Действие тирании большинства до сих пор отражалось больше на нравах, чем на поведении общества. Оно препятствует развитию сильных характеров. Демократические республики, организованные подобно Соединенным Штатам, применяют дух придворной лести в отношении к большинству. Доказательства существования такого духа в Соединенных Штатах. Почему патриотизма больше в народе, чем в тех, кто управляет от его имени

Влияние прошлого на политическое общество чувствуется пока еще слабо, но уже становятся заметными его вредные результаты на национальный характер американцев. И я полагаю, что постоянно возрастающему в Соединенных Штатах деспотизму большинства следует преимущественно приписать недостаток замечательных людей, являющихся там на политической сцене. Когда вспыхнула американская революция, то они появились во множестве; в то время общественное мнение направляло волю людей, но не подавляло ее. Знаменитые люди этой эпохи, свободно присоединяясь к движению умов, имели лично им принадлежавшее величие, они распространяли блеск его на нацию, а не заимствовали его от нее.

В абсолютных правительствах знатные люди, близко стоящие к трону, льстят страстям своего повелителя и добровольно подчиняются его капризам. Но масса народа не применяется к рабству, она часто подчиняется ему по слабости, привычке, или невежеству, иногда по любви к королевской власти или самому королю. Бывали примеры, что народы находили удовольствие и гордость в том, чтобы жертвовать своей волей воле государя, и таким образом даже в повиновение вводили определенную душевную независимость. У этих народов мы наблюдаем гораздо меньше унижения, чем бедствий. Существует разница между тем, чтобы делать то, чего не одобряешь, или притворяться, будто одобряешь то, что делаешь: одно свойственно слабому человеку, другое составляет привычку лакеев.

В свободных странах, где всякий бывает более или менее призван к выражению своего мнения о государственных делах, в демократических республиках, в которых общественная жизнь постоянно сливается с частной, где верховная власть доступна со всех сторон и где достаточно возвысить голос, чтобы он достиг ее слуха, там встречается гораздо больше людей, старающихся спекулировать на ее слабости и жить на счет ее страстей, чем в абсолютных монархиях. Это происходит не оттого, что люди там по природе были хуже, чем в других местах, но искушение там сильнее и представляется большему числу людей одновременно. От этого возникает гораздо более общее душевное унижение.

Демократические республики дают возможность наибольшему числу пользоваться духом придворной лести и сразу заставляют его проникать во все классы общества. Это один из главнейших упреков, которые можно им сделать.

Это особенно верно по отношению к демократическим государствам, организованным подобно американским республикам, где большинство обладает таким абсолютным и непреодолимым господством, что тот, кто хочет сойти с начертанного им пути, должен отказаться от собственных прав гражданина и даже, так сказать, от своего человечества.

В огромной толпе, которая в Соединенных Штатах, теснится на политической арене, я видел очень мало людей, которые бы выказывали мужественную чистоту сердца и независимость мысли, столь часто отличавшие американцев раньше и составляющие всюду, где они встречаются, как бы самые выдающиеся признаки великого характера. Можно легко заметить, что в Америке все умы были построены по одному образцу, – до такой степени одинаковы пути, по которым они следуют. Иностранец, правда, встречает порой американцев, уклоняющихся от строгости установленных формул; случается, что они высказывают сожаление о недостатках законов, непостоянстве демократии и отсутствии у нее просвещения; часто они доходят даже до того, что видят пороки, портящие национальный характер, и указывают средства, которые бы следовало принять для их исправления; но при этом никто, кроме вас, их не слушает; а вы, кому они доверяют свои тайные мысли, вы иностранец, и пройдете мимо. Они охотно передают вам истины, которые для вас не нужны, и, отправляясь потом в публику, говорят другие речи.

Если эти строки попадут когда-нибудь в Америку, то возникнут, я уверен, две ситуации: первая, что все читатели возвысят голос, чтобы осудить меня; вторая, что многие из них хотя бы мысленно оправдают меня.

Я слышал, как в Соединенных Штатах говорили об отечестве. Я часто встречал в народе настоящий патриотизм, но я напрасно искал его в тех, кто управляет народом. Это легко объясняется по аналогии: деспотизм гораздо более развращает того, кто ему подчиняется, чем того, кто налагает его на другого. В абсолютных монархиях король порой обладает большими добродетелями, но царедворцы всегда низки.

Правда, в Америке льстецы не говорят «Государь» и «Ваше Величество» – важное и существенное различие, – но они постоянно упоминают о природном, ясном уме их владыки; они не ставят наперебой вопроса о том, какая из добродетелей государя заслуживает наибольшего удивления, поскольку они утверждают, что он обладает всеми добродетелями, не приобретая их, и, так сказать, помимо своего желания; они не предлагают ему жен и дочерей, чтобы он удостоил их возведения в сан своих любовниц, но отдают на позор самих себя, принося ему в жертву собственные убеждения.

Моралисты и философы в Америке перед тем, как рискнуть высказать неприятную истину, говорят: мы знаем, что общаемся с народом, слишком высоко стоящим над слабостями человеческими, чтобы он не владел собой постоянно. Мы не говорили бы таким образом, если бы не обращались к людям, которых их добродетели и просвещение делают единственно достойными свободы.

Как могли бы льстецы Людовика XIV выразиться лучше этого?

Что касается меня, то я думаю, что во всех правительствах, каковы бы они ни были, низость будет прилепляться к силе, а лесть к власти. И я знаю только одно средство сделать, чтобы люди не унижались: не давать никому ни всемогущества, ни соединенного с ним верховного права их унижать.