Когда принцип равенства развивается не у одного народа, а одновременно у нескольких соседних, как это замечается в настоящее время в Европе, то люди, живущие в различных странах, несмотря на разницу языка, обычаев и законов, делаются схожими в том отношении, что одинаково боятся войны и любят мир[322]. Тщетно вооружаются государи, побуждаемые честолюбием или раздражением; какая-то всеобщая апатия и доброжелательность успокаивают их назло им самим и обезоруживают их: войны возникают все реже.

По мере того как равенство, развиваясь в нескольких странах, побуждает людей, живущих в них, одновременно к занятию промышленностью и торговлей, у них не только образуются общие вкусы, но и их интересы перемешиваются и сплетаются до такой степени, что ни одна нация не может причинить зла другим без того, чтобы оно не отразилось на ней самой и что все стали смотреть на войну как на бедствие, почти одинаково серьезное как для победителя, так и для побежденного.

Итак, с одной стороны, достаточно трудно склонить в демократические времена народы к войне между собой, а с другой – почти невозможно, чтобы два каких-либо народа могли вести войну, не затрагивая интересов многих. Интересы всех так сплетены между собой, их мнения и потребности так сходны, что ни один народ не в состоянии оставаться спокойным, когда другие волнуются. Таким образом, войны происходят реже, но если они возникают, то область их распространения становится гораздо обширнее.

Соседние демократические народы не только становятся сходны между собой, как я заметил, но они в конце концов начинают почти во всем походить друг на друга[323].

В отношении войны это сходство народов имеет весьма важные последствия.

Когда я задаюсь вопросом, почему швейцарский союз XV века заставил трепетать важнейшие и могущественнейшие европейские нации, между тем как в наше время его сила вполне соответствует его народонаселению, то я понимаю, что швейцарцы стали походить на все окружающие народы, а те на швейцарцев, так что разница между ними теперь заключается лишь в численности и победа неизбежно останется за более крупными войсками. Одним из результатов демократической революции, происходящей в Европе, является то, что на всяком поле битвы численная сила одерживает верх и мелкие народы вынуждены соединяться с крупными или по меньшей мере участвовать в политике последних.

Поскольку численность является определяющей причиной победы, то каждый народ должен стараться вывести на поле битвы большее количество людей.

Когда можно было завербовать под свои знамена войско, по своему качеству превосходящее все остальные, как это было с швейцарской пехотой или французской кавалерией XVI века, то не было надобности набирать большие войска, но если все солдаты одинаковы, приходится поступать иначе.

Причина, вызывающая эту новую необходимость, дает и средства к удовлетворению ее, ведь, как я уже говорил, когда люди похожи друг на друга, то все они слабы. Общественная власть гораздо сильнее у демократических народов, чем где бы то ни было. Эти народы, когда пожелают призвать все их мужское население к оружию, обладают и способностью собрать его, так что во времена равенства армии увеличиваются по мере того, как военный дух слабеет.

В те же периоды и по тем же причинам изменяется и способ ведения войны.

Макиавелли в своей книге «Государь» говорит, что «гораздо труднее покорять народ, управляемый государем и баронами, чем народ, управляемый государем и рабами». Чтобы никого не оскорблять, заменим рабов общественными чиновниками – и получится великая истина, применимая к занимающему нас предмету.

Сильному аристократическому народу трудно покорить своих соседей или быть покоренным ими. Он не мог бы их завоевать, так как никогда не в состоянии собрать все свои силы и держать их долго соединенными, но он не может быть и побежден, поскольку неприятель везде встретит небольшие очаги сопротивления, которые его остановят. Я сравню войну в аристократической стране с войной в горах: побежденные имеют возможность на каждом шагу занимать новые позиции и активно защищать их.

У демократических народов происходит обратное.

Они легко выводят на поле битвы все силы, какими могут располагать, причем если нация богата и многолюдна, она легко становится победительницей. Если же она побеждена и неприятель проник на ее территорию, то у нее остается уже мало источников для продолжения борьбы; когда же завладеют ее столицей, нация гибнет. Это явление объясняется очень просто: каждый гражданин, будучи лично одинок и слаб, не в состоянии ни себя защитить, ни оказать поддержку другим. Силу демократической страны составляет государство. Если военная сила государства уничтожена истреблением ею войска, а гражданская власть парализована взятием столицы, то остальное представляет собой беспорядочную и бессильную толпу, которая не в состоянии бороться с организованной силой, нападающей на нее. Я знаю, что эту опасность можно уменьшить делегированием прав отдельным провинциям, то есть созданием их самостоятельного существования, но этого средства еще далеко не достаточно.

Население не только не будет тогда в состоянии продолжать войну, но можно опасаться, что оно и не захочет этого.

На основании признаваемого всеми цивилизованными нациями права, война имеет своей целью не присвоение частной собственности, а лишь захват политической власти. Частное имущество уничтожается случайно и единственно для достижения второй цели.

Когда враг вторгается в пределы государства аристократической нации, после поражения ее армии, то высшие сословия, несмотря на то, что они и самые богатые, предпочитают лучше продолжать защищать лично сами себя, чем покориться, потому что, если бы победитель завладел страной, то он отнял бы у них их политическую власть, которая для них дороже даже их имущества. Они предпочитают сражаться, нежели быть покоренными, что составляло бы для них величайшее из несчастий, и они увлекают за собой народ, поскольку тот издавна привык следовать за ними и подчиняться им, и к тому же почти ничем не рискует, продолжая войну.

Напротив, в нации, в которой господствует равенство состояний, каждый гражданин имеет лишь самую малую долю участия в политической власти и часто даже совсем не участвует в ней; с другой стороны, все независимы и у каждого есть что потерять, поэтому здесь меньше боятся завоевания и гораздо более войны, чем в аристократической стране. Демократическое население всегда будет очень трудно заставить взяться за оружие, когда на его территории начнется война. Вот почему этим народам так необходимы те права и тот политический дух, которые внушили бы каждому гражданину такие же интересы, какие побуждают к действию высшие сословия аристократической нации.

Короли и другие правители демократических народов должны всегда помнить, что только страсть и привычка к свободе могут успешно бороться со страстью и привычкой к благосостоянию. Я не знаю ничего более подготовленного к полному захвату иноземцами в случае неудачной войны, как демократический народ, не имеющий свободных учреждений.

В прежнее время войну вели с небольшим числом войска, с маленькими сражениями и длительными осадами. Теперь дают большие сражения и, как только можно свободно идти вперед, так тотчас же направляются на столицу, чтобы закончить войну одним ударом.

Говорят, что эта система изобретена Наполеоном, но один человек, кто бы он ни был, не мог бы сам создать ее. Способ, которым Наполеон вел войну, был внушен ему состоянием общества его времени, и он удавался ему потому, что этот способ подходил к этому состоянию, и потому, что Наполеон его первый употребил. Наполеон был первым прошедшим во главе армии по всем столицам. Но этот путь ему открыло крушение феодального общества. Полагаю, что если бы этот необыкновенный человек родился значительно раньше, то его система не имела бы такого успеха, или, вернее, у него была бы другая система.

Я добавлю еще лишь два слова о междоусобных войнах, поскольку боюсь утомить внимание читателя.

То, что я говорил об иностранных войнах, еще с большим основанием относится и к войнам внутренним. Люди, живущие в демократических странах, не имеют природного воинственного духа, иногда он охватывает их, когда они, помимо своей воли, попадают на поле сражения, однако восстать всей массой и добровольно подвергнуть себя всем бедствиям, которыми сопровождается война и особенно война междоусобная, на это обычно население демократических стран не решается. На подобный риск идут лишь самые бесстрашные и решительные из граждан, масса же населения остается неподвижной.

Даже если бы она и хотела действовать, то для нее это было бы сложно, она не находит в своей среде давних и прочно установленных влияний, которым согласилась бы подчиниться; у нее нет уже готовых вождей, кто мог бы собрать недовольных, управлять ими и вести их, нет и политической власти, стоящей ниже общенационального правительства и которая бы могла действительно поддержать оказываемое ему сопротивление.

В демократических странах моральная власть большинства огромна и материальные силы, которыми они располагают, не идут ни в какое сравнение с теми силами, какие им можно было бы противопоставить. Поэтому та партия, которая, опираясь на большинство, говорит от его имени и действует его властью, сразу и без труда торжествует над всяким частным сопротивлением. Она даже не дает им времени возникнуть, – она подавляет их в зародыше.

Поэтому те, кто хочет произвести среди этих народов революцию силой оружия, не имеют другого средства, как врасплох захватить в свои руки совсем готовую правительственную машину, что гораздо легче исполнить при помощи внезапного нападения, чем посредством войны, так как в случае войны победа всегда будет на стороне партии, представляющей собой государство.

Единственный случай, когда могла бы возникнуть междоусобная война, это если бы армия разделилась и одна ее часть подняла знамя восстания, другая же оставалась бы верной государственной власти. Армия представляет собой целое небольшое общество, чрезвычайно тесно связанное и живучее, которое может жить само собой. Война могла бы быть кровопролитной, но она не была бы продолжительной, так как либо возмутившаяся часть армии привлекла бы на свою сторону правительство одним проявлением собственной силы или своей первой победой, и война была бы окончена, либо завязалась бы борьба и та часть армии, которая не имела бы опоры в организованных силах государства, рассеялась бы сама собой или была бы уничтожена.

Поэтому можно признать за общую истину, что во времена равенства междоусобные войны сделаются гораздо более редкими и менее продолжительными[324].