Первые эмигранты Новой Англии. Они были равны между собой. Аристократические законы, введенные на юге. Изменение в законах наследования. Результаты этого изменения. Равенство, доведенное до крайних своих пределов в новых западных штатах. Равенство образованности

Можно бы сделать много важных замечаний относительно общественного строя англо-американцев, но одно из них самое важное.

Общественный строй американцев в высшей степени демократичен. Таков был его характер при основании колоний, таков он и в настоящее время.

В предыдущей главе я рассказывал, что между эмигрантами, поселившимися на берегах Новой Англии, существовало равенство. В этой части Союза никогда не было даже зародыша аристократии; там могли упрочиться только духовные влияния. Народ привыкал почитать некоторые имена как эмблемы просвещения и добродетели. Голос нескольких граждан приобрел над ним такую власть, которую, вероятно, следовало бы назвать аристократической, если бы она могла неизменно передаваться от отца к сыну.

Все это происходило к востоку от Гудзона, к юго-западу от этой реки и далее до Флориды дело обстояло иначе.

В большей части штатов, находящихся к юго-западу от Гудзона, водворялись крупные английские помещики. Они принесли с собой аристократические принципы и вместе с ними английские законы о наследстве. Я уже высказал причины, которые препятствовали тому, чтобы в Америке стало когда-нибудь возможным установление могущественной аристократии. Эти причины, хотя и существовали к юго-западу от Гудзона, но там они имели меньшее значение, чем к востоку от этой реки. На юге один человек с помощью невольников мог обрабатывать обширное пространство земли. Поэтому в этой части материка были богатые земельные собственники, но значение их не было аристократическим в том смысле, как это понимается в Европе, потому что они не пользовались никакими привилегиями и, обрабатывая землю трудом невольников, не отдавали ее съемщикам, а следовательно, не могли иметь относительно их ленных прав. Однако же крупные помещики к югу от Гудзона образовали высший класс, имевший свои понятия и вкусы, сосредоточивший в себе вообще политическую деятельность. Это был род аристократии, мало отличавшейся от массы народа; эта аристократия легко разделяла его интересы и не возбуждала к себе ни любви, ни ненависти, в общем она была слабая. Этот-то класс и стал на юге во главе восстания: американская революция обязана ему своими величайшими людьми.

В эту эпоху все общество было потрясено. В народе, во имя которого велась война и который сделался силой, возникло желание действовать самому; демократические инстинкты обострились; сломив иго метрополии, все получили вкус ко всякого рода независимости; индивидуальные влияния постепенно сделались нечувствительными; привычки и законы стали согласно действовать, направляясь к одной цели.

Но последний шаг к равенству был сделан законом о наследствах.

Странно, что старые и новые публицисты не придавали законам о наследовании[66] важного значения. Правда, эти законы относятся к отделу гражданских, но их следовало бы поместить во главе всех политических установлений, потому что они имеют сильное влияние на общественный быт народов, которого политические законы представляют собой лишь внешнее выражение. Кроме того, они обладают верным и однообразным средством действовать на общество. Посредством их человек облекается почти божественной властью над будущностью себе подобных. Законодатель определяет порядок наследования граждан и успокаивается на этом; дав движение своему творению, он может отнять от него свою руку: машина будет действовать собственной силой и направится как бы сама собой к назначенной цели. Устроенная известным образом, она соединяет, сосредоточивает, группирует вокруг нескольких лиц сначала собственность, а потом и власть; она словно заставляет аристократию вырастать из земли. Если она движима другими принципами и направляется на иной путь, то действие ее становятся еще энергичнее; она разделяет, раздробляет, размельчает имущество и власть; тогда случается порой, что она наводит страх быстротой своего движения; отчаявшись остановить ее ход, стараются по крайней мере поставить ей затруднения и преграды, хотят уравновесить ее действие усилиями, направленными в противоположную сторону, – тщетные старания: она разбивает на куски все, что встречает на своем пути, беспрестанно подымаясь и падая на почву, пока последняя не превратится в мельчайшую, сыпучую пыль, на которой устанавливается демократия.

Когда закон о наследовании позволяет, а тем более требует равного раздела отцовского имущества между всеми детьми, то действие его бывает двух видов, которые необходимо различать, хотя они и стремятся к одной и той же цели.

В силу закона о наследовании смерть каждого собственника производит переворот в собственности; имущества не только меняют владельца, но они, так сказать, изменяют и свою природу; они постоянно дробятся на части, все более мелкие.

Это есть прямой и материальный результат закона, следовательно, в тех странах, где закон устанавливает равенство в разделе наследства, имущества, а особенно земельные поместья, должны иметь постоянную тенденцию к уменьшению. Однако действие такого законодательства становилось бы заметным только через долгое время, если бы закон был предоставлен собственным силам, так как если бы в семье было не более двух детей (а среднее число детей на семью во Франции, равняется, говорят, только трем), то эти дети, разделив между собой поместье отца и матери, не сделались бы беднее, чем был каждый из их родителей.

Но закон равного дележа оказывает влияние не только на судьбу имущества, он действует и на душу владельцев, призывая себе на помощь их эмоции. Эти-то его косвенные действия и уничтожают крупные состояния и особенно большие земельные владения.

У тех наций, у которых закон наследования основан на праве первородства, земельные владения переходят от поколения к поколению, не разделяясь. Дух семьи определенным образом материализуется в земле. Семья – представитель земли, а земля – представитель семьи; она увековечивает ее имя, ее происхождение, славу, силу и добродетели. Это вечный свидетель прошедшего и драгоценный залог будущего существования.

Когда закон наследования устанавливает равный раздел, он уничтожает тесную внутреннюю связь между духом семьи и сохранением земельного владения; земля перестает представлять семью, потому что, делясь неизменно через одно или два поколения, она должна постоянно уменьшаться и наконец совершенно уничтожиться. Сыновья крупного землевладельца, если число их невелико и если счастье им благоприятствует, могут, конечно, надеяться быть не менее богатыми, чем их отец, но не владеть тем же имуществом, как он; богатство их необходимо будет состоять из других элементов.

Но если вы отнимете у земельных собственников стимул сохранения земли, обусловленный чувством, воспоминаниями, гордостью и честолюбием, то можно быть уверенным, что рано или поздно они ее продадут, потому что важный денежный интерес заставляет их продать ее, поскольку движимые капиталы приносят лучший процент, чем другие, и удобнее применяются к удовлетворению желаний данной минуты.

Будучи разделенными, крупные земельные поместья уже не образуются вновь, так как мелкий землевладелец получает относительно больший доход со своего поля[67], чем крупный со своего; поэтому первый продает его дороже, чем последний. Таким образом, экономические расчеты, заставившие богатого человека продавать свои обширные поместья, тем более воспрепятствуют ему купить мелкие, чтобы вновь образовать из них большие.

То, что называется духом семьи, часто бывает основано на иллюзии личного эгоизма. Желают продолжить и увековечить собственное существование в правнуках. Там, где кончается дух семьи, там личный эгоизм реально проявляет свои наклонности. Поскольку семья уже представляется уму лишь в виде чего-то неясного, неопределенного, неверного, то всякий сосредоточивается на удобствах настоящего. Думают только об устройстве следующего поколения, и все.

Поэтому никто не заботится о сохранении своего рода, или если об этом и заботятся, то иными средствами, а не через владение земельной собственностью.

Таким образом, закон о наследстве не только затрудняет семьям сохранение в неприкосновенности тех же самых земельных владений, но отнимает у них и желание стремиться к этому, привлекая их к содействию ему в их собственном разорении. Закон равного раздела проявляет себя двумя способами: действуя на вещь, он влияет и на человека, а действуя на человека, он влияет и на вещи.

Обоими способами он достигает того, что наносит большой вред владению земельной собственностью и ведет к быстрому уничтожению как семьи, так и состояния[68].

Не мы, конечно, французы XIX века, ежедневно присутствующие при политических и социальных переменах, порождаемых законом о наследствах, будем сомневаться в его значении. Каждый день мы видим, как он беспрестанно проходит по нашей земле, опрокидывая на своем пути стены наших жилищ и уничтожая ограды полей. Но если закон о наследствах многое уже сделал у нас, то ему и остается еще многое сделать. Наши воспоминания, убеждения и привычки чинят ему препятствия.

В Соединенных Штатах его разрушительная деятельность уже почти закончена. Там можно проанализировать его главные результаты.

Английские законы о переходе имуществ почти во всех штатах были отменены в эпоху революции.

Закон о субституциях был изменен таким образом, чтобы он лишь нечувствительно стеснял свободное обращение имуществ (G).

Первое поколение прошло; земли стали делиться. С течением времени движение становилось все более быстрым. Теперь, по прошествии шестидесяти лет, вид общества сделался уже неузнаваемым; почти все семьи крупных землевладельцев были поглощены в общей массе населения. В штате Нью-Йорк, где их насчитывалось очень много, осталось только две, в ожидании того, что и они потонут в бездне. Сыновья этих богатых граждан работают теперь торговцами, адвокатами, врачами. Большая часть их впала в полную неизвестность; последний след наследственных степеней и отличий уничтожен; закон о наследстве провел повсюду свой уровень.

Это не значит, что в Соединенных Штатах, как и в других местах, нет богатых; я даже не знаю ни одной страны, в которой бы любовь к деньгам занимала более широкое место в человеческом сердце и где бы заявлялось большее презрение к теории постоянного равенства имуществ. Но богатство там обращается с невероятной скоростью, и опыт показывает, что редко когда два поколения подряд пользуются его плодами.

Эта картина, как бы ни казались сгущенными ее краски, дает еще только неполное представление о том, что происходит в новых западных и юго-западных штатах.

В конце последнего века смелые авантюристы начали проникать в долины Миссисипи. Это было как бы вторым открытием Америки; скоро основная масса эмигрантов направилась туда; тогда вдруг неведомые общества стали появляться посреди пустыни. Штаты, имени которых еще не существовало несколько лет назад, заняли место в Американском Союзе. На Западе можно видеть, как демократия достигает своих крайних пределов. В этих штатах, импровизированных, так сказать, в силу счастливой случайности, жители лишь со вчерашнего дня прибыли на ту землю, какую они занимают. Они едва знают друг друга, и никому не известна история его ближайшего соседа. Поэтому в этой части американского материка население не только ускользает от влияния всяких имен и богатств, но и от той естественной аристократии, которая происходит от просвещения и добродетели. Никто не обладает там той достойной уважения властью, которую люди дают тем, о ком они помнят, что жизнь их на виду у всех вполне посвящена была добрым делам. В новых западных штатах есть уже жители, но в них нет пока общества.

Но в Америке равны не только состояния, равенство до известной степени простирается и на умственные качества.

Я не думаю, что в мире была другая страна, где пропорционально количеству населения было бы так мало невежд и меньше ученых, чем в Америке.

Первоначальное образование доступно в ней каждому, высшее образование недоступно почти никому.

Это понятно и составляет необходимый результат того, о чем мы говорили выше.

Почти все американцы довольно зажиточны, поэтому они легко могут приобрести первые основания человеческого знания.

В Америке мало богатых, поэтому почти все американцы вынуждены приобретать какую-нибудь профессию. Но всякая профессия требует обучения, следовательно, американцы могут посвящать общему образованию ума только первые годы жизни: в пятнадцать лет они начинают свою карьеру, таким образом, их воспитание чаще всего заканчивается в ту пору жизни, когда наше начинается. Если оно продолжается дальше, то направляется уже только на специальные и прибыльные предметы; наука изучается как ремесло, и в ней знакомятся лишь с ее приложениями, признаваемыми непосредственно полезными.

В Америке часть богатых начала с того, что были бедными; почти все праздные люди были в молодости людьми занятыми; из этого следует, что когда могло бы быть желание учиться, тогда нет времени заниматься ученьем, а когда появляется для этого свободное время, исчезает уже желание.

Таким образом, отсутствует и желание посвятить себя умственному труду, отсутствует и возможность.

В Америке относительно человеческих знаний установился определенный средний уровень; все умы приближаются к нему, одни возвышаясь, а другие понижаясь.

Поэтому встречается множество людей, которые имеют приблизительно одинаковое количество сведений по предметам религии, истории, естественных наук, политической экономии, законоведения и науки управления.

Умственное неравенство происходит прямо от Бога, и человек не может помешать тому, чтобы оно не возобновлялось постоянно.

Но из того, что было сказано, получается, что умственные способности, хотя и остаются неравными, как то угодно было Создателю, однако имеют в своем распоряжении равные средства.

В наше время в Америке аристократический элемент, всегда бывший с самого начала слабым, если не уничтожен, то настолько ослаблен, что трудно предположить, что он мог бы иметь какое-нибудь влияние на ход общественных событий.

Наоборот, время и законы сделали демократический элемент не только преобладающим, но, можно сказать, единственным. Никакого влияния семейного или классового невозможно там заметить; часто даже нельзя отыскать сколько-нибудь продолжительного личного влияния.

Таким образом, американский общественный строй представляет собой весьма странное явление. Люди оказываются там более равными по своему богатству и умственному развитию, то есть обладают более равными силами, чем в какой-либо другой стране и чем в каком-либо ином веке, сохранившемся в памяти истории.