Преобладающей страстью американцев является стремление к благам этого мира, однако бывают промежутки, когда дух их сразу разрывает сдерживающие его узы земных забот и неудержимо устремляется к небу.

Во всех штатах Союза, а особенно в малонаселенных местностях Запада, можно всегда встретить странствующих проповедников, которые несут слово Божье.

Слушать их прибывают из самых отдаленных местностей целые семьи с женщинами, детьми и стариками, пробираясь через непроходимые дебри и необитаемые леса, и, встретив их, жадно слушают целые дни и ночи, забывая не только о своих делах, но даже о самых настоятельных телесных потребностях.

Среди американского общества можно встретить людей, полных восторженного и почти фанатичного спиритуализма, какого вы не встретите в Европе. Порой тут возникают странные секты, пытающиеся открыть новые пути к вечному блаженству. Религиозное помешательство здесь привычно.

Это не должно нас удивлять.

Человек не сам одарил себя стремлением к бесконечному и любовью к бессмертному. Эти высокие чувства не являются по его прихоти, они имеют незыблемое основание в природе человека и живут даже против его воли; его усилия могут заглушить и исказить их, но не уничтожить.

У души есть свои потребности, которые тоже необходимо удовлетворять, и, несмотря на все старания заглушить их, скоро среди чувственных наслаждений она начинает ощущать скуку, беспокойство и волнение.

Если бы когда-нибудь все помыслы большей части человечества сосредоточились на погоне за материальными благами, то можно бы было ожидать, что у некоторых людей возникает сильнейшая реакция. Из страха навсегда остаться под гнетущей властью плоти, они страстно устремятся в мир духов.

Не следует удивляться, если в среде общества, которое только и думает о земном, встречаются люди, которые ничего не хотят знать, кроме неба. Странно, если бы мистицизм не делал быстрых успехов в среде общества, занятого единственно своим благосостоянием.

Говорят, что пустыни Фиваиды заселились благодаря гонениям императоров и казням цирка. По моему мнению, тут большую роль играли чувственность Рима и эпикурейская философия Греции.

Если бы общественные условия, обстоятельства и законы не сводили так узко помыслов американцев к погоне за довольством, то и переходя к невещественному миру, они обнаружили бы больше осторожности и опытности и были бы сдержаннее. Но мысль их чувствует себя заключенной в круг, которого ей, вероятно, никогда не перейти. Вырвавшись из этих границ, она не знает, где остановиться, и часто неудержимо уносится далеко за пределы здравого смысла.