Когда миром правили несколько богатых и могущественных людей, то они охотно составляли себе возвышенное понятие об обязанностях человека, любили говорить, что благородно забывать себя, что следует делать добро бескорыстно, как сам Бог. В то время в области нравственности это была, так сказать, официальная доктрина.

Я сомневаюсь, чтобы в аристократические эпохи люди были добродетельнее, чем в другое время, но несомненно, что тогда о привлекательности добродетели говорили не переставая, и только потихоньку исследовали, какая в ней польза. Но по мере того, как каждый сосредотачивается на самом себе и полет мысли становится менее высоким, идея жертвы начинает пугать моралистов, и они уже не решаются проповедовать ее людям. Они переходят к исследованию, не заключается ли частная выгода граждан в труде для общего счастья, и, открыв одну из точек, в которых частный и общий интерес встречаются и совпадают, спешат указать на нее. Постепенно подобные наблюдения накапливаются. То, что вначале было лишь отдельной заметкой, превращается в общее учение, и наконец все верят, что, служа ближним, человек служит самому себе и что делать добро его побуждает частный интерес.

Во многих местах этого сочинения я уже рассказывал, как умело жители Соединенных Штатов почти всегда соединяют личную выгоду с благосостоянием сограждан. Здесь я хочу объяснить только ту общую теорию, благодаря которой им это удается.

В Соединенных Штатах почти никто не говорит, что добродетель прекрасна. Утверждают только, что она полезна, и каждый день доказывают это. Американские моралисты не считают, что нужно жертвовать собой для ближних, потому что это – великое дело, но они полагают, что подобные жертвы приносящему их так же необходимы, как и получающему.

Они заметили, что в их стране и в их время человек прикован к себе самому непреодолимой силой, и, не надеясь преодолеть ее, они хотят лишь направлять ее.

Они не отрицают, что каждый человек имеет право преследовать личные выгоды, а стараются только доказать, что выгода каждого – быть честным.

Я не хочу здесь вникать в подробности их аргументации, это отвлекло бы меня от моего предмета; достаточно будет сказать, что они убедили своих сограждан.

Давно уже Монтень сказал: «Если я не пойду прямым путем ради его прямоты, то все-таки пойду им, зная по опыту, что в конце концов он обычно оказывается и самым приятным, и самым выгодным».

Доктрина правильно понимаемого интереса не нова, но у американцев наших дней ее признают все, там она стала популярной, ее видят в основе каждого поступка и все рассуждения проникнуты ею. Ее одинаково часто можно услышать от бедняка и от богача.

В Европе доктрина интереса гораздо грубее, чем в Америке, но в то же время она не так распространена и не так открыто признается; у нас постоянно ее прикрывают еще великими жертвами, которых уже нет.

Американцы, напротив, легко объясняют почти все поступки своей жизни доктриной правильно понятого интереса, они показывают, как осмысленный эгоизм побуждает их жертвовать на пользу государства частью своего времени и богатства. Мне кажется, что в этом отношении они несправедливы к себе: в Соединенных Штатах, как и везде, иногда можно видеть, как люди увлекаются бескорыстными и необдуманными порывами, присущими человеку, но американцы неохотно сознаются, что поддаются подобным чувствам, они скорее желают возвысить репутацию своей философии, чем самих себя.

Я мог бы остановиться здесь и не пытаться дать оценку того, что я сейчас описал. Крайняя трудность предмета служила бы мне извинением. Но я не хочу пользоваться этим и оставлять в недоумении своих читателей, даже если они, ясно видя мою цель, и отказались бы следовать за мной.

Правильно понятый интерес – доктрина не особенно возвышенная, но ясная и надежная. Она не задается великими целями, но тех, которые она себе ставит, достигает без труда. Поскольку она доступна всякому уму, то каждый понимает и запоминает ее. Она прекрасно приспособлена к людским слабостям, а потому легко приобретает огромное влияние, которое ей не трудно удержать, так как против личной выгоды она направляет ту же выгоду, и, чтобы управлять страстями, пользуется теми самыми силами, какие порождают их.

Учение правильно понятого интереса не побуждает к великим жертвам, но каждый день подталкивает к мелким. Само по себе оно не может сделать человека добродетельным, но создает массу граждан честных, трезвых, умеренных, предусмотрительных, владеющих собой, и если оно не ведет к добродетели прямо, направляя к ней волю, то незаметно приближает к ней, изменяя привычки.

Если бы это учение достигло полного господства в нравственном мире, то добродетели, выходящие из ряда обыкновенных, без сомнения, сделались бы реже, но, я думаю, также реже сделались бы наиболее грубые пороки. Доктрина хорошо понятого интереса препятствует, быть может, некоторым людям высоко подняться над средним человеческим уровнем, но множество других, которые опустились бы ниже этого уровня, благодаря ей держатся на нем. Если взглянуть на отдельные личности, то эта доктрина принижает их, если смотреть на весь человеческий род, то она его возвышает.

Я решаюсь даже утверждать, что доктрина правильно понятого интереса более всех других философских теорий соответствует потребностям наших современников и что в ней я вижу самую верную гарантию, какая только есть у них против собственных недостатков. Поэтому к ней прежде всего должны обращаться моралисты нашего времени. Если бы она и казалась им несовершенной, то им все-таки следует принять ее как необходимую.

Я думаю, что, взвесив все, окажется, что у нас эгоизм так же силен, как и в Америке, разница только в том, что там он осмыслен, а у нас нет. Всякий американец сумеет пожертвовать частью своих выгод, чтобы спасти остальное, а мы хотим все сохранить и часто лишаемся всего.

Я вижу около себя только людей, которые желают каждый день доказывать своим современникам и словом, и примером, что полезное никогда не бывает бесчестно. Найду ли я, наконец, и таких, кто захочет убедить их, что честное может быть полезным?

Никакая власть не может помешать тому, чтобы возрастающее равенство не направляло человеческий ум на поиски полезного и не заставляло каждого гражданина замыкаться в себе самом.

Поэтому следует ожидать, что личный интерес станет главным, если не единственным двигателем человеческих поступков; но вопрос в том, как каждый будет понимать свой личный интерес?

Если, делаясь равными, граждане будут невежественными и грубыми, то трудно предвидеть, до какой нелепой крайности дойдет их эгоизм, и невозможно сказать, какие позорные бедствия навлекут они на себя, не желая пожертвовать частью своего достояния для блага ближних.

Я не думаю, чтобы учение интереса в том виде, как оно представлено в Америке, было ясно во всех своих частях, однако оно заключает в себе множество истин настолько очевидных, что нужно только просветить людей, чтобы они их поняли. Просветите же их обязательно; век слепой преданности и инстинктивных добродетелей остался далеко позади, и приближается время, когда без просвещения невозможно будет существование ни свободы, ни общественного спокойствия, ни порядка.