Американцы позаботились об отделении церкви от государства. Законы, общественное мнение и даже старания самого духовенства содействуют этому результату. Этой причине следует приписать могущественное влияние, оказываемое религией на души людей в Соединенных Штатах. Почему? В чем в наше время состоит естественное положение людей по отношению к религии? Какая особенная и случайная причина препятствует в некоторых странах тому, чтобы люди действовали согласно с этим положением?

Философы XVIII века объясняли очень просто постепенное ослабление верований. Религиозная ревность, говорили они, должна гаснуть по мере того, как увеличивается свобода и просвещение. Жаль, что факты не сходятся с данной теорией.

В Европе есть населения, неверие которых равняется только их грубости и невежеству, тогда как в Америке мы видим, что один из самых свободных и просвещенных народов горячо исполняет все внешние религиозные предписания.

Когда я приехал в Соединенные Штаты, то меня прежде всего поразил религиозный вид страны. По мере моего дальнейшего пребывания я стал замечать политические следствия, вытекавшие из этих новых фактов.

У нас я видел, что дух свободы и религии почти всегда направлялись в разные стороны. Здесь я их находил тесно соединенными, оба вместе доминировали в одной стране.

Каждый день я чувствовал, как возрастало мое желание узнать причину этого явления.

Я расспрашивал верующих всех исповеданий и старался находиться в обществе духовных лиц, кому вверено хранение различных верований и кто лично заинтересован в их прочности. Моя собственная религия сближала меня преимущественно с католическим духовенством, и я скоро завязал довольно близкие отношения с некоторыми из его представителей. Каждому из них я выражал свое удивление и высказывал сомнения; и я заметил, что все эти люди различались между собой лишь в частностях, но что все преимущественно приписывали полному отделению церкви от государства спокойное господство религии в их стране. И я могу утверждать, не боясь ошибиться, что во время моего пребывания в Америке я не встречал ни одного человека, духовного или мирянина, который бы не был согласен с этим.

Это привело меня к тому, что я исследовал внимательнее, чем делал это до той поры, положение, занимаемое американским духовенством в политическом обществе. С удивлением я выяснил, что они не занимают никакой общественной должности[203]. Я не видел ни одного из них в администрации и узнал, что они даже не имели представителей в среде собраний.

Во многих штатах закон закрыл для них политическое поприще[204], во всех остальных оно закрыто общественным мнением.

Когда я наконец стал изучать характер самого духовенства, то заметил, что большая часть его добровольно удалялась от власти и ставила себе в профессиональное достоинство то, что она оставалась ей чуждой.

Я слышал, как они предавали анафеме честолюбие и недобросовестность, каковы бы ни были политические мнения, которыми они старались прикрыться. Но я слышал от них и то, что люди не могут подлежать осуждению в глазах Бога за эти самые мнения, когда они искренни, и что столь же мало греха заблуждаться относительно правления, как и ошибаться относительно способов, как надо строить свое жилище или пахать землю.

Я видел, что они заботливо отделяли себя от всех партий и избегали сближения с ними так старательно, словно в этом видели свой личный интерес.

Эти факты окончательно убедили меня в том, что мне говорили верно. Тогда я захотел от фактов перейти к причинам, я спросил себя, каким образом могло произойти, что, уменьшив видимую силу религии, достигли увеличения ее действительного могущества.

Никогда короткий шестидесятилетний срок не может вместить в себя все представления человека; несовершенные радости этого мира не удовлетворят его сердце. Между всеми живыми существами один человек выказывает естественное отвращение к существованию и бесконечное желание существовать; он презирает жизнь и боится уничтожения. Эти различные инстинкты постоянно направляют его душу к созерцанию другого мира, путь к которому указывает религия. Следовательно, религия есть нечто иное, как особый вид надежды и она столь же естественно присуща сердцу человеческому, как и сама надежда. Лишь посредством уклонения ума от прямого пути и морального насилия над собственной природой люди удаляются от религиозных верований, и непреодолимое стремление снова возвращает их к ним. Неверие есть случайность, одна только вера есть нормальное состояние человечества.

Таким образом, рассматривая религии лишь с чисто человеческой точки зрения, можно сказать, что все они черпают в самом человеке начало той силы, которая никогда не может иссякнуть для них, поскольку она связана с одним из органических основ человеческой природы.

Я знаю, что бывает время, когда к этому, присущему самой религии, влиянию она может присоединить еще искусственную силу законов и содействие материальных сил, управляющих обществом. Порой религия, тесно соединившись с земными правительствами, господствовала над душами одновременно посредством страха и с помощью веры, но когда она заключает подобный союз, то я не боюсь сказать, что религия поступает как человек: она жертвует будущим настоящему и, приобретая могущество, подвергает опасности свою законную власть.

Когда религия основывает свое господство только на стремлении к бессмертию, то она может рассчитывать на всемирное значение, но когда она соединяется с каким-нибудь правительством, то ей приходится усваивать правила, применимые лишь к некоторым народам. Таким образом, вступая в союз с политической властью, религия усиливает свое влияние на некоторых и теряет надежду господствовать над всеми.

Пока религия опирается только на чувства, служащие утешением во всех бедствиях, она может привлекать к себе сердца всего человеческого рода. Но когда она смешивается с горькими страстями этого мира, то ее принуждают защищать союзников, которых ей дает скорее расчет, чем любовь; и ей приходится отвергать, как противников, людей, которые еще любят ее, хотя и сражаются против тех, к кому она присоединилась. Религия не может участвовать в материальной силе правительств, не принимая на себя и доли возбуждаемой ими ненависти.

Для политических властей, кажущихся нам более твердо установленными, гарантией их прочности служат только мнения одного поколения, интересы одного века, иногда жизнь одного человека. Закон может изменить общественный строй, представляющийся самым законченным и наилучше упроченным, а с ним все изменяется.

Все общественные силы и власти более или менее преходящи, как и наши земные годы, они быстро следуют одни за другими подобно различным жизненным заботам, и никогда не было такого правительства, которое бы опиралось на неизменное свойство человеческого сердца или могло бы быть основано на интересах, обладающих бессмертием.

Пока религия находит свою силу в чувствах, стремлениях и страстях, одинаковым образом возобновляющихся во все исторические эпохи, она презирает усилия времени, или по крайней мере может быть уничтожена только другой религией. Но когда религия захочет опереться на интересы этого мира, то она становится почти столь же непрочной, как и все земные владычества. Оставаясь одна, она может надеяться на бессмертие; связанная с кратковременными формами власти, она следует за их судьбой и часто падает вместе с мимолетными страстями, которые их поддерживали.

Значит, соединяясь с различными политическими силами, религия может вступать лишь в невыгодный для себя союз. Она не нуждается в их помощи, чтобы жить, а служа им, может умереть.

Указываемая мной опасность существует во все времена, но она не всегда одинаково заметна.

Бывают периоды, когда правительства кажутся бессмертными, и бывают другие, когда существование общества менее прочно, чем жизнь отдельного человека.

Иные виды государственного устройства держат граждан как бы в летаргическом сне, другие предоставляют их лихорадочному беспокойству.

Когда правительства кажутся столь сильными, а законы столь прочными, то люди не замечают опасности, какой может подвергаться религия, соединяясь с властью.

Когда же правительства слабые, а законы изменчивы, опасность бросается всем в глаза, но часто бывает уже поздно спасаться от нее. Нужно поэтому научиться видеть ее издалека.

По мере того как нация приобретает демократический общественный строй, а общества склоняются к республике, становится более опасным соединять религию с властью, потому что приближается время, когда власть будет переходить из рук в руки, политические теории станут следовать одна за другой, люди, законы и конституции будут ежедневно исчезать или изменяться, и это будет продолжаться не временно, а постоянно. Беспокойство и неустойчивость присущи самой природе демократических республик, так же как неподвижность и сон составляют закон для абсолютных монархий.

Если бы американцы, каждые четыре года меняющие главу государства, каждые два года избирающие новых законодателей, ежегодно меняющие провинциальную администрацию и предоставившие политическую сферу для опытов новаторов, не дали места религии где-нибудь вне этой сферы, то на чем бы она держалась посреди этого прилива и отлива человеческих мнений? Где посреди борьбы партий сохранилось бы уважение к ней? Что сталось бы с ее бессмертием, когда все бы рушилось вокруг?

Американские духовные лица раньше всех осознали эту истину и соотносят с ней свой образ действий. Они убедились, что если они захотят приобрести политическое значение, то им придется отказаться от религиозного влияния, и предпочли лучше лишиться поддержки власти, чем разделять с ней все ее превратности.

В Америке религия, наверное, менее могущественна, чем она была прежде, но влияние ее прочнее. Она ограничила себя собственными силами, которые никто не может у нее отнять; она действует только в одной сфере, зато охватывает ее всю и господствует в ней без всякого усилия.

Я слышу, как в Европе со всех сторон раздаются голоса: оплакивают отсутствие верований и спрашивают себя, каким способом можно вернуть религии остатки ее былого могущества.

Мне кажется, прежде надо внимательно исследовать, каким должно быть в наше время естественное состояние людей по отношению к религии. Зная, на что мы можем надеяться и чего бояться, мы бы ясно увидели ту цель, к которой должны стремиться наши усилия.

Две большие опасности грозят существованию религий: расколы и индифферентизм.

В века ревностной веры порой случается, что люди отказываются от своей религии, но они освобождаются от нее лишь для того, чтобы подпасть под иго другой. Вера меняет свое содержание, но она не умирает. Старинная религия возбуждает тогда во всех сердцах или горячую любовь, или непримиримую ненависть. Одни с гневом отрекаются от нее, другие присоединяются к ней с горячностью, верования оказываются различны, но не существует неверия.

Но не так бывает, когда основания религиозного верования незаметно подкапываются учениями, которые я назову отрицательными, потому что, утверждая ложность данной религии, они не устанавливают истинности никакой другой.

Тогда в человеческом уме происходят необыкновенные перевороты, хотя человек и не помогает им своими страстями и даже как будто не замечает их. Тогда мы видим, что люди как бы по забывчивости теряют предмет самых дорогих своих надежд. Уносясь незаметным течением, против которого они не имеют мужества бороться и которому уступают с сожалением, они покидают любимую ими веру, чтобы идти по пути сомнения, ведущего их к отчаянию.

В века, подобные сейчас описанным, верования бросаются скорее вследствие холодности, чем ненависти к ним; не люди от них отказываются, а они уходят от людей. Не признавая уже религии истинной, неверующий продолжает считать ее полезной. Глядя на религиозные верования с человеческой точки зрения, он признает их господство над нравами и влияние на законы. Понимает, как они могут дать людям шанс жить в мире и спокойно подготовить их к смерти. Поэтому, потеряв веру, он сожалеет о ней, и, лишившись блага, ценность которого ему известна, он боится отнять его у тех, у кого оно еще есть.

Однако тот, кто продолжает верить, не страшится перед всеми открыто выражать свою позицию. На тех, кто не разделяет его надежд, он смотрит скорее как на несчастных, чем как на противников; он знает, что может заслужить их уважение и не следуя их примеру; таким образом, он не находится в войне ни с кем; и не считая общество, в котором он живет, за такую арену, где религия должна постоянно бороться против тысячи ожесточенных врагов, он и любит своих современников, и в то же время осуждает их слабости, и сожалеет об их заблуждениях.

Когда неверующие скрывают свое неверие, а те, кто верит, демонстрируют собственную веру, тогда образуется общественное мнение в пользу религии; ее любят, поддерживают, оказывают ей почтение, и надо проникнуть до глубины душ, чтобы увидеть полученные ею раны.

В таком случае масса людей, которых религиозное чувство никогда не оставляет, не видят ничего, чтобы устраняло их от установленных верований. Стремление к будущей жизни приводит их к подножию алтарей и отдает их сердца наставлениям и утешениям веры.

Почему эта картина не применима к нам?

Я вижу людей, переставших верить в христианство и не обратившихся ни к какой другой религии.

Я вижу других, которые остановились на сомнении и делают вид, будто уже не верят.

Далее я встречаю христиан, которые еще верят, но не решаются этого высказать.

Наконец посреди этих равнодушных сторонников и этих горячих противников я нахожу небольшое число людей, готовых к тому, чтобы ради своих верований не бояться никаких препятствий и презирать все опасности. Эти люди победили в себе человеческие слабости, желая стать выше общего мнения. Увлекаясь собственным усилием, они уже не знают определенно, где им остановиться. Поскольку они видели, что в их отечестве первый шаг человека к своей независимости был сделан в сторону религии, то они боятся современников и со страхом отстраняются от свободы, к которой последние стремятся. Неверие кажется им новостью, и они соединяют в общей ненависти все, что ново. Таким образом, они оказываются в войне со своим веком и со своей страной и в каждом исповедуемом в ней мнении видят непременного врага веры.

Не таким должно быть в наше время естественное состояние людей по отношению к религии.

Значит, между нами существует случайная и особенная причина, препятствующая человеческому уму следовать своей склонности и толкающая его за пределы, у которых он должен был бы остановиться.

Я глубоко убежден в том, что эта особенная и случайная причина – тесное соединение политики и религии.

Европейские неверующие преследуют христиан скорее как политических врагов, чем как религиозных противников; они ненавидят веру гораздо больше в качестве партийного мнения, чем в смысле ложного верования; и в священнике они отталкивают не столько представителя Бога, как друга власти.

В Европе христианство позволило тесно связать себя с земными властями. Теперь эти власти падают, а оно оказывается как бы похороненным под их развалинами. Это живой, которого хотели привязать к мертвым; уничтожьте соединяющие их связи и он поднимется.

Я не знаю, что надо сделать, чтобы вернуть европейскому христианству энергию молодости. Это мог бы сделать один Бог, но от людей зависит по крайней мере предоставить вере пользоваться всеми силами, которые у нее еще сохранились.