Если все демократические народы и стремятся инстинктивно к централизации, то не у всех это развивается с одинаковой силой. Это зависит от различных условий, которые могут либо содействовать, либо препятствовать развитию естественных последствий общественного строя. Таких условий чрезвычайно много, я укажу лишь на некоторые из них.

У людей, которые прежде чем сделаться равными, долгое время жили свободными, инстинкты, заложенные этой свободой, оказывают сопротивление тем наклонностям, которые в них воспитывает равенство, и хотя у них привилегии центральной власти и увеличиваются, но частные лица все же никогда не утрачивают своей независимости.

Но когда равенство водворяется у народа, который никогда не знал или уже давно не знает свободы, как это встречается на Европейском материке, то старые национальные привычки немедленно и как бы путем естественного притяжения сливаются с привычками и взглядами, порождаемыми новым общественным строем, причем все власти как бы сами собой стремятся к центру, сосредоточиваясь в нем с удивительной быстротой, и государство сразу достигает крайних пределов своей силы, тогда как частные лица так же быстро доходят до последней степени бессилия.

Англичане, основавшие три столетия назад демократическое общество в пустынях Нового Света, вынесли из своей родины привычку к участию в общественных делах: они знали суд присяжных, пользовались свободой слова и печати, свободой личности, имели понятие о праве и привычку пользоваться правами. Они перенесли в Америку эти свободные учреждения и доблестные нравы, которые и спасли их от порабощения государства.

Таким образом, у американцев свобода старее равенства, последнее имеет сравнительно недавнее происхождение. В Европе же, наоборот, равенство, введенное абсолютной властью, под владычеством королей, вошло в привычки народов задолго до того, чем у них явилась мысль о свободе.

Я говорил, что в умах демократических народов правительство представляется только в виде единой и центральной власти и что понятие о посредствующих властях им чуждо. Это верно для тех демократических наций, у которых принцип равенства восторжествовал путем насильственной революции. Поскольку классы, управлявшие местными делами, исчезли при этом перевороте и явившаяся на место их смешанная масса еще не имеет ни организации, ни привычек, дающих ей возможность взять в свои руки управление этими делами, то остается лишь самому государству принять на себя все частности управления. Централизация становится необходимостью.

Не следует ни хвалить, ни порицать Наполеона за то, что он забрал исключительно в собственные руки почти всю административную власть, так как, после внезапного исчезновения дворянства и высшей буржуазии, эта власть сама собой переходила к нему и ему было бы почти столь же трудно отказаться от нее, как и взять ее. Американцы никогда не находились в таком положении, так как у них не было революции и всегда была привычка к самоуправлению, то у них и не было необходимости временно передавать опеку над собой государству.

Таким образом, у демократического народа централизация развивается не только сообразно с развитием равенства, но также и сообразно с тем, каково начало этого равенства.

В начале большой демократической революции, когда война между различными классами еще только разгорается, народ старается сосредоточить общественное управление в руках правительства для того, чтобы изъять ведение местных дел из рук аристократии. Напротив, к концу этой же самой революции побежденная аристократия обычно пытается передать все управление в руки государства, так как она боится мелкой тирании народа, ставшего равным ей, а часто и ее властелином.

Расширение прерогатив власти не всегда бывает делом одного и того же класса граждан, но в то время, когда совершается демократическая революция, в нации находится какой-нибудь сильный своей численностью или богатством класс, который его особые страсти и интересы заставляют желать централизации общественного управления, помимо ненависти к правлению соседа, составляющей у демократических народов общее и постоянное чувство. В настоящее время можно видеть, что в Англии низшие классы всеми силами стараются уничтожить местную независимость и переместить управление от окраин к центру, высшие же классы пытаются сохранить это управление в его прежних границах. Я полагаю, что наступит день, когда будет происходить обратное.

Все сказанное здесь ясно показывает, почему у демократического народа, достигшего равенства путем долгой и тяжелой работы, общественная власть всегда должна быть сильнее, а отдельная личность слабее, чем в том демократическом обществе, где граждане всегда были равны. Пример американцев дает этому окончательное доказательство.

Люди, населяющие Соединенные Штаты, никогда не были разделены никакими привилегиями, они не знали взаимных отношений подчиненного и господина, и так как они не боятся и не ненавидят друг друга, то и никогда не чувствовали необходимости призывать верховную власть для управления частностями их дел. Странная судьба американцев: они взяли у английской аристократии понятие о правах личности и о стремлении к местной свободе и имели возможность сохранить то и другое потому, что им не приходилось бороться за них с аристократией.

Если просвещение во все времена служит человеку для защиты его независимости, то это особенно верно относительно демократических времен. Когда все люди походят друг на друга, тогда легко основать единое и всесильное правительство, – для этого достаточно их желания. Но нужно много ума, знания и искусства для того, чтобы при подобных же обстоятельствах организовать и поддерживать власти второго порядка и создать, посреди личной независимости и слабости граждан, свободные ассоциации, которые были бы в состоянии бороться против тирании, не разрушая порядка.

Итак, концентрация власти и порабощение личности будут возрастать у демократических народов не только вместе с развитием равенства, но и пропорционально их невежеству.

Правда, в мало просвещенные века правительство часто не обладает сведениями, чтобы довести до совершенства деспотизм, так же как и граждане недостаточно просвещены для того, чтобы бороться с ним. Но результаты действия обеих сторон не равны.

Как бы невежествен ни был демократический народ, управляющая им центральная власть все же никогда не бывает совершенно лишена просвещения, поскольку она легко привлекает к себе все то немногое, что имеется в стране, а в случае необходимости и из чужих стран. Таким образом, в невежественной и демократической нации не может очень быстро не проявиться огромное различие между умственным развитием представителей верховной власти и каждого из ее подданных. Это обстоятельство уже окончательно завершает дело концентрации всей власти в руках ее главы. Административная сила государства возрастает постоянно, потому что только оно одно обладает способностью, достаточной для управления.

В аристократических нациях, какими бы невежественными мы их ни считали, мы никогда не увидим подобного зрелища, так как просвещение в них довольно равномерно распределено между главой государства и главнейшими гражданами.

Паша, правящий в настоящее время в Египте, нашел страну, населенную невежественными и равными людьми, и, чтобы управлять ею, воспользовался знанием и просвещением Европы. Таким образом, при этом соединении личной просвещенности правителя с невежеством и демократическим бессилием подданных централизация легко достигла своих крайних пределов, и правитель мог превратить страну в собственную фабрику, а ее жителей – в своих рабочих.

Я полагаю, что крайняя централизация политической власти в конце концов обессиливает общество и с течением времени ослабляет правительство. Но я не отрицаю, что централизованная общественная сила не была в какое-нибудь данное время и в данном деле способна выполнять очень крупные предприятия. Это особенно справедливо относительно войны, где успех зависит гораздо более от возможности быстро направлять все силы к одному пункту, чем от самой величины этих сил. Поэтому-то во время войны народы чувствуют желание, а часто и необходимость усиливать прерогативы центральной власти. Все военные гении любят централизацию, которая увеличивает их силы, и все гениальные централизаторы любят войну, заставляющую народ сосредоточивать всю власть в руках государства. Таким образом демократическая тенденция, направляющая людей к увеличению привилегий государственной власти и к ограничению прав частных лиц, действует гораздо быстрее и постояннее у тех демократических народов, которые по своему положению подвергаются частым и крупным войнам и существование которых больше подвергается опасности, чем у всех прочих.

Я уже говорил о том, как боязнь беспорядка и любовь к благосостоянию незаметно побуждают демократические народы усиливать пределы прав центрального правительства, составляющего единственную власть, которая в их глазах сама по себе достаточно сильна, просвещена и прочна, чтобы защитить их от анархии. Мне нет необходимости добавлять, что всякие особые обстоятельства, обусловливающие расстройство и упадок демократического общества, усиливают этот инстинкт и заставляют частных лиц все больше жертвовать собственными правами в пользу своего спокойствия.

Поэтому народ никогда не бывает так расположен к усилению прав центральной власти, как после долгой и кровавой революции, которая, вырвав имущество у их старинных владельцев, поколебала все верования и поселила в народе жгучую ненависть, противоположные интересы и несогласие партийных взглядов. Тогда желание общественного спокойствия превращается в слепую страсть, и люди делаются способными проникнуться беспорядочной любовью к порядку.

Я рассмотрел многие случайные условия, содействующие централизации власти, но еще ничего не рассказал о главном из них.

Первое из случайных условий, могущих повлиять у демократических народов на переход управления всеми делами в руки верховной власти, – это происхождение этой власти и ее наклонности.

Люди, живущие во времена равенства, любят центральную власть и охотно расширяют ее пределы, но если случится, что она является верной представительницей их интересов и в точности воспроизводит в себе их инстинктивные стремления, то их доверие к такой власти уже почти не имеет границ и им кажется, будто все, чем они ее наделяют, они дают самим себе.

Это стремление административных властей к центру никогда не будет так легко и быстро совершаться при королях, еще имеющих какую-нибудь связь с прежним аристократическим строем, как при новых правителях, которые сами возвысились до этого положения и которых рождение, предрассудки, инстинкты и привычки как бы неразрывно связывают с равенством.

Я не хочу сказать, что правители аристократического происхождения, живущие в демократические времена, не стараются централизовать власть. Я полагаю, что они употребляют для этого точно такие же усилия, как и все другие. В этом заключаются для них единственные преимущества равенства; но им это удается с большим трудом, поскольку граждане вместо того, чтобы идти навстречу их желаниям, часто неохотно подчиняются им. В демократическом обществе централизация всегда будет тем больше, чем менее аристократична верховная власть. Таково правило.

Когда старинный королевский род управляет аристократией и естественные предрассудки главы государства согласуются с предрассудками высшего класса, то присущие аристократическим обществам пороки развиваются свободно и против них нет никакого средства. Обратное происходит, когда какой-нибудь отпрыск феодального рода станет во главе демократического народа. Глава государства вследствие своего воспитания, привычек и воспоминаний с каждым днем все более склоняется к чувствам, внушаемым ему неравенством положений; народ же в своем общественном строе непрестанно стремится к порядкам, порождаемым равенством. В таких случаях часто бывает, что граждане стараются ограничить центральную власть не столько в качестве тиранической, сколько в качестве аристократической, и охраняют свою независимость не только ради того, чтобы быть свободными, но главное, чтобы оставаться равными.

Революция, низвергающая старинный королевский род и ставящая во главе демократического народа новых людей, может ослабить на короткое время центральную власть, но какой бы анархической она ни казалась в первое время, можно предсказать, что окончательным и неизбежным ее результатом будет расширение и укрепление прерогатив этой самой власти.

Первое и некоторым образом единственное условие, необходимое для того, чтобы достичь централизации общественной власти в демократическом обществе, заключается в том, чтобы любить или делать вид, что любишь, равенство. Таким образом, столь сложная когда-то наука деспотизма упрощается: она сводится, так сказать, к одному-единственному принципу.