Мы замечаем, как уже нескольких веков постепенно сглаживаются сословные неравенства и в то же время наблюдаем смягчение нравов. Одновременны ли только оба эти явления, или между ними существует скрытая связь, в силу которой одно не может быть без другого?
Есть несколько причин, способствующих смягчению нравов, но самой важной из них мне кажется равенство состояний. Равенство и смягчение нравов, по моему мнению, такие явления, которые не только существуют одновременно, но еще находятся во взаимной связи.
Когда баснописцы желают заинтересовать нас действиями животных, то последние наделяются ими человеческими мыслями и страстями. Точно так же поступают и поэты, рассказывая о гениях и ангелах.
Мы остаемся глухими к самому глубокому несчастью, какое только в состоянии представить наш ум, и к самой чистой радости, какую может испытать наше чувство, если под чужими чертами не изображаемся мы сами.
Это замечание как нельзя лучше относится к предмету, занимающему нас сейчас.
В аристократическом обществе, когда общественное положение человека неизменно определено по имуществу и рождению, члены каждого класса смотрят на себя как на детей одной семьи, и поэтому в своих взаимных отношениях проявляют такую симпатию, какой нельзя найти в той же мере у граждан демократии.
Но не то мы видим во взаимных отношениях различных классов.
У аристократического народа каждое сословие имеет собственные мнения, чувства, право, обычаи, особое существование. Таким образом, члены одного сословия сильно отличаются от членов другого: они по-разному мыслят и чувствуют и едва сознают свою связь с остальным человечеством.
Следовательно, они не в состоянии понять того, что чувствуют другие, ни судить о них со своей точки зрения.
Иногда, впрочем, можно встретить у них горячую взаимную поддержку, но это не противоречит сказанному выше.
То же самое аристократическое устройство, которое сделало столь различными существа одного и того же рода, соединило их самой тесной политической связью.
Хотя крепостной, естественно, и не интересовался судьбой благородных, тем не менее считал себя обязанным выказывать преданность тому из них, кто был его господином; равным образом, господин, хотя считал себя принадлежащим к другой породе, однако признавал, что долг и честь обязывают его защищать, даже с опасностью своей жизни, тех, кто жил в его владениях.
Очевидно, что эти взаимные обязательства вытекали из права не естественного, а политического, и явились следствием общественного строя, но не гуманности. Когда возникала потребность в поддержке, то она оказывалась не человеку, а вассалу или сеньору. Феодализм развил чувство сострадания к отдельным лицам, но не ко всему человечеству. Он внес в нравы более великодушия, чем мягкости, и хотя давал примеры геройского самопожертвования, однако не произвел истинной симпатии, поскольку она возможна только между людьми подобными, а в аристократические времена человек видит себе подобных лишь в членах своего сословия.
Когда средневековые хроникеры, которые по своему рождению или воспитанию принадлежали к аристократии, повествуют о трагическом конце благородного человека, то история их проникнута чувством бесконечной скорби, между тем они спокойно и хладнокровно рассказывают о резне и мучениях, каким подвергался простой народ.
Это не значит, что эти писатели питали какую-нибудь закоренелую ненависть или систематическое презрение к народу. Война между различными классами государства тогда еще не была объявлена. Ими руководил скорее инстинкт, чем страсть. Поскольку у них не было ясного представления о страдании простого человека, то они мало интересовались его судьбой.
То же мы встречаем и у простого народа, лишь только разрывается феодальная связь. Те самые века, которые видели столько примеров геройского самопожертвования со стороны вассалов для своих сеньоров, были в то же время свидетелями неслыханных зверств, совершавшихся порой низшими классами над высшими.
Не следует думать, что это взаимное бессердечие имеет источником только отсутствие порядка и просвещения, ведь следы его мы видим и в следующие века, достаточно просвещенные и с прочно установленным порядком, но еще сохранившие аристократическое устройство.
В 1675 году низшие классы Бретани протестовали по поводу нового налога. Это возмущение было подавлено неслыханно жестокими мерами. Вот как рассказывает об этих ужасах мадам де Севинье в письме к своей дочери:
«Роше, 3 октября 1675 года.
Боже, как забавно твое письмо из Э., милая дочь. Перечитывай по крайней мере свои письма, прежде чем отправлять их. Подивись сама их приятности и утешь себя этим удовольствием за труд, который ты употребляешь на то, чтобы столько писать. Итак, ты поцеловала весь Прованс? Было бы не особенно приятно поцеловать всю Бретань, по крайней мере для того, кто не любит запаха вина. Хочешь ли узнать реннские новости? Здесь установлен налог в сто тысяч экю, и если эта сумма не будет собрана за двадцать четыре часа, то ее удвоят и соберут с помощью солдат. Все жители целой большой улицы выгнаны из своих домов, и запрещено под страхом смертной казни давать им кров, так что можно было видеть, как эти несчастные: только что родившие женщины, старики, дети – со слезами бродили около города, не зная, куда деться, без крова и без пищи. Третьего дня колесовали зачинщика этой истории и расхищения гербовой бумаги; его четвертовали, и все его четыре четверти были выставлены в четырех концах города. Взяли шестьдесят горожан, и завтра начнут вешать. Эта провинция будет прекрасным примером для других, она научит их уважать губернаторов и губернаторш и не бросать камней в их огород[313].
Мадам де Тарент была вчера в этом лесу в прекрасную погоду; ни о комнатах, ни об ужине не могло быть и речи. Она въехала через заставу и вернулась тем же путем».
В другом письме она пишет:
«Ты забавно говоришь о наших несчастиях; у нас теперь уже не колесуют столько: лишь одного в восемь дней, ради удовлетворения правосудия. Правда, что теперь виселица мне кажется освежающим средством. С тех пор, как я живу в этих краях, у меня совершенно изменился взгляд на правосудие. Ваши каторжники мне кажутся обществом честных людей, уединившихся от мира, чтобы вести приятную жизнь».
Было бы неверно считать мадам де Севинье, которой принадлежат эти строки, эгоистической или жестокой личностью: она страстно любила своих детей и выказывала сильное сочувствие к несчастьям друзей. Из ее переписки мы узнаем, что и со своими вассалами, и слугами она обращалась кротко и мягко. Но мадам де Севинье не могла четко понять, что значит страдание, если его испытывает не дворянин.
В наше время самый жестокий человек в своем письме к человеку самому бесчувственному не решился бы хладнокровно рассказать такую жестокую историю. И если бы даже ему позволило это сделать собственное бессердечие, то запретила бы общественная нравственность нации.
Почему это происходит? Развита ли у нас чувствительность сильнее, чем у наших отцов? Я не думаю этого, но несомненно, она имеет большую сферу применения.
Когда классы почти равны между собой и все люди одинаково чувствуют и мыслят, то каждый из них может понять чувство другого; ему достаточно для этого бросить беглый взгляд на самого себя. Поэтому нет таких бедствий, какие он не мог бы легко представить и о размерах которых не говорило бы ему тайное внутреннее чувство. Все равно, идет ли речь об иностранце, или враге, – в своем воображении он сразу ставит себя на их место. Он сам страдает в то время, как видит мучения себе подобных.
В демократические века люди редко жертвуют собой для других, но они выказывают общее участие ко всем членам человеческого рода. Они никогда не сделают ненужного зла, напротив, если могут облегчить страдания ближнего без особого вреда для себя, то охотно делают это. Они не бескорыстны, но кротки. Хотя американцы возвели, так сказать, эгоизм в общественную и философскую теорию, но они не оказываются вследствие этого менее способными к состраданию.
Нет такой страны, где бы уголовный суд был более снисходителен, чем в Соединенных Штатах. В то время, как англичане еще до сих пор заботливо охраняют в своих уголовных законах кровавые остатки Средних веков, американцы почти изгнали из своих кодексов смертную казнь.
Я думаю, что Америка – единственная страна в мире, где вот уже сорок лет, как не был лишен жизни ни один гражданин за политическое преступление.
Способ обращения с рабами лучше всего доказывает, что эта особенная, свойственная американцам мягкость является следствием их общественного строя.
Может, не найдется европейской колонии в Новом Свете, где бы физические условия существования черных рабов были менее тяжелыми, чем в Соединенных Штатах; однако рабы еще испытывают там самые ужасные бедствия и подвергаются жестоким наказаниям.
Нетрудно заметить, что судьба этих несчастных нисколько не внушает к себе сострадания их господам, они смотрят на рабство не только как на факт выгодный для них, но и как на зло, не трогающее. Таким образом, тот же самый человек, который выказывает столько гуманного чувства к ближним, когда они равны ему, делается совершенно безразличным, когда это равенство не существует. Итак, указанную мягкость следует приписать более равенству, чем цивилизации и просвещению.
То, что я говорил об отдельных людях, можно приложить и к целому народу.
Когда каждая нация управляется собственными мнениями, верованиями, законами, вырабатывает свой особенный быт, тогда она видит в себе олицетворение всего человечества и чувствует сострадание только к собственным несчастьям. Если между двумя такими народами вспыхнет война, то она не может не вестись с большой жестокостью.
Римляне в эпоху своего высшего просвещения умерщвляли неприятельских полководцев, предварительно проведя их за триумфальной колесницей, они отдавали своих пленников на растерзание зверей для забавы народа. Цицерон, испускающий такие стоны при мысли о гражданине, распятом на кресте, не видит ничего предосудительного в этом ужасном злоупотреблении победой. Ясно, что в его глазах чужестранец не принадлежит к тому же человеческому роду, что и римлянин.
Напротив, по мере того, как народы становятся более сходными, они оказываются взаимно более сострадательными к бедствиям других народов; международное право, таким образом, смягчается.