Сказанное мной о слуге и господине применимо до определенной степени к собственникам и арендаторам. Однако предмет этот заслуживает особого рассмотрения.

В Америке нет арендаторов – там каждый является владельцем обрабатываемого им поля.

Надо признать, что демократические законы сильно способствуют увеличению количества собственников и уменьшению числа арендаторов. Однако то, что мы видим в этом отношении в Соединенных Штатах, объясняется скорее особенностями самой страны, чем ее устройством. В Америке земля не дорога и всякий легко становится собственником. Она дает мало, вследствие чего ее продукты лишь с трудом могут быть разделены между собственником и арендатором.

Итак, Америка в этом отношении, как и во многих других, является исключительной страной, и брать ее в пример было бы неправильно.

Я думаю, что у демократических народов, как и у аристократических, встречаются собственники и арендаторы, но их связи там и здесь не одинаковы.

В аристократиях арендная плата взимается не одними деньгами, кроме нее требуются также почтение, преданность и услуги. В странах демократических за аренду платят только деньгами. С раздроблением родовых поместий и с уничтожением той крепкой, неизменной связи, которая соединяла дворянские семьи с землей, собственника и арендатора стал сводить только случай. Они сходятся, чтобы обсудить условия договора, а потом уже не видятся. Это два чуждых друг другу человека, которые сближаются из-за выгоды и решают дело, единственным предметом которого служат деньги.

По мере того как поместья начинают делиться и состояния рассеиваются по стране, государство наполняется людьми, старинное богатство которых клонится к упадку, и вновь разбогатевшими, потребности которых растут быстрее, чем доходы. Для всех последних имеет значение самая ничтожная прибыль, поэтому никто из них не желает поступаться каким-нибудь из своих преимуществ или лишаться какой-либо части доходов.

Когда классы сливаются и крупные состояния делаются столь же редкими, как и мелкие, тогда с каждым днем уменьшается разница в общественном положении собственника и арендатора. Первый не имеет никакого неоспоримого, естественного превосходства над вторым. Что же другое, кроме денег, может быть содержанием договора о найме между людьми равными друг другу и которые оба нуждаются?

Человек, имеющий в собственности целый округ и владеющий сотней поместий, сознает, что ему необходимо завоевать уважение многих тысяч людей; стремление к этому кажется ему делом стоящим. Чтобы достичь такой важной цели, он охотно соглашается на жертвы.

Человек, владеющий сотней десятин, свободен от подобных забот, ему нет нужды стараться о приобретении привязанности своего арендатора.

Аристократия не умирает, подобно человеку, в один день. Принципы, на которых покоилось ее существование, исчезают медленно и постепенно, пока наконец не подвергаются законодательной переработке. Еще задолго до объявления ей войны замечается, как ослабевает связь, существовавшая когда-то между высшими и низшими классами. С одной стороны, мы видим равнодушие и презрение, с другой – зависть и ненависть: отношения между богатым и бедным становятся более редкими и менее доброжелательными; арендная плата повышается. Подобное состояние еще нельзя назвать следствием демократической революции, но оно является ее предвестником, поскольку аристократия, окончательно лишенная привязанности народа, похожа на дерево с безжизненными корнями, которое чем выше, тем труднее ему устоять против ветра.

В течение последних пятидесяти лет арендная плата чрезвычайно повысилась не только во Франции, но и в большей части Европы. Небывалые успехи, сделанные в тот же период земледелием и промышленностью, недостаточно объясняют, на мой взгляд, данное явление. Нужно искать более важную и глубокую причину. Я думаю, что она кроется в демократических учреждениях, принятых многими европейскими народами, и в демократических стремлениях, в большей или меньшей степени волнующих все другие.

Мне не раз приходилось слышать ликования английских крупных собственников по поводу того, что в настоящее время они получают гораздо больше дохода со своих поместий, чем их отцы.

Может быть, они и имеют основание радоваться, но, конечно, они сами не знают, чему радуются. Они воображают, будто получают чистую прибыль, между тем производят только обмен. За наличные деньги они уступают свое влияние, и то, что приобретают в виде денег, то скоро теряют в виде власти.

Есть еще другой признак, по которому легко можно узнать, что великая демократическая революция наступает или готовится.

В Средние века все земли отдавались в вечное пользование, или по крайней мере на весьма продолжительные сроки. Изучая домашнюю экономию того времени, мы замечаем, что арендные сроки на девяносто девять лет встречаются там чаще, чем у нас сроки на двенадцать лет.

Тогда верили в бессмертие семей; общественные положения казались навсегда установленными и общество выглядело таким неподвижным, что ни у кого не возникало мысли, чтобы в его среде что-нибудь могло измениться.

В века равенства ум человеческий принимает иное направление. Он легко представляет, что ничего не стоит на месте, и человеком овладевает мысль о превратности всего существующего.

При таком настроении собственник и арендатор чувствуют какой-то инстинктивный страх к долгосрочным обязательствам. Они боятся быть когда-нибудь стесненными тем договором, из которого в настоящее время извлекают выгоду. Они находятся в смутном ожидании какого-либо внезапного и непредвиденного изменения в их положении. Они боятся самих себя, опасаются, что при перемене их вкусов и наклонностей им не пришлось бы жалеть о невозможности отказаться от того, что составляло предмет их желаний. Действительно, они имеют основание бояться, поскольку в века демократии среди всеобщего движения самым большим непостоянством отличается человеческое сердце.