Можно подумать, что любовь к материальным наслаждениям должна постоянно вести американцев к порче нравов, расстройству семейной жизни и в конце концов угрожать судьбе самого общества.

Ничего подобного не происходит: в среде демократии любовь к материальным наслаждениям порождает совсем иные последствия, чем среди аристократических народов. Порой случается, что утомление, пресыщение богатством, разрушение верований, упадок государства постепенно сводят мелкие аристократии к одним лишь материальным наслаждениям.

В других случаях могущество правителя и слабость народа вынуждают дворянство отказаться от власти, не лишая его богатств, и, закрывая для него путь к широкой деятельности, оставляют его во власти беспокойных стремлений, тогда это сословие тяжело опускается в сферу личной жизни и в наслаждениях старается забыть о своем прошлом величии.

Когда члены аристократического сословия таким образом отдаются исключительно любви к материальным наслаждениям, то обычно они сосредоточивают на этом одном пункте всю энергию, какую выработала в них долгая привычка к власти.

Такие люди не удовлетворяются погоней за благосостоянием, им нужны роскошная испорченность и блистательный разврат. Они создают пышный культ материи и, кажется, хотят превзойти друг друга в этом.

Чем выше были прежние величие, сила и свобода аристократии, тем ниже падает она теперь, и каков бы ни был блеск ее доблестей, можно смело предсказать, что слава ее пороков превзойдет его.

Что касается демократических народов, то стремление к материальным наслаждениям не увлекает их в подобные крайности. Здесь любовь к довольству является чувством упорным, всеобщим, исключительным, но сдержанным. Тут нет речи о том, чтобы строить огромные дворцы, победить или обмануть природу, разорить целый мир для удовлетворения страстей одного человека. Речь идет о прибавке земли к своим полям, о разведении сада или расширении дома, о том, чтобы сделать жизнь более спокойной и удобной, предотвратить притеснения и удовлетворить малейшие потребности без усилий и почти без издержек. Все это – мелочи, но человек сживается с ними, он видит их каждый день перед собой, и наконец они заслоняют от него весь остальной мир, а иногда становятся даже между ним и Богом.

Мне скажут, что это справедливо только по отношению к гражданам, имеющим ограниченные средства, что у богачей и здесь окажутся те же наклонности, какие и в аристократические эпохи. Я с этим не согласен.

Относительно материальных наслаждений самые богатые граждане демократии обнаруживают склонности почти такие же, как и народ, потому что, выйдя из народа, они разделяют его вкусы или считают своей обязанностью подчиняться им. В демократических обществах чувственность народа принимает спокойные и умеренные формы, которых и придерживаются все; здесь одинаково сложно выделиться из общего уровня как пороками, так и добродетелями.

В среде демократических народов и богачи заняты не столько наслаждениями, выходящими из ряда обыкновенных, сколько удовлетворением своих мельчайших потребностей, они исполняют множество мелких желаний, но не позволяют овладеть собой сильной и необузданной страсти. Поэтому они скорее могут погрузиться в изнеженность, чем в разврат.

Возникающая у людей демократических эпох страсть к материальным наслаждениям вовсе не противоположна порядку, напротив, она часто нуждается в нем для своего удовлетворения. Точно так же не враждебна она и строгости нравов, ведь добрые нравы нужны для общественного спокойствия и поддерживают промышленность. Нередко даже она соединяется с религиозной моралью: человек хочет наибольшего возможного счастья в этой жизни, не отказываясь от надежд и на будущую.

В числе материальных благ есть и такие, обладание которыми преступно, от них воздерживаются. Есть и другие, пользоваться которыми не осуждает ни религия, ни нравственность. Им и отдают беззаветно сердце, воображение, жизнь и в погоне за ними упускают из виду более ценные блага, составляющие гордость и величие человеческого рода.

Я обвиняю равенство не в том, что оно увлекает людей к запрещенным наслаждениям, а потому, что оно всецело погружает их в погоню за дозволенными.

Таким образом, в мире можно было бы установить род честного материализма, который не развращал бы людей, а расслаблял бы их и наконец незаметно отнял бы у них все душевные силы.