С началом летних каникул я стала проводить с мамой больше времени и невольно подолгу вглядывалась в ее лицо. Раз в год, может, два, бывали моменты, когда мне казалось, что мама и правда смотрит на меня. Прямо как сейчас. Это совершенно иное ощущение, совсем не то же самое, когда я нарочно наклоняю голову так, чтобы оказаться в поле ее зрения. Это всегда происходит без предупреждения. Может быть, именно из-за них я до сих пор не могу отпустить маму, даже если это всего лишь иллюзия или самообман.
Я прижалась ухом к ее груди и услышала ровный стук сердца. Мама по-прежнему была похожа на человека, который уже умер, но на самом деле нет. По крайней мере, ее тело оставалось теплым. Про душу я не знаю.
Меня мучила мысль, что ее сознание все еще здесь. Но почему именно «мучила»? Что, если мама обо всем узнает? А если бы она узнала, что я думаю в глубине души, стала бы она презирать меня?
Утром, едва проснувшись, я увидела сообщение от Чхве Сонхи – она писала, что хочет поговорить. Государство выделяло нам кое-какую помощь, но с тех пор, как я стала ухаживать за мамой дома, расходы на лечение значительно выросли, и я боялась того, что могу услышать.
Госпожа Чхве пришла раньше обычного и, видно, долго решалась сказать, что со следующей недели ей, скорее всего, придется уйти.
– Почему?
Она не ответила, продолжая кормить маму через зонд. Отчего-то мамины глаза с самого утра были открыты.
Чхве Сонхи научила меня многому. Раньше я не умела делать почти ничего и была вынуждена просить помощи у медсестер. Но даже заговорить с ними, деловито идущими по коридору, мне было непросто. Я боялась, что они сочтут меня странной, что им будет неприятно из-за моей мамы.
Чхве Сонхи относилась ко мне не как к школьнице, а как к опекуну. Она считала само собой разумеющимся, что я должна уметь ухаживать за мамой. Я научилась кормить ее, менять подгузники, измерять уровень кислорода в крови. Записывала в дневник подсказки – что важно зимой, на что обращать внимание летом.
А еще я училась отдыхать. Чхве Сонхи часто говорила, что я должна отдыхать. Уговаривала ненадолго прилечь, обещала, что ничего страшного не случится. Советовала читать книги, смотреть сериалы. Даже просто выйти на прогулку – именно она впервые мне это предложила. Она хорошо знала маму – нынешнюю, не ту, какой она была до болезни, – интересовалась ею. Знала, что мама писала, что любила ттокпокки. Помнила, что у мамы сухая кожа и ее нужно часто увлажнять, что мама чувствительна к запахам. Казалось, она лучше нас понимала, когда маме комфортно.
Мы чем-то ее обидели, раз она решила уйти? Или кто-то предложил ей больше денег? Конечно, если мы оформим новую сиделку через центр, нам быстро найдут замену. Но начинать все с нуля – снова объяснять, какой была мама, что ей нужно, – казалось непосильной задачей.
– Если что-то не так с условиями, я поговорю с папой, – пытаясь казаться взрослой, сказала я, надеясь ее удержать.
– У меня сын болен.
– Что?
– У него инвалидность. Пока я работала, за ним присматривал муж, а потом мы менялись. Но муж повредил спину, и мне пока придется справляться одной. Я постараюсь вернуться как можно скорее, до конца твоих каникул. Моего заменяющего ты уже знаешь. Он аккуратный человек, так что не переживай слишком сильно.
Теперь я понимала, отчего Чхве Сонхи никогда не оставалась сверхурочно. Почему же я ни разу не поинтересовалась ее жизнью? Конечно, заканчивая работу, она возвращалась к своим делам. Но меня она интересовала только как сиделка для мамы с понедельника по пятницу, с девяти утра до шести вечера. И даже это нельзя было назвать интересом. Скорее уж недоверием. Я следила за каждым ее движением – мало ли что. Я придиралась к гигиене и даже жаловалась Чхве Сонхи, переживая, что если покажусь несерьезной, она станет не так тщательно заботиться о маме.
– Ох… Простите… – я и эти слова выдавила с трудом.
– За что ты извиняешься? Все в порядке. Ты и так ухаживаешь за мамой лучше, чем многие профессионалы. Просто продолжай в том же духе. А если что-то будет непонятно, звони мне и спрашивай.
– Не уверена, что справлюсь без вас, – призналась я.
Чхве Сонхи закончила кормление, вскипятила воду и заварила мятный чай. Травяной аромат разлился по дому. Я растерянно замерла, но она постучала по столу:
– Подойди, присядь на минутку.
И вот мы сидели друг напротив друга и пили этот чай. Мне вспомнились мамины слова о том, что он успокаивает и помогает прояснить голову. Я всегда делала чай для нее, мне самой так ни разу и не удалось насладиться им по-настоящему, но теперь я действительно ощущала что-то похожее на спокойствие и умиротворение. Запах перечной мяты размыл преграду между мной и госпожой Чхве и растворился в воздухе.
– Мой сын весит больше, чем мы с мужем вместе. Вплоть до старшей школы он играл в футбол, но однажды во время матча серьезно травмировался. Боролся за мяч в воздухе, а потом упал головой вниз. Месяц пролежал в коме. Когда он очнулся, мы надеялись, что он восстановится, даже если не вернется в спорт, то сможет хотя бы вести обычную жизнь. Но нет. Он до сих пор парализован ниже шеи.
– Вам пришлось нелегко…
– Да, было тяжело, но и к такому со временем привыкаешь. Сейчас технологии голосового управления далеко ушли, он отлично может сам играть на компьютере, знакомится через интернет, общается с друзьями. Муж тоже уже настоящий профессионал в уходе, но все равно я каждый раз волнуюсь, когда нам приходится оставить сына на некоторое время одного из-за работы. Перед тем как войти домой, приходится глубоко вдохнуть.
Я тоже так делала – каждый раз перед тем, как зайти к маме, задерживала дыхание. Это было чем-то вроде ритуала.
– Я всегда обещаю себе сохранять спокойствие, какая бы страшная картина мне ни открылась. А если он упал с кровати? Если пролежал на полу несколько часов? Если, пока дожидался меня, испачкался и теперь лежит в этом?.. Бывали и такие дни. Нетрудно все это вытереть, несмотря на запах, поднять его, уложить обратно в кровать, вымыть швабру, проветрить комнату и спросить, улыбаясь, как прошел его день. Трудно – видеть сожаление на его лице. Ты ведь наверняка тоже живешь со своими тревогами.
О, эти тревоги никогда не заканчивались – наверное, как у любого опекуна. Чхве Сонхи говорила тихо, как будто знала, о чем я думаю. Этот размеренный голос, спокойный независимо от ситуации, помогал и мне ощутить этот покой.
– Не расстраивайся слишком сильно. В конце концов, каждый может когда-нибудь стать чьим-то опекуном. Если ты живешь не одна, рано или поздно тебе придется о ком-то заботиться. И нам самим тоже однажды понадобится помощь. Мы все стареем, а старость приносит болезни, и однажды наступает момент, когда человек больше не может сам заботиться о себе. Ты просто столкнулась с этим немного раньше.
Я закрыла глаза и представила себя через пятьдесят лет. У меня седые волосы, больные суставы, провалы в памяти. Однажды я непременно попрошу кого-то о помощи. А может, через несколько дней произойдет несчастный случай и я потеряю возможность даже пальцем пошевелить? Тогда я, наверное, попрошу о помощи отца. Слегка виноватым голосом скажу: «Пап, я есть хочу», или «Отведи меня в ванную», или «Прости, пап, я не хотела». А когда он будет убирать за мной, закрою глаза и буду пытаться убедить себя, что все в порядке. Потому что это естественно. Все это – естественно.
– Мне ничуть не легче от таких мыслей.
Сонхи тихонько засмеялась.
– Но может быть, стоит попробовать? Подумай: ты столько времени провела рядом с мамой, а значит, однажды кто-то будет рядом с тобой.
– Вы правда в это верите? Ваш сын болен. Кто позаботится о вас потом? Как вы находите силы оставаться такой позитивной?
С открытого на проветривание балкона подул прохладный ветер. Когда-то здесь все было заставлено цветочными горшками, и в доме безо всяких ароматизаторов витал свежий, бодрящий аромат трав. Но ни один из маминых горячо любимых цветов мы с отцом так и не смогли сохранить. Какие-то горшки разбились, какие-то растения засохли. Чхве Сонхи на мгновение задумалась, а затем, просветлев, сказала:
– Все равно я верю, что кто-то будет рядом. Может быть, человек вроде меня – это все, чего я могу пожелать. Я горжусь своей работой, в ней по-настоящему есть смысл. Когда я только начала ухаживать за твоей мамой, ты буквально не отводила от нее глаз. Боялась, что я ее подменю? Даже когда наступало время обеда, ты не уходила. А если я спрашивала, когда ты последний раз ела, ты не могла ничего ответить. Получалось, что ты весь день ходила голодная. «Наверное, мне не доверяют», – думала я тогда и прикладывала еще больше усилий. Поначалу ты покупала что-нибудь вроде треугольных кимпабов и ела прямо в палате, сидя на корточках. Но со временем стала спускаться в столовую, позволяла себе ненадолго уйти. Я так гордилась тобой!
– Правда? Наверное, у меня тогда было тревожное расстройство…
Мы с отцом действительно не могли оторваться от мамы. Мы не уходили надолго, но все равно чувствовали вину за те моменты, когда мамино сознание угасало без нас.
– Я знаю. Но мне было важно, чтобы ты смогла довериться мне. Чтобы хоть несколько часов находила для себя. Каждый раз, когда ты уходила в школу, я радовалась за тебя.
Чай давно остыл. Я взглянула на Чхве Сонхи, чувствуя странное облегчение. Наверное, я даже не замечала, как разделяю свою боль с ней. Но теперь благодаря этому мне стало немного легче.