Я только что рассмотрел, как у демократических народов и в частности у американцев равенство общественных положений изменяет взаимные отношения граждан.

Я намерен пойти дальше и проникнуть в среду семьи. Моя цель состоит не в том, чтобы искать здесь новых истин, а лишь в том, чтобы показать, в каком отношении стоят уже известные явления к предмету моего исследования.

Всякий знает, что теперь установились новые отношения между различными членами семьи, что расстояние, отделявшее когда-то отца от сыновей, сократилось, а отеческая власть, если не уничтожена, то изменена и ослаблена.

Нечто подобное этому, но еще в более резких формах, мы видим в Соединенных Штатах.

В Америке семьи вовсе не существует, если понимать это слово в его римском и аристократическом значении. Немногие признаки такой семьи можно найти только в первые годы, следующие за рождением детей. В это время отец без всякого противодействия пользуется домашней диктатурой, которая является необходимой вследствие беспомощности детей и оправдывается как собственными интересами последних, так и превосходством отца.

Но по мере того как молодой американец становится старше, узы сыновнего повиновения постепенно ослабевают. Будучи хозяином своих мыслей, он вскоре делается и хозяином своих поступков. В Америке не существует, собственно говоря, юности; выйдя из детства, американец делается мужчиной и начинает сам пролагать себе дорогу в жизни.

Было бы ошибочно думать, будто все это происходит вследствие внутренней борьбы, при которой сын посредством морального насилия овладевает свободой, в которой отказывает ему отец. Одинаковые привычки и принципы заставляют одного стремиться к независимости, а другого смотреть на пользование ею как на неоспоримое право.

Поэтому в первом мы не замечаем тех желчных и беспорядочных желаний, которые волнуют людей еще долго после того, как они освобождаются из-под установленной власти; второй же никогда не испытывает тех полных горечи и гнева сожалений, какие остаются после потери власти. Отцу заранее известны пределы, за которыми прекращается его власть, и, когда время приближает его к ним, он легко отказывается от нее. Сын предвидит тот определенный момент, когда его собственная воля станет для него законом; он овладевает свободой не спеша и без усилий, как достоянием, которое следует ему по праву и которого его никто не желает лишить[315].

Может, нужно будет рассмотреть, в какой связи изменения, имеющие место в семье, находятся с общественной и политической революцией, которая заканчивается на наших глазах.

Есть несколько важных общественных принципов, которые народ или применяет повсюду, или не сохраняет их нигде.

В странах с аристократической и иерархической общественной организацией власть никогда не обращается непосредственно ко всей совокупности управляемых.

Поскольку люди там зависят одни от других, то достаточно управлять только первыми; за этими следуют остальные. К семье это приложимо так же, как и ко всякой ассоциации, имеющей одного главу. У народов аристократических общество знает, собственно говоря, лишь отца. На детей власть общества распространяется только через посредство отца. Оно управляет отцом, а тот – детьми. Следовательно, отец там владеет не только естественным правом, но ему предоставляется также политическое право распоряжения. Он творец и защитник своей семьи, в то же время он ее судья и администратор.

В демократиях, где государственная власть обращается к каждому отдельному человеку среди толпы, чтобы каждого в отдельности подчинить действию общих законов, нет необходимости в указанном посредничестве. Отец в глазах закона такой же гражданин, как и его сыновья, только старше и богаче их.

Когда общественные положения очень неравны и неравенство это остается постоянным, тогда представление о лице высшего порядка усиливается в человеческом воображении. Если закон не дает ему преимуществ, то ими наделяют его обычаи и общественное мнение. Напротив, когда люди мало отличаются одни от других и среди них не существует постоянного несходства, тогда общее представление о господстве высшего делается более слабым и смутным. Напрасны старания законодателя поставить повинующегося значительно ниже приказывающего, нравы сближают этих людей и постоянно подводят того и другого к одному уровню.

Итак, если я не усматриваю в законодательстве аристократического народа особых привилегий, предоставляемых главе семейства, то я все-таки буду уверен в том, что власть последнего там очень почитается и более обширна, чем в среде демократии, поскольку мне известно, что, каковы бы ни были законы, высший всегда будет казаться выше, а низший – ниже в аристократиях, чем у демократических народов.

Когда люди живут больше преданиями о том, что было, чем заботами о настоящем, когда их гораздо более интересует то, как думали их предки, чем их собственные мысли, тогда отец является естественной и необходимой связью между прошлым и настоящим, – тем звеном, которое соединяет концы двух цепей. Таким образом, в аристократиях отец не только политический глава семьи, но также орган преданий, истолкователь обычаев и судья нравов.

Его слушают с уважением, к нему обращаются почтительно, и любовь, которую к нему питают, постоянно соединена с чувством страха.

Но когда общественный строй становится демократическим и люди усваивают тот общий принцип, что разумно и законно обо всем судить собственным умом, принимая древние верования лишь к сведению, а не как правила, тогда власть отцовского мнения ослабляется, как и его законная власть.

Раздел родовых поместий, к которому приводит демократия, влияет, может быть, более всего остального на изменение взаимных отношений отца и детей.

Когда отец семейства владеет незначительным имуществом, то он и сын всегда живут вместе и занимаются одним делом. Привычка и необходимость сближают их и заставляют находиться в постоянном общении. Поэтому между ними устанавливается вид товарищеской близости, она смягчает отеческую власть и плохо уживается с внешними формами почтительности.

Но у народов демократических именно этот класс мелких собственников и дает силу мыслям и направление нравам.

Он всюду вводит господство своих мнений и своей воли, так что даже самые упорные противники его распоряжений заканчивают тем, что увлекаются общим примером. Я встречал самых ярых противников демократии, с которыми их дети обращались на «ты».

Таким образом, в то время, как аристократия теряет свою власть, все то, что было сурового, условного, предписанного законом в отеческой власти, исчезает, так что у домашнего очага устанавливается род равенства.

Я не знаю, теряет ли общество при подобной перемене, но склонен думать, что отдельный человек выигрывает. Я полагаю, что по мере того как законы и обычаи становятся более демократическими, отношения отца к сыну делаются теснее и сердечнее. Установленный порядок и власть встречаются в них реже, но часто доверие и любовь бывают больше. Кажется, будто естественная связь укрепляется, а общественная слабеет.

В демократической семье отец не имеет иного влияния, кроме того, которое вытекает из его любви и опыта. Его приказания, может, и не были бы исполнены, но советы имеют большую силу. Если он не окружен официальными знаками почтительности, то его сыновья оказывают ему доверие. Не существует никакой определенной формы, в которой следует к нему обращаться, но с ним постоянно разговаривают и ежедневно охотно советуются. Господин и судья исчезают, остается отец.

Чтобы судить о разнице в этом отношении двух видов общественного строя, достаточно познакомиться с семейной перепиской, оставленной нам аристократией. Стиль писем всегда правилен, церемонен, строг и так холоден, что сердечная теплота едва пробивается между строк.

Напротив, у народов демократических в каждом слове, обращенном сыном к отцу, звучит нечто непринужденное, дружеское, любовное, сразу позволяющее заметить, что в семье установились новые отношения.

Подобное же изменение мы встречаем и во взаимных отношениях детей.

В аристократической семье, как и в аристократическом обществе, каждый занимает определенное место. Там не только отец занимает особое положение и пользуется огромными привилегиями, но и дети не равны между собой. Возраст и пол обеспечивают каждому навсегда данное положение и известное преимущество.

Демократия уничтожает часть этих преград или делает их менее заметными.

В аристократической семье старший сын, наследуя большую часть имущества и почти все права, делается главой и даже господином своих братьев. Ему принадлежат величие и власть; им остается посредственность и зависимость. Однако было бы ошибочно думать, что у аристократических народов привилегии старшего сына выгодны только для него и возбуждают вокруг него лишь зависть и злобу.

Старший брат всегда заботится о добывании богатства и власти для других братьев, потому что блеск всего дома отражается на его представителе; младшие же помогают старшему во всех его делах, поскольку сила и значение главы семьи способствуют возвышению и всех ее отпрысков.

Итак, различные члены аристократической семьи находятся в очень тесной взаимной связи, их интересы и стремления одинаковы, но редко случается, чтобы соединялись их сердца.

Демократия тоже привязывает братьев друг к другу, однако другим способом.

По демократическим законам, дети совершенно равны и, следовательно, независимы, ничто не соединяет их насильно, но ничто и не разъединяет их, а так как они имеют общее происхождение, растут под одним кровом, видят одинаковую к себе заботу и, поскольку нет никаких особенных преимуществ, которые разделяли бы их, то в их отношениях с ранней юности возникает тесная дружба. При такой связи, образовавшейся с первых лет жизни, не представляется случая для ее расторжения, ведь братское чувство ежедневно сближает их, не стесняя.

Таким образом, в демократии братьев соединяет не выгода, а общность воспоминаний и свободная симпатия мнений и наклонностей. Она разделяет их наследство, но делает возможным их единодушие.

Мягкость демократических нравов так велика, что ею пленяются даже приверженцы аристократии; испытав ее на себе некоторое время, они уже не желают возвращаться к почтительным и холодным формам аристократической семьи. Они охотно переняли бы семейный быт, господствующий в демократии, если бы можно было в то же время устранить ее общественный строй и законы. Но все это находится в тесной связи, поэтому нельзя пользоваться одним, не перенося другого.

Все сказанное мной о сыновней и братской привязанности должно быть распространено на все проявления чувства, имеющие своим источником природу.

Когда определенный образ мыслей и известная способность чувствовать являются следствием особых условий, в которых находится человечество, то с изменением их не остается ничего. Так, закон может тесно связать между собой двух граждан, но как только он отменяется, то распадается и связь. Во времена феодализма не было ничего крепче связи, соединявшей вассала с господином. Теперь эти люди совершенно не знают друг друга. Страх, признательность, любовь, связывавшие их когда-то, исчезли без следа.

Но не то бывает с чувствами, свойственными человеческому роду; редко случается, чтобы закон, стараясь изменить их известным образом, не ослаблял их и, стремясь усилить их, не лишал бы их чего-нибудь; предоставленные самим себе, они всегда будут казаться более сильными.

Демократия, уничтожая или сглаживая почти все старинные формы общественных отношений и не позволяя людям останавливаться на новых, вместе с тем уничтожает большую часть чувств, вызванных прежним строем. Но некоторые из них она лишь видоизменяет и часто придает им силу и мягкость, каких они раньше не имели.

Я думаю, что суть данной главы и нескольких предыдущих можно передать в одной фразе: демократия ослабляет общественные связи, но скрепляет естественные; она сближает родственников и в то же время разъединяет граждан.