Это был день первого пробного экзамена во втором семестре. Возможно, из-за теста, который предстояло сдавать, друзья из академии отказались, когда Хэвон предложила угостить их. Ей было необходимо поговорить хоть с кем-нибудь – неважно о чем: отношения, сплетни о преподавателях, стресс из-за поступления, университет, семья… Главное – отвлечься.
В тот день, когда она помогала Сиан, она заговорила с тетей. Спокойным, ровным голосом рассказывала о своих чувствах, когда впервые увидела Сиан, о том, как в день ее незаметного, никому не нужного дня рождения Сиан пришла к ней, о страхе и одиночестве, которые испытывала после перевода в другую школу, о том, почему сменила имя. Сначала говорить вслух было неловко, словно она беседовала сама с собой, но потом слова как-то сами находились.
– Не знаю, помните ли вы, но когда-то давно в вашем доме я съела булочку с сыром. Тогда у нас с братом сильно опухло горло, пошла сыпь, и нас срочно забрали в реанимацию, – Хэвон заговорила о самом ярком своем воспоминании, связанном с тетей. – Потом пришла мама и устроила вам скандал. Она кричала на вас: «А если бы с ними что-то случилось?!» и велела уходить из палаты. Я тогда зажмурилась, притворилась спящей. Мама всегда ужасно переживала, что мы что-нибудь съедим и снова попадем в больницу из-за аллергии. Тогда у нее просто ноги подкосились, и она упала на пол прямо в приемном покое. Она гладила меня по щеке, но я не открывала глаза. Мне было страшно – а вдруг вы разозлитесь на нас за то, что мы без спроса взяли что-то из холодильника, и скажете маме. А потом я услышала ваш голос. Вы извинялись перед ней. Что вы не уследили, что это ваша ошибка.
После того случая Хэвон беспокоилась, что ей запретят приходить к Сиан, но тетя вела себя так, будто ничего не произошло. Хэвон была ужасно благодарна ей за это.
Разговаривая с тетей, она время от времени приоткрывала дверь и смотрела на спящую Сиан. Та, похоже, очень устала – даже похрапывала.
Чивон, ты где? Тебя не было на спецкурсе. Ты к Сиан пошла? Быстро возвращайся домой. Нам нужно поговорить.
Хэвон не ответила и просто выключила телефон.
«Ты и дальше собираешься видеться с Сиан?»
Мамины слова не выходили у нее из головы. Даже после того, как она открылась, ничего не изменилось. Мама сказала, что они уже достаточно искупили свою вину, но Хэвон не стало легче. Наоборот, ее только сильнее тревожила мамина уверенность в своих словах. Та всегда говорила, что чувствует себя «преданной». Хэвон не была уверена, насколько это слово уместно и справедливо. И все-таки она видела, как старается мама избежать очередной душевной раны, и ничего не говорила.
После переезда никто в семье не упоминал о случившемся. Хэвон понимала, почему ее мать реагирует так резко. Она была из тех, кто готов на все, лишь бы защитить то, что им дорого. Она могла казаться жесткой, но это не значило, что у нее не было совести или что она не испытывала стыда. Просто она старалась не думать об этом. Семья жила так, будто ничего не произошло. Хэвон и Хэиль, еще дети, в этом вопросе были последовательны и не допускали ни одной ошибки. Разве что иногда Хэиль по привычке называл ее старым именем, но и он понимал, что рискует пробудить плохие воспоминания. Семья старалась жить осторожно, но прошлое было не стереть.
Хэвон думала, что стоило бы написать Хёнсу, но вдруг осознала, что не видит смысла цепляться за того, кто даже не отвечает. Слишком утомительно. Этот внезапный порыв удивил ее саму. В сомнении Хэвон вертела в руках телефон, а затем решила позвонить Сиан. Слушать длинные гудки пришлось довольно долго, прежде чем Сиан наконец ответила.
– Почему не отвечаешь на сообщения?
– Ты ведь все время спрашиваешь одно и то же: поела или нет. У тебя кроме этого есть что сказать?
– Ну, мне правда интересно, – попыталась оправдываться Хэвон.
– Да, я поела. А ты?
– Пока нет.
– Тогда ешь скорее.
– Некому составить компанию, и времени тоже нет, сейчас начнется занятие.
– Ты рассталась с Хёнсу? Раньше ты только о нем и говорила, а теперь даже не вспоминаешь.
Хёнсу, учеба, страх вылететь из академии после третьего предупреждения – Хэвон вдруг позабыла обо всем. Теперь ее мысли занимало только одно: исполнить ли просьбу Сиан.
– Наверное.
– Правда? Ты же его так сильно любила!
– Да, любила…
Воспоминания о том, насколько Хёнсу нравился ей, как она из-за него переживала, стремительно тускнели.
– Не жалей потом, просто позвони.
Сиан вдруг резко закашлялась, и кашляла довольно долго. Теперь, прислушавшись, Хэвон поняла, что голос у нее слегка осип.
– Ты заболела?
– Нет.
– Кажется, ты простудилась. Голос странный, и кашель не проходит.
– Все нормально. Это не простуда. Почувствую, что становится хуже, – просто выпью лекарство. Оно у меня есть. И вообще, если я заболею, это только моя забота.
Когда человек болеет, кто-то должен утешать его, ухаживать за ним. Эта мысль вертелась у Хэвон на языке. Но кто станет делать это для Сиан? Хэвон осознала: чтобы чувствовать себя комфортно, когда болеешь, нужно быть уверенной, что кто-то о тебе позаботится, а тебе самой даже пальцем не придется пошевелить.
– Отдохни. Я еще позвоню.
Весь урок Хэвон не могла избавиться от тревоги. Ее взгляд постоянно возвращался к часам на стене. До экзаменов оставалось шестьдесят дней. Один из учителей, отвечавший за дисциплину, заметил, что Хэвон суетливо ерзает в первом ряду и даже не смотрит на доску. Подойдя, он постучал по ее столу:
– Ты не собираешься сосредоточиться? Может, сегодня тебе уже пора? Или, может, тебе вообще уйти? Мне стоит сегодня позвонить твоей маме? Чивон, в каких облаках ты витаешь? Ты помнишь, что еще одно предупреждение – и ты вылетишь из академии? Ты хочешь готовиться к экзаменам сама?
Хэвон чувствовала, как в затылок ей впиваются напряженные взгляды как минимум восьми одноклассников. Она уже знала, как следует реагировать на замечания вроде тех, которые только что обрушились ей на голову. «Извините. Я буду стараться. Я сделаю все задания. Еще раз извините». В гнетущей тишине аудитории слышался только шум очистителя воздуха. Хэвон сосредоточилась на этом звуке, похожем на звук работающего кислородного баллона. На улице было влажно и душно, но внутри класса воздух казался легким и свежим. Говорили, что в этой академии все – от освещения до столов и стульев, обоев и белого шума – создано для максимальной концентрации внимания учеников. Пространство, абсолютно непохожее на дом Сиан.
«А вдруг все это – не реальность? Вдруг все эти люди просто разыгрывают спектакль? Разве могло бы это место выглядеть настолько однообразным и спокойным, если бы все было по-настоящему?»
И все же Хэвон не могла избавиться от ощущения, что квартира Сиан – намного более живая. Влажный тяжелый воздух, капли, скатывающиеся со лба, слабый запах тетиного пота, едва уловимый запах мочи, тихая музыка из радиоприемника – Хэвон отчетливо помнила все.
И внезапно она выдала совершенно неуместное:
– Может быть.
От такого ответа учитель даже растерялся. Хэвон всегда была послушной ученицей, никогда не перечила преподавателям. Подруга, сидевшая рядом, слегка толкнула ее локтем. Напряжение в маленькой группе школьников, собравшихся на этот спецкурс, мгновенно усилилось.
– Что? «Может быть»?
– Не могу сосредоточиться. Скучно.
Как только Хэвон отложила ручку, учитель повысил голос:
– Ты что себе позволяешь?! – и вдруг тяжело вздохнул, наклонился и посмотрел ей в глаза. – Бывает, что не получается сосредоточиться. Ты вся на нервах, да? Думаешь, я не понимаю? Каждый год в это время я столько вижу таких, как ты! Вы все начинаете осознавать, что времени почти не осталось, что реальность уже перед носом. Но если ты сейчас просто опустишь руки, в октябре – ноябре все рухнет, и у тебя уже не будет ни единого шанса исправить хоть что-то. Тебе ведь не хочется провалить вступительные? Ты же хочешь поступить в один из сеульских университетов? Тогда слушай меня. Возьми себя в руки. В выходные будут дополнительные занятия, так что если я позвоню – обязательно приходи. Поняла?
Хэвон молча слушала, опустив голову. Она знала, что учитель пошел ей навстречу. Но поскольку от нее не последовало никакой реакции, он похлопал ее по плечу и добавил:
– Если тебе тяжело, лучше скажи об этом прямо. Ты же всегда держишь все в себе, как я должен догадаться? И вы все, ребята, тоже, если вам трудно, приходите ко мне, честно говорите, что вас беспокоит. Тогда я скорректирую программу, разберу с вами сложные темы подробнее. Разве я бесчувственный? Я все понимаю, только скажите мне. Не держите все в себе.
Учитель предложил сделать небольшой перерыв, и Хэвон, сделав вид, что идет в туалет, незаметно собрала вещи и вышла.
На улице шел дождь. Она набрала маму. Та ответила мгновенно, словно только и ждала ее звонка.
– Мам, дождь идет.
– Ты уже закончила? Почему так рано? Подожди немного, я приеду за тобой. Оставайся в академии.
Но Хэвон не могла выбросить из головы кашель Сиан, которая, кажется, даже не понимала, что больна. И все равно, даже если ей плохо, наверняка продолжала заботиться о тете. Хэвон было больно думать об этом. Как будто ощутив страдания Сиан на себе, она почувствовала, что ей становится трудно дышать.
Не раздумывая, она бросилась в дождь. Хэвон знала, что мама будет искать ее. Наверняка обойдет все аудитории в академии. Будет спрашивать у оставшихся в классе учеников: «Вы не видели Чивон? Вы знаете Ким Чивон из общей группы? Я ее мама». Это было именно то, чего Хэвон терпеть не могла. Но мама снова об этом забудет и все равно сделает именно так. А потом, побродив вокруг, станет волноваться, что ее дочь не отвечает на звонки, и в панике побежит искать ее по всему району. Хэвон хотелось причинить ей хотя бы небольшую боль.
Хэвон вошла в лифт, двери которого открылись и закрылись все так же медленно, и поднялась на восьмой этаж. Перед дверью в квартиру Сиан она глубоко вздохнула, нажала на звонок и стала ждать. Наконец раздался голос:
– Кто там?
– Это я.
Дверь открылась.
– Что?..
Сиан выглядела искренне удивленной, уставившись на Хэвон широко раскрытыми глазами.
– Ты тут откуда? Что-то случилось? Почему такая мокрая? На улице дождь?
Хэвон смущенно протянула пакет, который держала в руках. Сиан взяла его, заглянула внутрь и слегка усмехнулась.
– Заходи.
– Нет, я только отдать… Ты же болеешь, не стоило…
– Я не так уж плохо себя чувствую. И у меня получилось слишком много рисовой каши. Ты ведь не ужинала. Давай вместе поедим.
Хэвон замялась, но все же вошла. В квартире было темно, и, похоже, она разбудила Сиан – волосы у той примялись с одной стороны, а лицо было слегка припухшим.
– Папа на работе, я не ждала никого. Ты меня напугала.
Голос Сиан звучал еще более хрипло, чем раньше. Наверняка у нее сильно воспалилось горло.
– Ты же говорила, что это не простуда. Ты точно в порядке?
– Похоже, все-таки простуда.
Сиан разогрела рис, разложила по тарелкам и достала из холодильника закуски. Хэвон уставилась на дверь комнаты. Тетиной комнаты. Затем она встала и подошла к двери, но, коснувшись ручки, обернулась к Сиан:
– Я на минутку, хочу поздороваться с тетей.
Знать, что тетя здесь, и не поздороваться казалось ей невежливым. Сиан на мгновение задумалась, а затем слегка кивнула. Хэвон глубоко вдохнула, осторожно открыла дверь и вошла.
Настолько больной человек не может сам поддерживать чистоту. Не может привести себя в порядок. Даже не может поменять положение собственных рук или повернуться на бок. Это Хэвон понимала. Аккуратно сложенные руки, блестящие ногти, одеяло с легким приятным ароматом, увлажнитель воздуха, наполненный до краев, голубые шторы, фотографии, висящие там, куда падал взгляд тети, когда глаза ее были открыты, музыка Брамса[26] из радиоприемника – все это показывало, насколько хорошо Сиан заботится о своей маме.
Хэвон подошла ближе и осторожно коснулась тетиных пальцев. Даже удивительно, как от одного прикосновения в памяти всплыли забытые воспоминания о ней.
Тетя всегда была добра к Хэвон и Хэилю. Впрочем, она была такой со всеми.
Сиан тоже вошла в комнату и нежно провела рукой по маминому лицу.
– Мама, здесь Хэвон. Она снова пришла.
Внезапно Сиан ущипнула тетю за кончики пальцев ног. Хэвон вздрогнула от неожиданности. Тело тети на мгновение дернулось.
– Что это было? Она ведь только что пошевелилась, да?
– Это рефлекс. Означает, что чувствительность еще осталась… в какой-то мере. Иногда она даже издает звуки. Правда, смысла в них нет.
Сиан с помощью отсоса удалила мокроту, затем погладила мать по голове и тихо сказала ей:
– Тебе наверняка было тяжело.
Хэвон молча наблюдала за тем, как Сиан умело и размеренно ухаживает за тетей. Она не могла представить, какой путь прошла Сиан, чтобы научиться понимать ее потребности, не имея возможности даже спросить. На миг Хэвон ощутила вину за то, что когда-то расспрашивала Сиан, почему та совсем не думает о будущем. Какое это все имеет значение? Оценки, университет…
Они сели друг напротив друга и принялись за ужин. Сиан выглядела подавленной, и Хэвон решила попытаться хоть как-то ее разговорить. Она болтала обо всем подряд: о том, как впервые в академии посмела возразить учителю, о том, что дождь напомнил ей, как в начальной школе они играли в вышибалы под ливнем, о том, что Согым любит гулять в дождливую погоду…
– Тебе неловко, когда мы молчим? – неожиданно спросила Сиан.
– А?
– Просто так выглядит.
– Да нет. Я просто подумала, что ты, может, скучаешь, вот и болтаю.
– Понятно… – тихо ответила Сиан и вернулась к еде.
Ее повседневная жизнь была до предела простой. Хэвон давно поняла, что если не начинать разговор самой, обсуждать с Сиан почти нечего. Возможно, именно поэтому та настолько часто вспоминала прошлое – в ее настоящем не происходило ничего нового.
С тех пор как Хэвон сблизилась с Сиан, все перестало быть как прежде. Отношения с Хёнсу, подготовка к поступлению, повседневные заботы – все стало запутанным. Но ведь у Сиан ничего этого не было. Ее жизнь состояла только из одного – матери и ухода за ней. Казалось, больше ничего для нее просто не существовало.
– Я… рассказала обо всем маме.
– О чем? – Сиан удивленно распахнула глаза.
– Просто… Рассказала, что встретила тебя. И про тетю…
– И что?
– Мама сказала, что выплатила компенсацию.
Сиан выглядела потрясенной.
– Ты тоже не знала, да? Вот и я. Получается… тогда… мама знала о состоянии тети и перевела деньги на лечение.
– Значит, она знала, что с моей мамой? А ты с братом – нет?
Сиан медленно кивала, переваривая услышанное, а потом спросила:
– И что? Тебе стало легче?
– Нет, не в этом дело. Просто мне показалось, что ты, наверное, как и я, ничего не знала. Взрослые ведь никогда нам ничего не рассказывают.
– Точно. Они вечно что-то скрывают.
Хэвон посмотрела на Сиан и осторожно предложила:
– А если бы я помогала тебе? Как в прошлый раз. Я не смогу приходить каждый день, но, может, раз в два или три дня…
– И как долго, по-твоему, ты сможешь это делать? Раз попробовала и решила, что справишься? Если не собираешься подписывать контракт, не болтай попусту.
– Я говорю искренне! И я понимаю, что мне придется чем-то жертвовать. В последнее время я только об этом и думаю.
Сиан непроизвольно усмехнулась и опустила ложку в тарелку.
– Ты понимаешь, как это нелепо выглядит? До сих пор жила себе спокойно, будто ничего не было.
– Разве я не могу хоть немного побыть нелепой, если это тебе поможет? Я просто следую своим чувствам. Разве ты не можешь их принять? Сколько бы вариантов я ни перебрала, это, кажется, единственное, чем я могу помочь.
– Хочешь заниматься уходом? На сколько тебя хватит? Ты думаешь, сможешь продержаться хотя бы месяц? Не в свободное время, не тогда, когда тебе делать нечего, а серьезно, как долго ты готова этим заниматься?
Когда Сиан потребовала конкретного ответа, Хэвон почувствовала, что выкрутиться не выйдет. Ей казалось, что она сделала серьезный шаг, решившись прийти сюда, но теперь стало очевидно, что она просто поддалась порыву и ничего не продумала. Она пришла, чтобы наладить отношения, но с каждым словом, казалось, только больше провоцировала Сиан. Голос той становился все более напряженным и заставлял Хэвон съеживаться, но все же она заставила себя говорить дальше.
– Я не уверена… но ведь можно попробовать…
– Кто тебя об этом просил? Все, что нужно, – перекрыть вентиль кислородного баллона. Она все равно не сможет дышать сама. Через час все закончится. Надо только закрыть вентиль и уйти. А я… я скажу, что не знала, что случайно оставила баллон перекрытым.
– Почему ты говоришь об этом так легко?
– Тебе кажется, что это легко? Для меня это хуже смерти. Вот почему я до сих пор так живу. Я не могу сделать это своими руками. Я ведь ее дочь.
– Думаешь, мне проще? Думаешь, я спокойно сделаю такое только потому, что я для нее чужой человек?
Холодный взгляд Сиан впился в Хэвон.
– Ты говоришь, что тебе жаль, но в итоге даже не собираешься ничего сделать для меня, да?
– Я пришла, потому что хочу быть с тобой.
– Хватит, не надо. Мне неприятно. Уходи.
Хэвон упрямо осталась на месте.
– Уходи, я сказала. Не уйдешь? Тогда уйду я. Посиди тут ночь с трупом.
Сиан резко встала, надела шлепанцы и вышла за дверь, прежде чем Хэвон успела ее остановить. Ошеломленная, она побежала за ней, отстав на какие-то секунды, но лифт уже ехал вниз. На улице было холодно, и Хэвон переживала за Сиан, которая выскочила под дождь в одной футболке.
Она обошла жилой комплекс, заглянула во все ближайшие магазины, но все тщетно. Уже собравшись отправиться искать дальше, она вдруг вспомнила, что тетя осталась одна в квартире, и ее охватило беспокойство.
Хэвон поднялась на все том же медленном и темном лифте и вернулась в квартиру. К счастью, она на всякий случай оставила дверной стоппер, так что смогла войти. Хэвон набрала номер Сиан, но услышала, как в тишине зазвонил мобильник, брошенный на кухонном столе. Она застыла в изумлении. Сиан ушла, оставив даже телефон… Не зная что делать, Хэвон нервно ходила по гостиной, потом открыла дверь в комнату, где лежала тетя. Раньше глаза ее были закрыты, но теперь она их открыла.
– Тетя…
Как и ожидалось, она не отреагировала. Хэвон придвинула стул и села рядом. Скорее всего, ничего плохого не случится, но уйти она теперь не могла. Ей казалось, что она начинает понимать, какое беспокойство все это время давило на Сиан.
– Что же делать… Сиан разозлилась и просто ушла!
Хэвон не знала, достаточно ли просто сидеть рядом, достаточно ли этого вообще.
«Посиди тут ночь с трупом».
Холодные слова Сиан словно застряли у Хэвон в груди. Наверное, тетя не слышала. А если все-таки слышала и поняла? Это беспокоило. Она вспомнила, как ей однажды рассказали такую историю: человек, пролежавший в коме двадцать лет, очнулся и вспомнил все, что говорили рядом с ним. И это все, что Хэвон знала о людях в вегетативном состоянии.
– Это моя вина. Не ваша, тетя.
Тетя даже не моргала, но ее взгляд все время был устремлен в сторону двери, как будто она волновалась за Сиан. А Хэвон не знала, что может сделать.
– Простите. Я пришла не для того, чтобы причинять ей боль… Хотя в итоге все равно сделала больно. И… Сиан не всерьез меня попросила. Я знаю.
На самом деле просьба могла оказаться вполне серьезной. Нет, даже наверняка Сиан была абсолютно серьезна. В тот момент она говорила пугающе искренне. Не было похоже, что она просто ляпнула это сгоряча.
Когда Хэвон шла сюда сквозь дождь, ей казалось, она готова разделить груз, который несла Сиан. Но теперь, глядя на тетю, она чувствовала абсолютное бессилие. Она не могла ничего для нее сделать.
Хэвон посмотрела на вентиль кислородного баллона. Действительно ли жизнь тети полностью зависела от этого устройства? Неужели стоило просто повернуть вентиль – и все закончится? Это было так же просто, как открутить крышку бутылки. От этой мысли Хэвон пробрал холод, и она поспешно отвела взгляд.
И в этот момент послышался звук открывающейся входной двери. Хэвон резко вскочила, словно обжегшись. Вернулась Сиан? Она проверила время: прошел всего час. Хэвон тронуло, как Сиан не смогла уйти далеко, оставив тетю одну. Волнение немного отпустило, и на смену ему пришло облегчение.
– Сиан… – позвал мужской голос. Сердце Хэвон замерло, по спине побежали мурашки.
– Ты в ванной?
Раздался звук открывающейся двери рядом со спальней. Хэвон сразу поняла, кто это. Дядя. Отец Сиан. Почему он дома в такое время? Сиан же сказала, что он работает в ночную смену! Хэвон в панике оглядывала комнату. Если они столкнутся, что она скажет? Как ей выпутаться? Хэвон бросилась искать, где спрятаться. Будто чьи-то черные руки толкали ее в укрытие.
Раздался резкий звук – дверь шумно распахнулась, и кто-то вошел. Хэвон с трудом подавила рвущийся из груди крик и медленно, глубоко вдохнула.
– Куда она ушла? И телефон оставила…
К щеке прикоснулось что-то холодное и жесткое. Кожаная куртка. Пока дядя искал по квартире Сиан, Хэвон инстинктивно метнулась в угол и спряталась в шкафу. Времени на раздумья не было.
– Дорогая, где Сиан? Куда она ушла, оставив нас одних?
Прислушавшись, Хэвон поняла, что язык его заплетается и что он, кажется, пьян. Она осторожно вытащила телефон из кармана. Чтобы свет случайно не выдал ее, она уменьшила яркость экрана и съежилась. Она лихорадочно прокручивала в мыслях возможные варианты, кого можно позвать на помощь, но в голову ничего не приходило. Она хотела написать Сиан, но тут же вспомнила, что телефон лежит на кухонном столе. На экране высветилось больше десяти пропущенных вызовов от матери, но звонить ей показалось Хэвон неразумным.
– В последнее время Сиан как-то изменилась. Долго же она держалась…
Хэвон продолжала листать контакты, пытаясь придумать, с кем же ей связаться.
– Даже если она вернется поздно, я не стану ее ругать…
А что, если дядя останется здесь на всю ночь? Сколько еще она сможет просидеть в этом шкафу? В глазах у Хэвон потемнело. Может, вместо того чтобы прятаться, стоило выйти и просто сказать, что она подруга Сиан?
– Меня ведь уволили на прошлой неделе. Бригадир опять поймал меня спящим. Я пытаюсь найти новую работу, но это так непросто… Но Сиан я пока ничего говорить не буду.
Хэвон почувствовала, как бешено заколотилось сердце. Ей хотелось зажать уши. Она узнала слишком многое из того, чего не хотела и не должна была знать.
– Сколько еще я выдержу?.. – пробормотал дядя.
Хэвон заставила себя сосредоточиться. Рано или поздно он выйдет хоть на минуту – в туалет или в другую комнату. Нужно только поймать этот момент и просто выбежать за дверь. Лифт слишком медленный, лучше по лестнице… Хэвон проверила время. Последний автобус уже ушел. А мама?.. Мама уже вернулась домой?
– Возможно, ты продержишься дольше нас всех…
Хэвон сожалела, что заставила маму беспокоиться. Она, должно быть, взволнована. Наверняка ужасно испугалась. Представляя, как мама сбилась с ног в поисках, Хэвон подумала, что сама себя загнала в этот тупик.
Прошло еще какое-то время. Все стихло. Хэвон уже подумала, что дядя уснул, но вдруг до ее слуха донеслись всхлипы. Сдержанный тихий плач.
– Может, пора уже все это прекратить…
Старательно вслушиваясь, Хэвон почувствовала: что-то не так. Тогда она осторожно выглянула в узкую щель между дверцами шкафа. И тут же зажала рот руками, чтобы не закричать. В темноте ей показалось, что черная рука из ниоткуда сжала ее горло – такой силы страх охватил ее.
Дядя стоял у кровати. Его пальцы легли на клапан кислородного баллона.
Хэвон вспомнила слова Сиан. Если отключить аппарат, тетя еще какое-то время сможет дышать самостоятельно, но с ее легкими долго она не выдержит. Сколько это – долго? Кажется, даже Сиан не знала точно. Она говорила о тридцати минутах – верна ли ее догадка? Что случится, если ее отец перекроет подачу кислорода?
Хэвон казалось, что на ее горле затягивается удавка, и это было не просто ощущение – настоящая боль. Дядя вдруг остановился, словно передумав, отдернул руку от клапана, громко застонал и отвернулся. Впрочем, вскоре он снова посмотрел на тетю. Глаза ее были закрыты. К счастью.
Хэвон умоляла себя собраться. «Думай. Не впадай в ступор, думай. Что ты можешь сделать прямо сейчас?»
Мужчина резко провел руками по лицу, словно умываясь, и глубоко вздохнул. Но на этот раз он решительно повернул регулятор подачи кислорода. Бульканье воды в резервуаре увлажнителя стихло, и как только аппарат замер, в комнате воцарилась зловещая тишина.
Хэвон внушала себе, что она – только призрак. Что это всего лишь кошмар. «Я должна выйти. Должна остановить его, – думала она, но глубоко внутри что-то яростно сопротивлялось. – Если ты выйдешь сейчас, ты не знаешь, что с тобой сделают. Ты свидетель, ты все видела. Притворись, что ничего не случилось. Просто закрой глаза». Стоило ей поддаться, как навалилась усталость. Как будто она могла провалиться в сон прямо так.
«Ты будешь жалеть об этом всю жизнь».
Мысленный голос прозвучал так отчетливо, словно она уже пережила то самое будущее.
Хэвон подумала о Сиан. Выходит, она и правда часто думала о ней. Сиан была из тех, кто появлялся в ее мыслях безо всяких усилий. Она приносила Хэвон покой.
«Ты ведь раньше не была такой».
Хэвон пожалела об этих словах. Возвращаясь к этому воспоминанию, она с каждым разом все сильнее чувствовала вину. Сиан ведь наверняка было больно слышать это. Кому, как не ей, знать, что она изменилась. От долгого сидения в неудобной позе руки и ноги Хэвон затекли, их начало покалывать.
Она достала телефон и набрала сообщение по номеру 112[27]. Написала название жилого комплекса, номер корпуса и квартиры. «Помогите. Опекун угрожает жизни пациента. Он в опасности. Срочно». Затем отправила тот же адрес Хэилю: «Пожалуйста, приезжай. Срочно».
В этот момент тетя открыла глаза. Все ее тело содрогалось. Но теперь это была не просто мелкая судорога, как раньше, когда она моргала или слабо вздрагивала, пока Сиан массировала ей конечности и проверяла чувствительность, слегка пощипывая пальцы рук и ног. Теперь ее движения были куда более резкими. Сиан говорила, что это лишь рефлексы, но кто мог знать? Может, тетя действительно боролась? На телефон Хэвон пришло сообщение: полиция уже выехала. Но даже сейчас, в этот самый момент, время неумолимо продолжало идти.
Дядя начал судорожно всхлипывать, вздрагивая всем телом. Время шло. Боясь, что полиция может не успеть, Хэвон все-таки распахнула дверцу шкафа и выскочила наружу.
Мужчина вздрогнул, вскрикнул от ужаса и повалился на пол.
– Кто здесь?!
Он вскочил, схватил стоящий рядом термос, словно бейсбольную биту, и уставился на девушку. В емкости тихонько плеснуло. Хэвон знала, что это мятный чай, заваренный Сиан; перед глазами тут же встало сосредоточенное лицо подруги. Почему именно этот образ всплыл в памяти сейчас, когда вокруг царил хаос? Ее сердце сжалось, в горле стоял ком.
– Я подруга Сиан. Извините, что так напугала вас.
Как только она произнесла имя Сиан, мужчина медленно опустил термос.
– Что… что все это значит?..
– Вы помните меня? Я Хэвон, подруга Сиан. В детстве мы жили в одном доме и в одном дворе.
Он прищурился, словно пытаясь вспомнить, а затем вздрогнул, осознавая. Хэвон, пытаясь воспользоваться его замешательством, метнулась к клапану подачи кислорода, но мужчина тут же преградил ей дорогу.
– Это не твое дело.
Действительно? Может, если просто оставить все как есть, пусть оно и пошло не по плану, в конце концов все закончится так, как хотела Сиан? Но что-то подсказывало ей: это неправильно.
Хэвон попыталась протиснуться между дядей и баллоном, но он схватил ее за плечи.
– Что ты делаешь?! С какой стати?!
Хэвон, будучи намного меньше, попыталась проскользнуть под его рукой, но он машинально оттолкнул ее. С глухим стуком она ударилась о шкаф и упала на пол. Боль пронзила левое плечо, казалось, внутри него что-то сместилось. Дядя, похоже, не вполне сознательно толкнул ее слишком сильно, а теперь, ошеломленный, не решался подойти.
– Ну вот зачем ты… Зачем!
Он увидел, как Хэвон наклонила голову, сжимая плечо. Кажется, поняв, что что-то не так, дядя шагнул ближе.
– Т-ты в порядке?
В поле ее зрения попали его руки – костлявые, тонкие и дрожащие. На тыльной стороне выступали суставы, ногти были длинными и грязными, будто их давно не подстригали – полная противоположность ухоженным тетиным рукам.
Хэвон резко оттолкнула его, рванулась к кислородному баллону и открыла вентиль. Дядя, потеряв всякую волю к сопротивлению, ошеломленно осел на пол. Хэвон стояла перед баллоном, словно защищая его, и они с дядей смотрели друг другу в глаза, не отводя взгляда. Тишину разрезал шипящий звук – воздух снова потек по трубкам. Судороги прекратились, тетя снова задышала ровно и спокойно. Время, которое до сих пор казалось замершим, вновь начало свой ход.
– Ты, наверное, не поймешь. Тебе, наверное, это кажется отвратительным, ужасным…
Но в его глазах не было ни злобы, ни ненависти. Только усталость, отчаяние и обреченность.
– Нет. Нет, совсем не так…
Вспышка боли снова пронзила плечо, и Хэвон закусила губу.
– Не говори Сиан… Не говори ей…
Он замолчал, и тотчас раздался звонок в дверь, а сразу за ним – громкий настойчивый стук.
Это была полиция. Дядя, сидевший с измученным видом, разразился смехом, больше похожим на плач. Пока Хэвон замерла, не зная, что делать, он сам вышел из комнаты и открыл входную дверь. Шумно, словно выбивая дверь, кто-то ворвался внутрь. Напряжение, сковавшее Хэвон, спало, она пошатнулась, и Хэиль крепко обнял ее.