Не нужно напоминать, что преобладающее и самое живое чувство, порождаемое равенством, – это любовь к нему. Неудивительно, что я говорю о ней прежде всех других.

Каждый замечал, что эта любовь к равенству в наше время и особенно во Франции занимает все большее место в человеческом сердце. Не раз говорилось, что наши современники питают к равенству гораздо более горячую и неизменную любовь, чем к свободе, но мне кажется, что причины данного явления пока недостаточно выяснены. Я попытаюсь это сделать.

Можно представить крайнюю точку, в которой свобода и равенство соприкасаются и сливаются.

Я предполагаю, что все граждане принимают участие в управлении, и каждый имеет одинаковое право на это.

Тогда каждый ничем не отличается от других, а потому никто не имеет силы принуждать других; люди будут совершенно свободны, потому что они будут вполне равны, и совершенно равны, потому что вполне свободны. К этому идеалу стремятся демократические народы.

Это – самая совершенная форма, какую только может принять равенство на земле, но есть тысяча других, которые, хотя и не столь совершенны, тем не менее дороги народам.

Равенство может установиться в гражданском обществе, не господствуя в политической области. Можно иметь право предаваться одним и тем же удовольствиям, заниматься одними и теми же профессиями, встречаться в одних и тех же местах – словом, жить одинаково и одними и теми же путями стремиться к богатству и все-таки не принимать одинакового участия в управлении.

Равенство может установиться даже в политической сфере, хотя политической свободы не было вовсе. Тогда все равны между собой, за исключением одного, кому безраздельно принадлежит господство над всеми, кто исполнителей своей власти выбирает изо всех без различия.

Не сложно построить множество других гипотез, по которым высокая степень равенства легко могла бы соединяться с учреждениями более или менее свободными и даже вовсе несвободными.

Хотя люди не могут стать совершенно равными, не будучи вполне свободными, и, следовательно, равенство на своей высшей степени сливается со свободой, однако принято отличать одно от другого.

Действительно, стремление людей к свободе и любовь их к равенству – две вещи различные, и я осмелюсь добавить, что у демократических народов эти две вещи не равны.

Если внимательно всмотреться, то можно заметить, что каждая эпоха характеризуется одним преобладающим явлением, от которого зависят все остальные, почти всегда именно оно порождает основную мысль или господствующее чувство эпохи, которое вскоре захватывает и увлекает в своем течении чувства и мысли. Оно похоже на большую реку, в которую текут все окрестные ручьи.

Свобода являлась людям в разные времена и в различных формах. Она не связана исключительно с одним каким-нибудь общественным строем и встречается не в одной лишь демократии. Следовательно, она не может служить отличительным признаком демократических эпох.

Характерная черта и преобладающее явление этих эпох – это равенство положений. Главное чувство, движущее людьми в эти времена, – любовь к этому равенству.

Не спрашивайте, почему люди демократических веков находят особую привлекательность в том, чтобы быть равными, и какие причины побуждают их так упорно привязываться именно к равенству, а не к другим благам, которые дает им общество. Равенство составляет отличительную черту переживаемой ими эпохи; этого одного достаточно для объяснения, почему они предпочитают его всему остальному.

Но, помимо этой причины, есть много других, во все времена они будут побуждать людей ставить равенство выше свободы.

Если бы народ и мог когда-нибудь уничтожить или ослабить равенство, господствующее в его среде, то он пришел бы к этому только после долгих усилий. Для этого ему пришлось бы изменить свой общественный строй, отменить законы, обновить идеи, переменить привычки и нравы. А чтобы лишиться политической свободы, достаточно не охранять ее – и она исчезает.

Таким образом, равенство привлекает людей не только потому, что оно им дорого, – их привязывает к нему еще и уверенность, что оно должно существовать вечно.

Вы не встретите людей настолько ограниченных и легкомысленных, чтобы не видеть, что крайности политической свободы могут вредить спокойствию, имущественной безопасности и жизни частных лиц. Наоборот, опасности, которыми угрожает нам равенство, замечают лишь люди внимательные и дальновидные, да и они избегают указывать на них. Они знают, что несчастья, каких они опасаются, далеки, и утешаются, что они выпадут на долю только будущим поколениям, о которых наше поколение не особенно беспокоится. Бедствия, которые порой несет с собой свобода, действуют непосредственно, они для всех очевидны и все в большей или меньшей степени чувствуют их. Расстройства, которые может породить крайнее равенство, обнаруживаются постепенно; они проникают в общественный организм, и в то время, когда достигают наивысшей силы, привычка уже притупила чувствительность к ним.

Благодеяния, которые приносит свобода, осознаются только впоследствии, и порождающую их причину легко упустить из виду.

Выгоды равенства дают себя чувствовать сейчас же, а что они исходят из этого источника – можно видеть каждый день.

Политическая свобода время от времени дает известному числу граждан высшие радости.

Равенство приносит каждому ежедневно массу мелких наслаждений. Прелести равенства ощущаются постоянно и доступны всем. Самые возвышенные души не равнодушны к ним и в них же находят наслаждение и самые низменные. Следовательно, страсть, внушаемая равенством, должна быть одновременно и сильной, и общей.

Люди не могут наслаждаться политической свободой, не купив ее ценой некоторых жертв, ее всегда приобретают после долгих усилий. Между тем наслаждения, приносимые равенством, сами предлагают себя; их создает, по-видимому, всякий мелкий случай частной жизни, и, чтобы пользоваться ими, нужно только жить.

Демократические народы любят равенство всегда, но бывают эпохи, когда их любовь к нему доходит до безумия. Это происходит в тот момент, когда старая общественная иерархия, давно уже расшатанная, с последней внутренней борьбой окончательно рушится, и преграды, разделявшие граждан, наконец падают. Тогда люди бросаются на равенство как на добычу и привязываются к нему как к драгоценности, которую хотят у них отнять. Любовь к равенству со всех сторон проникает в человеческое сердце, разрастается там и переполняет его. Не говорите тогда им, что, отдаваясь так слепо исключительной страсти, они вредят более дорогим интересам; они глухи. Не указывайте им на свободу, ускользающую из их рук, пока они заняты другим; они слепы или, вернее, во всем мире видят лишь одно благо, которого стоит желать.

Предыдущее приложимо ко всем демократическим нациям, последующее имеет в виду только нас самих.

У большей части современных наций, и в частности у всех народов материка Европы, идея свободы и стремление к ней начали появляться и развиваться с того времени, когда стали сглаживаться различия между сословиями, и были всегда последствием этого растущего равенства. Абсолютные монархи больше всех потрудились над уничтожением сословных различий среди своих подданных. У этих народов равенство шло впереди свободы, оно имело уже за собой прошлое, когда свобода была еще новинкой; первое успело создать соответствующие мнения, обычаи, законы, когда вторая сама только появлялась на свет.

Таким образом, свобода существовала еще только в идеях и стремлениях, тогда как равенство вошло уже в привычки, господствовало в нравах и налагало отпечаток на мелкие житейские дела. Чему же удивляться, если наши современники второе предпочитают первой?

Я думаю, что демократические народы имеют естественное стремление к свободе, предоставленные самим себе, они ищут, любят ее, им больно лишиться ее. Но к равенству они питают пламенную страсть, вечную, ненасытную, непреодолимую. Они желают равенства вместе со свободой, но если это им недоступно, то хотят его даже в рабстве. Они перенесут нищету, угнетение, варварство, но не аристократию.

Это верно всегда, но особенно в наше время. Всякий человек и всякая власть, которые вздумают бороться с этой непреодолимой силой, будут опрокинуты и уничтожены ею. В наше время без этой опоры не может установиться свобода, и даже деспотизм не сумеет властвовать без нее.