Несколько дней с Хэвон невозможно было связаться. Я писала, но она не читала мои сообщения, словно все встало с ног на голову. Мне было любопытно, как она отреагирует на правду, но я не ожидала, что она вот так решительно отвернется. Иронично, но все оказалось точно так же, как раньше.
Я снова и снова вспоминала выражение ее лица. На нем, до боли бледном, буквально было написано: «Это ужасно». Я знала, что Хэвон будет в шоке, но не думала, что меня это тоже ранит. Но чего я ждала? Что она тут же бросится ко мне, чтобы извиниться «должным образом»?
Если перевести тот взгляд в слова, смысл был таков: «То, с чем ты живешь, – такая редкая, такая чудовищная трагедия, что мне страшно даже смотреть». Хотелось бросить ей в лицо: «Ты тоже когда-нибудь будешь ухаживать за больным родственником. Нечего ужасаться. Однажды и ты окажешься беспомощной».
– Чья это сумка?
Когда отец поднял рюкзак Хэвон, у меня внутри все оборвалось.
– Не знаю.
– Не знаешь?
– Угу.
– Подруга приходила?
Я молчала.
– Она даже не удивилась?
Я понимала, что так беспокоит отца. Как правило, люди легко сочувствуют нам, считают несчастными, но в то же время испытывают неловкость. Не знаю почему, но я ответила довольно резко:
– А что тут удивительного?
– Ну все же… Когда в доме больной, это может кого-то напугать.
Если бы я сразу сказала Хэвон правду, она удивилась бы так же или меньше? В нашем доме есть больной. Он в вегетативном состоянии. Да, тот самый человек, которого ты знаешь. Сейчас он дышит только благодаря аппарату ИВЛ.
Если бы я сказала это прямо, она отвернулась бы от меня сразу. Убежала бы подальше. Никогда бы не пришла сюда.
– Почему она оставила сумку?
– Наверное, просто забыла.
Отец кивнул, будто принял это объяснение, но вдруг прищурился:
– Ты ведь не отбираешь вещи у друзей в школе, да?
– Ты сам-то слышишь, что говоришь?
– Если тебе что-то нужно, просто скажи мне.
– Хорошо.
– Но странная у тебя подруга. Как можно уйти и забыть сумку?
Я молчала. Что скажет отец, если узнает, что это сумка Хэвон? Придется рассказывать с самого начала, с того дня, когда я случайно встретила Хэиля в больнице. О том, как, забыв о маме, я беззаботно развлекалась с Хэвон в Синчхоне. Отец не пытался связаться с их семьей. Не вспоминал о них. Ни разу не сказал о них плохо. Даже тогда, когда все друг друга ненавидели, он повторял: «Не вини других. Чем больше мы ненавидим, тем нам больнее».
– Она не собирается ее забрать? Там ведь, кажется, нужные вещи, – встревоженно продолжал отец.
– Правда? Похоже, придется самой отнести.
Прошло много времени с тех пор, как я последний раз приходила в церковь, но мне с первого взгляда стало ясно, что Хэвон все это наскучило. Она сидела за пианино в облачении хористки. После проповеди хор запел по сигналу дирижера. Хэвон ни на кого не смотрела, ее лицо оставалось бесстрастным, она просто играла.
Начиная с первой встречи с ней я становилась все смелее. Казалось, во мне снова пробудилась энергия – если она во мне изначально была. Теперь мной владела мысль: раз я выдержала это, значит, и Хэвон должна выдержать меня. Мне было любопытно, как она отреагирует на нашу встречу: на мгновение удивится? смутится? испугается? разозлится? Имею ли я вообще право возлагать на нее ответственность? Если уж винить кого-то, то, наверное, ее мать. Но разве семья Хэвон уже не заплатила сполна за свою неосторожность? Мысли путались, и я терялась в них.
Перевести все стрелки на Хэвон… может, это и было слишком, но для меня это, кажется, уже не имело значения. Так чего же я добиваюсь?
Чтобы она хотя бы отдаленно ощутила хоть крошечную долю той боли, что чувствую я.
Я знала, что мое нежелание видеть, как она спокойно живет, оставив прошлое позади, – это подло. И что с того? Чья-то жизнь разрушена, а ее счастье должно оставаться нетронутым? С чего бы?
Я помахала рукой, пытаясь дать Хэвон знать, что я здесь. Люди вокруг начали коситься, но она не замечала. Тогда я задрала обе руки и замахала ими. Все больше народа смотрело на меня, оглядывались даже те, кто сидел впереди. И все равно Хэвон не отрывала глаз от нот. Тогда я начала хлопать в ладоши – намеренно не в такт спокойной мелодии, и пожилая женщина, сидевшая рядом, схватила меня за руки и опустила их вниз. Она посмотрела мне в глаза и медленно покачала головой, как бы стараясь унять меня: «Не стоит, девочка». Я на это сделала вид, что не поняла, и снова зашлепала ладонями мимо ритма. Кажется, только тогда Хэвон заметила, что что-то идет не так. Она подняла голову, посмотрела в сторону, откуда доносились хлопки, и широко распахнула глаза.
Она сбилась. Попыталась вернуться к нотам, но музыка уже звучала хаотично, может, снова из-за хлопков, и Хэвон окончательно растерялась, сильнее, чем я думала. Тогда я наконец остановилась.
Хор кое-как закончил песнопение, и наступило время молитвы. Со всех сторон доносились тихие голоса. Женщина рядом молилась о здоровье своих детей. Кто-то просил об успешной сдаче экзамена, кто-то – о процветании своего бизнеса. Я делала вид, что тоже молюсь, когда вдруг почувствовала, как кто-то подсел ко мне. Притворяясь, что не замечаю, я упорно не открывала глаз.
– Сиан.
Когда Хэвон позвала меня в третий раз, я все-таки на нее посмотрела. Ее несчастный взгляд совсем не шел к ее лицу.
Я не говорила ей следовать за мной, но Хэвон все равно пошла. Я протянула ей рюкзак.
– Там много ценного. Почему ты даже не попыталась его забрать?
– Там нет ничего такого.
Наверное, она хотела сказать, что в сумке нет ничего настолько ценного, чтобы добровольно вернуться в ту дыру.
Молча Хэвон закинула рюкзак на плечо.
– Хэбанчхон. Давай поедем туда прямо сейчас.
– Сейчас?
– Ага. Не хочешь?
Я постаралась улыбнуться как можно добрее, и Хэвон, словно смирившись, двинулась за мной.
Все популярные места всегда оказывались где-то далеко. Мы долго ехали на автобусе, прежде чем наконец выйти в Хэбанчхоне. Я успела заметить, как Хэвон пишет Хёнсу, что не сможет пойти с ним в кино и что встречу нужно перенести. Значит, они все еще не расстались. Как она тогда переживала, и что в итоге… Мысль о том, что я разрушила ее свидание, оставила странное чувство. Я была уверена, что теперь день Хэвон испорчен.
– Ты придумала, куда хочешь пойти?
– Нет. Ты же сама в прошлый раз предлагала сюда приехать. У тебя не было каких-то конкретных идей?
Она лишь слабо покачала головой, будто уже жалела о своих словах.
Итак, мы просто гуляли, ноги сами несли нас вперед. По указателям мы вышли к высокой лестнице. Рядом был лифт, но на нем висела табличка «Ремонт».
– Поднимемся?
Тяжело дыша, мы взбирались по лестнице, молча, сосредоточившись на восхождении, как на духовном испытании. По спине струились капли пота. Я предложила поехать в Хэбанчхон именно сейчас, потому что подумала: вряд ли у нас еще когда-нибудь появится шанс быть здесь вместе, улыбаясь. Когда мы, наконец, добрались до вершины, мы посмотрели вниз и смогли увидеть, какой путь – и на какую высоту – пришлось проделать. Восклицание вырвалось само, стоило мне повернуть голову:
– Ух ты… Красиво!
У наших ног раскинулись домики с крышами красными, желтыми, синими, будто сошедшие со страниц сказки. Высоко над нами расстилался розовый закат. Птицы ровными рядами пересекали небо. Куда они летят? Успеют ли достигнуть цели до наступления темноты? А если нет, где же такие огромные стаи смогут устроиться на ночлег? Я шла наугад, но в конце концов, оказавшись здесь, на высоте, ощутила легкость освобождения.
Мне захотелось запечатлеть этот момент, и я впервые за долгое время достала телефон, чтобы сделать снимок. Интересно, какое сейчас у Хэвон выражение лица? Для меня это место – нечто особенное, но ей оно может казаться обыкновенным. Мы так долго поднимались только ради того, чтобы просто посмотреть на крыши в незнакомом районе… Если смотреть с другой стороны – какая же это скука! По дороге сюда Хэвон не проронила ни слова. Меня беспокоило ощущение, что она ничего не ждала от этой встречи, просто не смогла отказать мне, когда я снова ворвалась в ее жизнь без спроса.
Тогда я повернулась к ней и увидела слабую улыбку. Почувствовав мой взгляд, она посмотрела в ответ.
Мы купили кимпаб[23], потом заказали в кафе капучино, и пока пили его на двоих, размеренно обсуждали все, что накопилось. Хэвон сказала, что, когда Хёнсу объявил о разрыве, она пошла к нему домой и уговорила его передумать.
– Тебе совсем неинтересно, почему я так в него влюбилась?
– И почему же?
– Он очень серьезный. Настолько, что все вокруг считают его занудой и даже устают от него.
– Ну, он и правда таким кажется.
– Да, а еще любит поучать. Если друг оговорится, он цепляется за каждое слово, стыдит при всех и говорит: «Запомни и больше так не делай». И со мной так тоже бывало.
– Ужас, даже слушать неприятно.
– Я говорила, что познакомилась с ним в церкви? На первом году старшей школы, после службы, я гуляла с друзьями. Внезапно мне стало жарко, закружилась голова, и я остановилась и села. Но никто даже не подумал помочь мне подняться. Наоборот, на меня посыпались фразы: «С чего ты вдруг падаешь на ровном месте? Ты что, больная? Ко мне не подходи, я умирать не собираюсь», а кто-то даже сказал: «Отойди, чумная». Меня это задело, но я постаралась засмеяться – не хотела портить общую атмосферу. Конечно, это была просто шутка, все тоже смеялись, я даже в каком-то смысле чувствовала облегчение: если мы можем вот так шутить вместе, значит, прошло достаточно времени. Казалось, что я наконец смогу относиться к прошлому легче.
– Но?..
– Хёнсу, который до того спокойно сидел и ел, вдруг ударил по столу кулаком и вскочил. Он сказал, что так даже в шутку говорить нельзя. Что есть вещи, которые никогда не станут смешными, сколько бы лет ни прошло. Ребята и на него накинулись, мол, возомнил себя самым умным и испортил все настроение. Но именно тогда он мне понравился. Я часто думала, что хочу забыть все, что было до моих тринадцати. Начать заново, сменить имя, возраст, характер – полностью перезапустить себя. Мне казалось, тогда станет легче.
Хэвон ненадолго замолчала, а потом добавила:
– Но после этой встречи у меня больше не было таких мыслей. Я была рада, что мы встретились, и мне казалось, что все постепенно становится на свои места. Мне было спокойно. Но тебе ведь не было? О чем ты тогда думала?
Я рассказала, как проходили мои дни после того, как мама впала в вегетативное состояние.
– Однажды среди ночи я проснулась, потому что хотела пить, и увидела, как блеснули в темноте ее зрачки. Мне показалось, мама пришла в себя. Я заволновалась, подумала, как мне повезло, что я проснулась и не пропустила этот момент, включила свет, позвала медсестер, перебудила всех в палате, конечно. Когда одна из медсестер проверила реакцию ее зрачков и спокойно сообщила, что никаких изменений нет, я не поверила. Но теперь, даже если я ночью вижу, как мама лежит с открытыми глазами, мое сердце больше не замирает. Волнения я не чувствую.
– Мне до сих пор не верится, что тетя в таком состоянии.
– Веришь или нет, но мама все шесть лет такая.
– Ты меня винила?
– Не знаю. Кажется, я об этом даже не думала.
Это было правдой. Я часто вспоминала Хэвон, но чувства, которые испытывала сейчас, были совсем другими. Услышав мой ответ, Хэвон словно почувствовала облегчение.
– Тебе наверняка тяжело одновременно готовиться к поступлению и ухаживать за мамой.
– Что?
– Тогда в Синчхоне ты сказала, что собираешься поступать на соцобеспечение.
Только сейчас я вспомнила. Тогда я просто выдумала это, ляпнула наугад, но Хэвон, похоже, приняла мои слова за чистую монету.
– Если что-то непонятно, не мучайся в одиночку, обращайся. Я, конечно, тоже не очень разбираюсь, но могу уточнить у преподавателей. Мои курсы считаются очень неплохими.
– Это была просто отговорка. Социальное обеспечение? Ни за что!
Хэвон на мгновение удивилась, но постаралась спрятать эмоции.
– Правда? Тогда как ты готовишься к поступлению? Ты же будешь сдавать экзамены? С предметами определилась? Узнала, есть ли у них дополнительные баллы?
Я застыла, не понимая, о чем она говорит. Ее лицо стало еще более озадаченным и таким, словно ей было еще тяжелее, чем мне.
– Ты правда считаешь, что я смогу поступить? Не суди по себе.
Я старалась не думать о том, что ждет меня к двадцати годам. Мне было просто не под силу представить это.
– А я… Я просто представляла, как мы обе поступим и я буду заходить в гости к тебе в университет…
– Мечтать никто не запрещает.
Телефон Хэвон зазвонил в который раз – она игнорировала звонки уже довольно долго, – и я взглядом показала, что стоит ответить. Сначала она не решалась, но в конце концов все же нажала кнопку.
– Алло.
Из трубки послышался знакомый голос:
– Почему не отвечаешь? Ты знаешь, сколько раз я тебе звонила? Куда ты ушла, даже не дождавшись конца службы?
Тетя говорила укоризненно, и все-таки в ее тоне слышалось облегчение от понимания, что Хэвон в безопасности.
– Если куда-то уходишь, надо предупреждать. Я уже думала, что-то случилось. Дома поговорим. Скажи, где ты. Я сейчас приеду за тобой, будь там. Чивон… Тебе уже не десять лет, а ты все так же заставляешь маму волноваться?
У Хэвон была жизнь. Были планы на выходные, были встречи, были родные, которые переживали бы, если бы она вдруг пропала. У нее было чем дорожить, даже если сама она этого не осознавала. Она умела жалеть себя, хотя, похоже, не понимала и этого. Постоянно повторяя, что у нее все плохо, она не замечала, с каким трепетом относится к жизни, как ее любит. Чем больше я узнавала нынешнюю Хэвон, тем яснее становилось, насколько убога моя собственная жизнь.
– Поехали?
Хэвон кивнула. Мы ждали автобусы, каждая свой, на безлюдной остановке в незнакомом районе. Я увидела, как мой автобус подходит первым.
– Я пошла. Еще увидимся, Ким Хэвон.
Кажется, она хотела что-то сказать, но я поспешила встать и уйти, чтобы не слышать.
– Сиан…
Хэвон опустила голову. Она заметно нервничала. Я молча смотрела на нее, и она наконец заговорила.
– Знаешь… Может, нам стоит перестать вот так встречаться? Мне тяжело видеть тебя. Я чувствую вину, и мне… как-то не по себе.
– Правда?
– Прости.
Автобус остановился передо мной, двери открылись, но я не смогла войти. Водитель бросил на меня взгляд, затем закрыл двери и уехал.
Даже если бы Хэвон ничего не сказала, по ее лицу все было понятно. Эти встречи не шли нам на пользу. Стоило мне просто назвать ее имя, и она резко напрягалась. Стоило задержать взгляд – опускала голову, будто не могла смотреть мне в глаза. Еще неделю назад все было иначе, она рассказывала мне обо всем, доверяла, но теперь я-настоящая ее тяготила.
– А я все равно хочу тебя видеть.
Я понимала, что ставлю ее в трудное положение, и оттого эмоции переполняли меня. Хэвон опустила взгляд и принялась носком кроссовки подталкивать камешки, разбросанные по асфальту, друг к другу. Тротуар был сильно разбит, казалось, что здесь опрокинется и упадет даже инвалидная коляска, не говоря уже о здоровом человеке. Я молча присоединилась к ней и тоже начала спихивать камешки к обочине. Хэвон тихо спросила:
– Что мне сделать, чтобы ты больше не приходила ко мне?
У меня подкосились ноги. В попытке сохранить равновесие я наступила на горку камней в виде маленькой башенки, и они тут же разлетелись в разные стороны. Это был уже перебор. Мимолетное сочувствие, которое я испытывала к Хэвон, испарилось мгновенно. Если она может так прямо говорить, что ей некомфортно, то и мне нет нужды беспокоиться о ее чувствах.
– Что я такого тебе сделала?
– Нет-нет, ты ни в чем не виновата. Дело вообще не в тебе, просто мне тяжело. Прости меня, правда. Когда я вижу тебя, мне вспоминается прошлое. И чем больше я узнаю, тем сильнее чувство вины.
Я никогда не рассказывала ей подробностей. Было даже забавно – она почему-то решила, что уже знает достаточно! Мне захотелось показать, что все, что она видела, – лишь малая часть, даже часть части.
– Окей, – мое согласие прозвучало легко, и Хэвон удивленно распахнула глаза.
– Правда?
– Раз уж тебе так неудобно, что я могу с этим сделать? Но перед тем, как все закончить, выполни одну мою просьбу.
– Просьбу? – задумалась она, а затем медленно кивнула. – Хорошо.
– Что угодно?
– Да, что хочешь. Если это в моих силах, я сделаю.
– Тогда слушай. Только ты можешь это сделать.
– О чем ты?
Мне вспомнилась VR-комната и то, как я без колебаний расстреливала зомби из автомата. В тот миг я поняла, что во мне уже давно кипит больше ярости, чем нужно, чтобы застрелить кого угодно и когда угодно. На этот раз я выстрелю в Хэвон.
Мысль казалась импульсивной, но эмоции меня не захлестывали, мой разум был яснее, чем когда бы то ни было. Я понимала: она боится, что о ней снова заговорят, что ей придется терпеть людское презрение. О, как хорошо я это понимала! Впервые я почувствовала, что наконец-то знаю, что делать.
Может, на самом деле все это время я спала. Вместе с мамой.