. Она будет в восторге!
Я, наверное, выглядела очень довольной – Хэиль целых несколько раз сказал, что рад видеть меня такой. Говорят, позитивный настрой помогает выздоравливать, так что я тоже пыталась сохранять оптимизм. Однако невозможно было полностью избавиться от мрачных мыслей, тянувших меня на самое дно, и мне все чаще приходилось притворяться, что все хорошо. Хэиль, как ни в чем не бывало, сыпал воспоминаниями: «Помнишь, ты ведь почти жила у нас дома? Мы были как одна семья, даже ближе, чем родственники. Тетя готовила для нас розе-ттокпокки[4], а я мыл посуду, правда я тогда разбил ее любимую тарелку, испугался и разрыдался, помнишь? А она улыбнулась и пожалела меня. Тетя вообще никогда не ругалась. Мы с Хэвон поэтому любили твою маму больше нашей».
Если бы ничего не случилось, мы, наверное, до сих пор были бы ближе, чем родные братья и сестры. Наверняка были бы.
Моя мама и тетя – мама Хэвон – познакомились в интернете на форуме для мам. Они общались только онлайн, пока не встретились на собрании родителей, чьи дети в том году шли в детский сад. Оказалось, что они соседки по жилому комплексу. Наши мамы быстро подружились, с самого детства я звала маму Хэвон тетей, а она – мою. Тетя работала в офисе, а мама оставалась дома, поэтому Хэвон и Хэиль часто ужинали у нас, и мы могли проводить вместе сколько угодно времени.
Хэвон и Хэиль погодки. Мы почти всегда и все делали втроем. Ходили в один детский сад, занимались на пианино и учились плавать. Я ела то, что ела Хэвон, и не ела то, что не любил Хэиль. Мы принимали это как должное, не задумываясь. Конечно, мы часто ссорились, но быстро мирились.
В начальной школе нас с Хэвон часто спрашивали, не близняшки ли мы, и даже путали иногда. Лица у нас были совершенно разные, но всех сбивало то, что мы часто одевались одинаково или носили похожие прически. И мы всегда знали, что наша связь – нечто исключительное.
Сомнения не терзали меня, даже когда я подошла к школе Хэвон, однако мысль о том, что я действительно могу ее встретить, что-то всколыхнула во мне. Правильно ли я поступаю? Что, если я поставлю Хэвон в неудобное положение? Впрочем, разве не для этого я здесь? Смогу ли я скрыть свои чувства? Множество мелких и более сильных опасений сковали мои шаги. А если… а если Хэвон притворится, что не знает меня?
Я заволновалась. Почему-то вспомнился день, когда я впервые зашла к ней домой. Я тогда выписалась из больницы раньше, чем Хэиль и Хэвон, и ужасно за них беспокоилась. Говорили, вирус Проксимо у каждого вызывал свои осложнения. В интернете я читала истории заболевших, и кто-то писал, что терял чувство равновесия, у кого-то немели руки и ноги, кто-то мучился от страшных головных болей, причины которых никто не мог отыскать. У меня тоже были «проблемы с вестибулярным аппаратом» – я время от времени теряла равновесие и падала, но в целом мне повезло больше многих. Я тогда пошла к Хэвон домой, но дверь была надежно заперта. На звонки ни она, ни Хэиль тоже не отвечали. После того как в нашем жилом комплексе обнаружили зараженного, движение транспорта здесь полностью запретили, а округ Кансон[5] и вовсе закрыли на карантин, так что отыскать их семью было практически нереально. Когда через несколько недель я снова пришла к ним, соседи сказали, что квартира продана и теперь там идет ремонт. Я снова и снова пыталась дозвониться до Хэвон и Хэиля, но слышала только: «Этот номер не обслуживается». И даже когда мама впала в кому, я все еще ждала звонка.
– Ким Чивон?
Стоя у школьных ворот, я окликнула девочку, похожую на Хэвон, и потом еще двух, но обе они, озадаченные и слегка смущенные, отвечали, что они – не Чивон. Моя уверенность начала таять. Мне казалось, я сразу ее узнаю, но это оказалось совсем не так просто. Почему вокруг столько похожих на Хэвон? Наконец, я увидела девочку, которая шла под руку с подругой, и все во мне закричало: это она!
– Чивон! Чивон, это ты?
Девушка остановилась и осмотрела меня с ног до головы, склонив голову набок. Конечно, она могла не узнать меня – мы ведь не виделись столько лет. Я спокойно выдержала ее изучающий взгляд, но она лишь покачала головой.
– Нет, извини.
Как только эти слова сорвались с ее губ, я поняла, насколько смешным было мое предположение. Эта девушка была куда меньше ростом, чем Хэвон, которую я помнила. Мы с ней еще в шестом классе были почти одного роста с классным руководителем, а та, кого я остановила, едва доставала мне до плеча. Как же я могла принять ее за Хэвон? Я поспешно извинилась, но она неожиданно ответила:
– Вы, наверное, про Ким Чивон из первой группы? Она вон там. Видите, с розовым рюкзаком?
Я с удивлением посмотрела в указанном направлении. Группа ребят уже вышла за школьные ворота. Лиц я не могла разглядеть, но среди черных и белых сумок выделялся единственный ярко-розовый рюкзак, и я бросилась к его обладательнице.
– Ким Хэвон!
Девушка обернулась.
Случайно столкнувшись на улице, я бы ни за что не узнала ее и прошла мимо. Сейчас же Хэвон машинально обернулась, услышав свое имя, но, спохватившись, опустила голову и быстро зашагала прочь. Я поймала ее за рюкзак. Подруги Хэвон, шедшие под руку, с удивлением спросили – и смущенная Хэвон повторила за ними:
– Кто вы?
– Ты тоже меня не узнаешь, – вздохнула я.
– Извините, но все-таки кто вы?
– Это же я! Неужели ты не узнаешь меня?
Хэвон молчала. Ее взгляд, полный сомнений, скользнул по мне и остановился. Только что раздраженное, ее лицо застыло. Мне стало ясно, что от удивления она не может вымолвить ни слова.
Хэвон что-то сказала подругам и махнула мне, мол, иди за мной. Она зашагала вперед так, будто ее кто-то преследовал, и остановились мы очень нескоро.
– Кажется, ты мне совсем не рада, – с улыбкой проговорила я, но Хэвон покачала головой.
– Вовсе нет!.. Я просто растерялась. Ты меня очень удивила. Я даже сначала подумала, что мне мерещится.
– Я тоже. Забавно, что мы сначала даже не узнали друг друга, правда?
Хэвон спросила уже без улыбки:
– Как ты здесь оказалась? Неужели перевелась к нам?
– О чем ты? Мы же обе в выпускном классе, какой перевод? Просто приехала, чтобы увидеть тебя.
– Увидеть меня?..
– Ладно, давай сначала поедим. Ты не голодная?
Хэвон немного поколебалась, но потом пошла вперед, как будто у нее не осталось выбора. На пути к торговым рядам было нескольких бургерных и закусочных, но мы прошли мимо них: казалось, она искала место как можно дальше от школы. Наконец, она остановилась возле палатки с сэндвичами, и мы заказали два. Расплатившись, я перехватила виноватый взгляд Хэвон, которая, кажется, чувствовала себя не в своей тарелке.
– В следующий раз ты угощаешь.
Она кивнула, но особенно довольной не выглядела, и как только мы сели за столик, спросила:
– Что значит – ты приехала, чтобы увидеть меня? Как ты вообще узнала?
«Зачем ты искала меня? Почему ты это сделала? Что между нами еще может быть?» Так прозвучал для меня ее вопрос.
– Я встретила Хэиля в больнице. Выходит, он и правда ничего не сказал? Я хотела увидеться с тобой.
Хэвон все не могла решиться, стоит ли ослаблять бдительность в ответ на мое дружелюбие. На ее лице отражались сожаление и смятение, ей явно было неудобно. Потом я достала из сумки приготовленный заранее подарок. Когда я кивнула, показывая, что коробку нужно открыть сейчас, Хэвон внимательно оглядела ее и осторожно сняла крышку. Она не сразу сообразила, что перед ней, долго смотрела на содержимое, а потом усмехнулась. На щеке показалась ямочка. Как давно я ее не видела! Эта улыбка вызвала у меня настоящую радость. У Хэвон были светлые брови и мягкие, плоские черты лица, наверное, именно поэтому мне было непросто разглядеть ее возле школы. Но стоило ей улыбнуться, как воспоминания о времени, проведенном вместе, нахлынули снова.
– О, это же…
– Помнишь?
– Конечно. Как можно забыть? Спасибо.
– Это ведь твое. Я просто вернула.
– Я сразу даже и не узнала свои вещи.
В коробке лежали вещи Хэвон времен начальной школы: умные часы, раскраска с героями Marvel, дневник, 3D-ручка, перчатки и купальник. Все это она когда-то оставила у нас дома и так и не забрала. Я не смогла выбросить ее вещи, хотя и не рассчитывала увидеть Хэвон снова, и даже когда мы переехали, забрала все с собой – сама не понимая почему.
Хэвон включила умные часы.
– Ого, еще работают!
– Я их зарядила.
– Точно такие, какими я их помню! Даже наши переписки сохранились.
– Я не могла их стереть.
Хэвон, широко улыбаясь, принялась перечитывать сообщения.
– Тут половина про то, как я упрашиваю маму разрешить мне остаться у тебя с ночевкой.
– А вторая половина – как ты ругаешься на Хэиля.
Мы залились смехом, как двенадцатилетние девчонки.
– Ну надо же. Ты все это до сих пор хранила?
– Разве я могла выкинуть твои вещи?
Мне показалось, Хэвон была тронута. В этот момент зазвенел пейджер, оповещая о готовности заказа, и я отошла за сэндвичами и соком. Вернувшись, я мельком взглянула на Хэвон и заметила, что ее глаза немного покраснели. Может, вещи из прошлого пробудили в ней давно забытые воспоминания? Мы ели сэндвичи, чувствуя себя друг с другом уже более комфортно.
– Оказывается, мы жили совсем рядом, – сказала я.
Школа Хэвон оказалась всего в пятнадцати минутах пешком от моей – два часа на метро от Кансон-гу; выходит, мы обе переехали из одного конца Сеула в другой.
– Удивительно, что мы встретились вот так. – Я радостно смотрела на нее, словно пытаясь увидеть в ее глазах согласие, но она лишь едва заметно улыбнулась.
– Ты сменила имя, да?
На мой вопрос она решилась ответить не сразу, и сначала налила немного своего сока в мой стакан, после чего тихо проговорила:
– Да. Прости.
– За что?
– За все. За то, что уехала, не попрощавшись. Ты же знаешь, на нас тогда набросились все, и стало совсем не до того. Это был настоящий кошмар.
Я вспомнила, как долго бродила вокруг вещей, выброшенных семьей Хэвон, – руин их жизни. Мне казалось, они могли что-то оставить для меня, а я просто не заметила.
– Хотя бы сейчас я должна извиниться как следует. Пожалуйста, прости меня.
Хэвон и Хэиль, не ища никаких оправданий, сразу признали свою вину. То, как легко они извинялись, пробудило во мне странное чувство – словно они опередили меня и я осталась ни с чем. Я затолкала в рот остатки сэндвича и в этот момент увидела сообщение от папы.
Дочка, помнишь, сегодня у меня ночная смена?
На этой неделе папа работал по ночам, и я должна была оставаться с мамой. Но от кого или чего мы с папой ее защищаем?
Приду к десяти.
Хорошо.
– Ты правда пришла, потому что хотела меня увидеть?
– Ты уже третий раз спрашиваешь. Не веришь? Моя школа не так далеко от твоей, как я думала, так что теперь я буду часто к тебе заглядывать.
Хэвон согласно кивнула, но на слове «часто» взгляд ее изменился. Она пыталась скрыть свои чувства, нервно протирая стол салфеткой, но я сделала вид, что ничего не заметила, и просто улыбнулась.
– Хэвон.
– Меня зовут Чивон.
– А я все равно буду звать тебя так, как хочу.
Хэвон едва заметно нахмурилась. Ей явно не понравились мои слова, но все же она кивнула.
– Но если вдруг я буду с друзьями, пожалуйста, зови меня Чивон.
– Они не знают твое старое имя?
Хэвон слегка усмехнулась, будто мой вопрос был риторическим.
– Разумеется. Иначе зачем вообще менять имя?
Потом она все-таки рассказала, как у нее дела, – практически то же самое, что говорил Хэиль. Она и меня спросила, как я, и зная, насколько скучна моя жизнь за вычетом больницы, я все выдумала. Я не слишком хорошо учусь, в меру нервничаю из-за вступительных экзаменов, частенько ссорюсь с одноклассниками, из-за чего потом болит голова, а еще удачно попала на хорошие курсы, которые, правда, пока не дали особого результата.
Тем временем ей на телефон пришло уведомление, и она буквально засияла.
– Кто там?
– Мой парень. Минутку.
Она быстро позвонила:
– Почему ты только сейчас ответил? Да нет, просто переживала… Прости. Поняла. Ты уже заходишь? Подожди, я хотела кое-что спросить, сейчас никак? Ладно… А когда закончишь? Хорошо. Прости. Удачи.
Я слышала далеко не весь разговор, но и этого было достаточно, чтобы понять, как сильно он ей нравится.
– Ты перед ним виновата?
– Немного. Но вроде бы он больше не злится. Повезло.
Она извинялась так легко, даже слишком покорно. Еще не поняв толком, в чем ее ошибка, она сначала просила прощения. И не задумывалась, что делает только хуже.
Мы обменялись номерами. На вопрос, куда я теперь, ответила, что на курсы. Распрощавшись, я написала ей по дороге в больницу:
Было приятно встретиться.
Ответ Хэвон пришел через четыре минуты:
Ровно на столько замерло сердце мамы. Четыре минуты. Время, за которое прозвучит одна песня. Врачи говорили, что мозг, лишенный кровоснабжения дольше четырех минут, практически невозможно восстановить. Никто не ожидал, что ее состояние так резко ухудшится, и мы оказались совершенно не готовы к той ночи, когда она впала в кому. После слов «вегетативное состояние» мы объездили множество больниц, пытаясь выяснить, есть ли шанс на ее восстановление, и единственное, что поддерживало нас, – слабая надежда на то, что диагноз окажется ошибочным. Нам твердили, что повреждение мозга слишком серьезное и шансы на выздоровление ничтожны. Но мы не могли позволить себе сдаться.
Дни, как всегда, тянулись долго и утомительно, но мне нравилось время от времени ходить с Хэвон поесть чего-нибудь вкусного. Мне было приятно ее угостить. Правда, Хэвон чувствовала себя неловко из-за того, что еда каждый раз за мой счет, так что старалась платить за все хотя бы один раз из трех. Ей казалось немного странным, что у меня никогда не заканчивались карманные деньги, но она так и не догадалась о нашем бедственном положении. Впрочем, Хэвон и раньше была не самой проницательной.
С позапрошлого года время ухода за родственниками стало считаться рабочим, и мне стали платить минимальную ставку. Оплата шла за пять дней в неделю, максимум по семь часов в день, без учета выходных, но для меня это были большие деньги. Папа ни разу не притронулся к ним. Он велел мне откладывать их на покупку машины после выпуска или на учебу за границей.
– Когда-нибудь потом, – говорил он, – потратишь их на себя.
Однако на свою зарплату я покупала мамины подгузники, прокладки себе, рис и хлеб, молоко, салфетки, зубную пасту, шампуни – и все прочие вещи, которыми заполняла дом. Отец понятия не имел, когда все это заканчивалось и как восполнялось. Хотя я старалась экономить, денег на эти простые потребности уходило больше, чем я ожидала, и мне так и не удавалось ничего скопить. Утешала лишь мысль о том, что благодаря моему заработку наша жизнь стала хоть немного лучше. Я не жалела денег на хорошую уходовую косметику для мамы. Может, я и не замечаю ее морщин, но она, когда проснется и взглянет в зеркало, точно заметит. Как прыщи на моем лбу, которые вижу только я.
Заново наладить отношения с Хэвон оказалось довольно просто. Мы быстро сблизились. Поначалу она еще была холодна ко мне, но я все равно ощущала какую-то иррациональную уверенность. Меня саму удивляло, как в памяти всплывали ее предпочтения и привычки, которые она сама уже успела позабыть. Я не понимала, где прятались все эти бесчисленные воспоминания, пробудившиеся только теперь. Хэвон восхищалась: «Как ты вообще все это помнишь?», говорила, что у нее мурашки по коже бегут, но я чувствовала: чем больше она вспоминала, тем сильнее разгоралась ее тоска по мне. Память оказалась мощным оружием, и Хэвон гораздо быстрее, чем я ожидала, стала полагаться на меня.
Темы для разговоров у нас не заканчивались. Особенно бурно она реагировала на вопросы, как у нее дела с парнем. Похоже, она многое держала в себе, потому что по вечерам могла подолгу говорить со мной по телефону об этих отношениях.
– То есть он сказал, что вы не будете видеться все время экзаменов?
– Я не знаю, он такой из-за экзаменов или просто хочет от меня отвязаться. Хёнсу, конечно, учится очень усердно, но не общаться целых две недели – это уже перебор, не думаешь?
Советоваться со мной о делах с парнем… неужели ей больше не с кем? Откуда мне знать, что там у этого Хёнсу или Ёнсу на уме, я же его даже ни разу не видела. У меня и знакомых парней толком нет. Но я, конечно, постаралась ответить:
– Судя по тому, как четко он обозначил сроки, думаю, ему можно верить. Хотел бы порвать – не стал бы объясняться. Просто сказал бы что-нибудь вроде «посмотрим» или «все наладится – напишу».
– То есть ты хочешь сказать, через две недели он точно выйдет на связь?
«Я-то откуда знаю?» Хотелось так и ответить.
– Наверное. Попробуй довериться ему.
– Вообще, Хёнсу, если злится, просто перестает отвечать. То, что он объяснил, в чем дело, уже само по себе необычно. Но он не из тех, кто станет врать, это правда.
– Мне кажется, это неправильно, что он игнорирует тебя, когда злится.
– Ты тоже так считаешь? А я тебе не говорила? В общем, тут такое дело…
Хэвон не умолкала ни на минуту. Пока она говорила, я меняла маме подгузник и кормила ее через трубку. Мы болтали, пока уши у меня не заныли от наушников. Мама ростом 170 см и весом 60 кг за день потребляла всего 1200 килокалорий, и надо было внимательно следить, чтобы жидкая смесь, проходя через трубку в горле, не застревала. После кормления нужно было сменить ей больничную рубашку, и каждый раз, переодевая маму за закрытыми шторами, я тщательно осматривала кожу, чтобы не пропустить пролежни или первые признаки их появления.
– Что за странные звуки?
– Ничего такого.
Я сделала телевизор погромче. И все равно из-за шторы доносились звуки рвотных позывов тети Чон. Несмотря на резекцию желудка, ее аппетит оставался прежним, и время от времени она не могла устоять перед соблазном тайком перекусить. Обычно она держалась, но раз в несколько дней теряла контроль, и медсестрам приходилось строго следить за ней. Сегодня она снова тайком вышла из больницы, съела комбо с гамбургером, и вот уже несколько часов страдала, пытаясь избавиться от съеденного.
– Сделайте хоть что-нибудь…
Обессиленная тетя Чон раз за разом вызывала медсестер, и без того измотанных ее постоянными нарушениями.
– Сейчас сделаю укол. Госпожа Чон Суин, вечером вы ничего не едите.
Другие пациенты палаты не находили себе места из-за поднявшегося шума. Они подходили к женщине узнать, как она себя чувствует, не холодно ли ей, укутывали одеялом. Интересно, неужели я успела привыкнуть к подобному? Ни кисловатый запах рвоты, ни бессознательные стоны тети Чон, ни реклама страховки по телевизору, уверявшая, что в случае смерти выплачивается миллиард вон, – ничто из этого меня не беспокоило.
– Сиан, ты тут?
– Да.
– После экзаменов лучше пойти на квест или в кино?
– Может, обсудите вместе? Мнение твоего парня тоже важно. Куда Хёнсу захочет, туда и идите.
– Никогда не подумала бы, что устроить свидание так сложно.
– Но ты, кажется, предвкушаешь?
– Вовсе нет, мне очень тяжело. Ты не представляешь, какой Хёнсу привередливый. Но, знаешь… он такой милый.
Кожа у мамы на локтях начала шелушиться, так что я смазала их кремом. Хорошо бы искупать ее, но одной мне не справиться – для этого нужен папа. Хотя я уже выросла, мама все равно была крупнее, и я не могла в одиночку перенести ее или поднять. На вид ее тело казалось легким, как перышко, и хрупким, будто оно может сломаться от одного прикосновения. Но меняя ей подгузник или переворачивая на бок, я ощущала настоящий вес.
До самой средней школы я ждала, что мама вот-вот проснется. Думала, стоит потерпеть еще немного, и я вновь увижу ее здоровой. Однако, поступив в старшую школу, я поняла, что лучше как можно скорее научиться ухаживать за ней. Мне казалось, что со временем забота о маме станет привычной, но, как ни странно, она отнимала все больше сил.
Когда в отношениях с Хёнсу все было спокойно, Хэвон звонила мне, чтобы поделиться переживаниями из-за оценок. Она заняла пятое место в своей группе академии по результатам пробного экзамена. Пятое место – это же хорошо, разве нет? По ее словам, ее результат был в пределах второго или третьего уровня, но ей было явно недостаточно.
– Вот она, моя настоящая успеваемость. Я всегда была посредственной. Как думаешь, я провалилась? Нужно сказать маме, но я просто не могу!
Придя из школы, я сразу зашла в продуктовый за консервированными персиками и мятными леденцами по просьбе бабушки Хон. А тетушка О сказала, что у нее стало многовато седых волос и ей из-за этого ужасно неловко, когда ее навещают внуки. Она попросила меня помочь ей закрасить седину, хотя за последние недели я ни разу не видела, чтобы к ней приходил кто-то из родственников.
Взрослые в нашей палате без стеснения поручали мне разные мелочи: принести поднос с едой, проводить до туалета, помыть посуду. Кто-то просил открыть окно, а кто-то жаловался, что дует, и требовал закрыть. По несколько десятков раз в день меня просили вызвать медсестру. Чхве Сонхи советовала мне научиться отказывать хотя бы иногда, но я давно поняла, что куда проще согласиться, чем отказывать старшим, которым и так тяжело из-за болезни.
– Где ты сейчас?
– Иду в академию. Не знаю, что скажет учитель. Даже представить страшно. Лучше бы он просто накричал на меня. Но ему же нет до меня дела. Чувствую себя, как в клетке.
– Может, сменишь учителя? Наверняка найдется тот, кто будет серьезно относиться к занятиям.
– У этого репетитора многие ученики поступили в престижные университеты. Если скажу маме, она ни за что не разрешит перейти.
У Хэвон каждый день находилась причина для переживаний. Меня удивляло, как могут поводы для беспокойства быть такими разнообразными.
– Сиан, а ты где?
Я поглядела на маму, которая все так же всматривалась в серое небо.
– В академии. Мне пора. Скоро урок, – конечно, я продолжала врать Хэвон.
– А где, ты говоришь, твоя академия?
– Рядом со школой. А что?
– Там ведь преподают лекторы из EBS?[6] Я подойду после твоих занятий. Сходим поесть мороженое.
– Сегодня не получится. Занятия закончатся поздно.
– В прошлый раз ты тоже была занята. Почему ты всегда… – голос Хэвон звучал обиженно, и фразу она не закончила.
– Я не успеваю за программой.
– Осторожнее, а то загонишь себя.
Ты же не понимаешь, каково это – изо всех сил не спать, потому что, пока я буду дремать, с мамой может что-то случиться. Наблюдая за бешеным ритмом жизни Хэвон, я начала замечать, насколько сильно отстаю от других. Я думала, что мне ни за что на свете не угнаться за обычными людьми, и это осознание заставило меня разочароваться в своем будущем.
Дома, когда папа сменил меня в больнице, я описала прошедший день в дневнике. Я записывала даже самые незначительные мамины реакции, так мне было спокойнее. И если удавалось отметить хотя бы какое-то отличие между вчерашним и сегодняшним днем, это помогало мне принять, что время все-таки движется. Порой я путаюсь даже в том, лето сейчас или зима. Пытаясь вспомнить, тринадцать мне или семнадцать, я вдруг осознаю, что мне уже девятнадцать, и это пугает.
1. Стимулировала язык ионизированным напитком.
2. После кормления мама издала звук «у-у-у».
3. Постригла ногти.
4. Как и вчера, кал желтоватый, жидкий.
5. Пришло уведомление об отключении телефона. (Внести оплату до завтра).
После того как маме поставили диагноз «вегетативное состояние», я зарядила ее телефон, какое-то время лежавший выключенным. Посыпались накопившиеся уведомления, давая понять, как все-таки дорого обходится обычная жизнь. Регулярно приходили требования оплатить просроченную страховку от рака или стоматологическую страховку, скапливались счета за мобильную связь и напоминания об оплате коммунальных и прочих услуг. А теперь я наблюдала, как человек постепенно стирается из этого мира.
Мамин номер оставался действительным, однако никто не писал, чтобы узнать, как у нее дела, никто не звонил ей. Все, что приходило, – это просьбы одолжить денег, призывы поучаствовать в выборах или напоминания, когда и какой счет нужно оплатить.
Теперь к маме больше никто не приходил. Даже бабушка и тетя, которые так долго по очереди помогали ухаживать за ней, сейчас заняты куда больше и даже навещают маму очень редко. Ничего не поделаешь, все работают, чтобы обеспечить семью. Мамина университетская подруга последний раз заходила в позапрошлом году, так что, наверное, можно сказать, что люди к маме больше не заглядывают. Если бы я была дружелюбнее с мамиными знакомыми, если бы достаточно искренне выражала благодарность, могло ли все сложиться иначе? То, как неловко я вела себя в их присутствии, все мои безучастные ответы на их вопросы и соки, которые они приносили и которые я так и оставляла стоять в холодильнике… Теперь я часто вспоминала об этом.
Даже если я останусь единственной, кто не забудет о ней, как остальные, не станет пренебрегать ею, – пускай. Мама работала из дома, но она всегда была занята. Когда я обнаруживаю следы ее стараний, напоминания о том, как она изо всех сил пыталась делать что-то значимое между простыми подработками за небольшую плату, – мне хочется вернуться в прошлое и просто обнять ее.
Мама занималась множеством разных дел, и при этом много времени она посвящала ведению блога, чтобы еще и так выручить немного денег. Когда я замечаю, что воспоминания о ней начинают блекнуть, я захожу на ее блог. Она вкладывала душу в отзывы об испробованной косметике или пылесосах, делилась мыслями о сериалах и выкладывала рецензии на книги. Некоторые главы из этих книг я тоже пробовала прочесть. «Стань экспертом по акциям за одну книгу», «Освоение Марса», «Дневник: переезд миллионера в деревню». Поначалу мне казалось, что все эти книги вообще не связаны друг с другом, но чем больше я читала, тем яснее становилось: мама мечтала о лучшей жизни и старалась ее добиться.
Иногда она придумывала простые рецепты детских закусок и делилась ими. Читая, с каким вниманием и доброжелательностью она отвечала на комментарии, я еще раз убеждалась: мама была замечательным человеком.
Хянги: Сегодня снова с интересом прочитала ваш рецепт. На прошлой неделе приготовила ризотто по вашему совету – наш ребенок, который терпеть не может овощи, с удовольствием все съел! Спасибо за ваши идеи!
Мама Юна: Я так рада, что рецепт пригодился! Помню, вы говорили, что переживаете из-за недостатка веса у ребенка. Постараюсь придумать еще полезных и питательных рецептов. Если нет брокколи, можно добавить другие овощи. Мой ребенок с удовольствием ел болгарский перец, кольраби[7] или пак-чой[8]. А салат из батата, пост о котором я выложила сегодня, не только вкусный, но и помогает при детских запорах. Когда моя дочь была маленькой и страдала от запоров, этот салат всегда выручал. Попробуйте добавить в него орехи – если ребенок обычно их не ест, в салате он их даже не заметит!
Я долго думала, что же может помочь маме проснуться. Ради ее пробуждения я готова была на все. Три года мы пытались проводить физиотерапию низкочастотным током. Как только у меня возникала новая идея, я тут же пробовала ее на маме. Каждый день я читала ей по пятьдесят страниц какого-нибудь романа, но никогда не рассказывала, чем история заканчивается. Мама всегда любила книги, и я надеялась, что если у нее осталась хоть капля любопытства, она постарается очнуться, чтобы узнать финал.
Однако невозможно привыкнуть к чувству, что все твои старания и забота тщетны, сколько бы раз это ни повторялось.