Союз только один раз боролся за свое существование. Душевный подъем в начале войны, охлаждение в конце. Трудность установить в Америке воинскую повинность для сухопутных и морских войск. Почему демократический народ менее другого способен к большим и продолжительным усилиям

Я предупреждаю читателя, что говорю здесь о правительстве, которое следует действительной воле народа, а не о таком, какое лишь распоряжается от имени народа.

Нет ничего столь неудержимого, как тираническая власть, управляющая от имени народа, потому что, будучи облечена нравственным могуществом, принадлежащим воле большинства, она в то же время действует с такой решительностью, быстротой и твердостью, какую мог бы иметь один человек.

Сложно понять, какую величину усилия способно выказать демократическое правительство во время национального кризиса.

До сих пор не существовало большой демократической республики. Было бы оскорбительно для республик назвать таким именем олигархию, царствовавшую во Франции в 1793 году. Только одни Соединенные Штаты представляют это новое зрелище.

Но в течение полувека с тех пор, как образовался Американский Союз, существованию его лишь один раз грозила опасность – во время Войны за независимость. В начале этой долгой войны были случаи необыкновенного энтузиазма ради блага отечества[181]. Но по мере продолжения борьбы вновь появился обычный эгоизм: деньги не поступали больше в казну, люди не являлись в армию. Народ желал еще независимости, но отступал перед средствами, необходимыми для ее достижения. «Напрасно мы увеличивали число налогов и пытались применить новые методы их взимания,– говорит Гамильтон в Federalist (№ 12), – ожидания общества все не оправдывались, и государственная казна оставалась пустой. Демократические формы администрации, присущие демократической природе нашего правления, соединяясь с редкостью монеты, обусловленной вялым состоянием нашей торговли, сделали до сих пор тщетными все усилия, испробованные для получения значительных сумм. Различные законодательные собрания поняли наконец безумие подобных попыток».

С этого времени Соединенным Штатам не приходилось вести ни одной серьезной войны.

Следовательно, чтобы судить о том, на какие жертвы способны демократии, следует подождать такого времени, когда американская нация вынуждена будет передать в руки своего правительства половину дохода от собственных имуществ, как Англия, или вывести сразу двадцатую часть своего населения на поле битвы, как это сделала Франция.

В Америке воинская повинность не известна; люди нанимаются там служить в войска за деньги. Обязательный набор до такой степени противен понятиям и так чужд привычкам народа Соединенных Штатов, что я сомневаюсь, чтобы когда-нибудь там осмелились его узаконить. То, что во Франции называется конскрипцией, составляет, конечно, самый тяжелый из наших налогов. Но без конскрипции как бы могли мы вести большую континентальную войну?

Американцы не ввели у себя английской системы вербовки. У них нет и ничего похожего на наши морские списки (inscription maritime). Экипаж правительственного флота, как и экипаж торгового, образуется посредством вольного найма.

Сложно представить, чтобы народ мог вести большую морскую войну, не прибегая к одному из этих двух способов. Поэтому Американский Союз, которому уже приходилось со славой сражаться на море, не имел, однако, никогда многочисленных флотов и вооружение небольшого числа его кораблей обходилось ему очень дорого.

Я слышал, как американские государственные люди признавали, что Союз с трудом мог бы удерживать свое положение на морях, не прибегая ни к вербовке, ни к составлению морских списков; но проблема заключается в том, чтобы заставить правящий народ переносить то или другое.

Несомненно, что свободные народы вообще проявляют во время опасностей большую энергию, чем не свободные; но я склонен думать, что это по преимуществу верно относительно тех свободных народов, в которых преобладает аристократический элемент. Демократия, как мне кажется, более способна управлять обществом во время мира, или произвести, в случае нужды, внезапное и могучее усилие, чем выдерживать в течение долгого времени бури политической жизни народов. Причина этого понятна. Люди подвергаются опасностям и лишениям, но долго переносят их только в силу рассуждения. Даже в том, что называется инстинктивной храбростью, существует больше расчета, чем это предполагают; и хотя только страсти обычно заставляют делать первые усилия, но продолжаются они из-за будущего результата. Рискуют частью того, что дорого, для того, чтобы сохранить остальное.

Но этого-то ясного представления о будущем, основанного на знании и опытности, и должно часто недоставать демократии. Народ больше чувствует, чем рассуждает; и если настоящие бедствия велики, то можно опасаться, что он забудет о бедствиях, ожидающих его в случае поражения.

Есть еще и другая причина, делающая усилия демократического правительства менее стойкими, чем усилия аристократии.

Народ не только видит менее ясно, чем высшие классы, чего он должен надеяться или бояться в будущем, но он иначе, чем они, чувствует бедствия настоящего времени. Дворянин, рискуя своей особой, имеет столько же шансов славы, как и опасностей. Отдавая государству часть своего дохода, он временно лишает себя удовольствий, которые дает богатство; но для бедного человека смерть не представляет ничего обаятельного, а налог, только стеснительный для богатого, разрушает у него часто источники жизни.

Это относительная слабость демократических республик в критические моменты составляет, может, самое главное препятствие для основания подобной республики в Европе. Чтобы демократическая республика могла нормально существовать у какого-нибудь европейского народа, необходимо, чтобы она в то же время была учреждена и у всех других.

Я думаю, что демократическое правление, действуя в течение долгого времени, должно увеличить реальные силы общества, но оно не могло бы сразу соединить в одном месте и в данный период такое количество сил, как аристократическое правительство или абсолютная монархия. Если бы демократическая страна в течение столетия подчинена была республиканскому правлению, то можно думать, что к концу его она стала бы богаче, населеннее и счастливее, чем соседние с ней деспотические государства, но в течение этого столетия она много раз подвергалась бы риску быть завоеванной ими.