Бог не думает о человеческом роде вообще. Он видит все в отдельности существа, из которых состоит человечество, каждое с теми сходствами, какие сближают его со всеми, и с теми различиями, которые его выделяют из них.

Бог не нуждается в общих идеях, то есть он никогда не сознает необходимости заключать в один образ большое число сходных предметов, чтобы удобнее мыслить о них.

Не так бывает с человеком. Если бы человеческий ум хотел рассмотреть и обсудить все частные случаи, производящие на него впечатление, то он скоро бы потерялся в бесконечности подробностей и не увидел бы уже ничего; в этой крайности он прибегает к средству несовершенному, однако необходимому, которое, доказывая его слабость, помогает ей.

Рассмотрев поверхностно известное число предметов и заметив, что они похожи друг на друга, он дает им всем одно название, отделяет их и идет дальше.

Общие идеи не свидетельствуют о силе человеческого ума, но скорее о его недостаточности, потому что в природе нет вещей вполне сходных между собой, нет фактов тождественных и нет правил, безразлично и одинаково применимых ко многим предметам сразу.

Общие идеи имеют то превосходное свойство, что они дают возможность человеческому уму быстро высказывать суждение о многих предметах сразу, но, с другой стороны, они всегда дают ему лишь несовершенные познания и заставляют терять то, что он выигрывает через них в обширности.

По мере того как общества становятся старше, они приобретают познание новых фактов и ежедневно, почти без своего ведома, усваивают частные истины.

Когда человек получает больше такого рода истин, он, естественно, приходит к сознанию большего числа общих идей. Невозможно видеть множества частных фактов в отдельности, не заметив соединяющей их общей связи. Многие особи образуют понятие вида, многие виды необходимо приводят к понятию рода. Поэтому привычка и склонность данного народа к общим идеям всегда будут тем сильнее, чем просвещение его будет старше и обширнее.

Но есть еще и другие причины, направляющие людей к обобщению их идей или удаляющие их от этого.

Американцы гораздо чаще, чем англичане, пользуются общими идеями и больше находят в них удовольствия; это кажется сначала странным, если подумать, что они в течение веков жили с одними законами и что они и теперь постоянно сообщают один другому свои мнения и нравы. Контраст выглядит еще более поразительным, если обратить внимание на нашу Европу и сравнить два наиболее просвещенные из живущих в ней народов.

Можно сказать, что у англичан человеческий ум лишь с сожалением и болью отрывается от созерцания частных фактов, чтобы от них возвыситься до причин, и что он лишь вопреки своему желанию делает обобщения.

У нас, напротив, склонность к общим идеям стала такой необузданной страстью, которая при всяком случае требует удовлетворения. Каждое утро, просыпаясь, я узнаю, что открыт какой-нибудь общий и вечный закон, о котором до тех пор я никогда не слышал. Нет такого посредственного писателя, которому для его первого опыта довольно было бы открыть истину, применимую к крупному государству, и который не был бы недоволен собой, если бы ему не удалось включить род человеческий в предмет своего рассуждения.

Подобное несходство между двумя весьма образованными народами удивляет меня. Если я затем обращаю свой взгляд на Англию и замечаю то, что происходит в ней в последние полвека, то, думаю, могу утверждать, что склонность к общим идеям развивается в ней по мере того, как слабеет старое политическое устройство страны.

Следовательно, одного большего или меньшего развития просвещения недостаточно для того, чтобы объяснить, что способствует склонности человеческого ума к общим идеям и что его отвращает от них.

Когда общественные положения людей очень не равны и неравенства эти постоянны, то отдельные личности делаются постепенно настолько несходными, что кажется, сколько есть классов, столько и особых видов человека; глядя сразу только на один из них и теряя из виду общую связь, соединяющую их все в обширное целое, составляющее человеческий род, видят всегда лишь известных людей, а не человека вообще.

Поэтому те, кто живет в этих аристократических обществах, не имеют очень общих идей относительно их самих, и этого бывает достаточно, чтобы привить им привычку относиться с недоверием к этим идеям и инстинктивное отвращение от них.

Напротив, человек, живущий в демократических странах, находит возле себя только приблизительно равные ему существа, поэтому он не может подумать о какой-либо части человеческого рода без того, чтобы мысль его не возросла и не расширилась до возможности охватить целое. Ему кажется, что все истины, применимые к нему самому, в той же мере и таким же образом могут быть применены к его согражданам и к подобным ему людям. Привыкнув к общим идеям в тех сферах своего изучения, которыми он больше всего занимается и интересуется, он переносит ту же привычку и во все другие, и таким образом потребность находить во всех вещах общие правила, заключать большое число предметов в одном образе и объяснять совокупность фактов одной причиной становится горячей и часто слепой страстью человеческого ума.

Ничто не может лучше доказать верность сказанного, как мнения древних относительно рабов.

Обладавшие наибольшей глубиной и широтой мысли гении Греции и Рима никогда не могли дойти до столь общей и вместе с тем столь простой идеи о сходстве людей между собой и о равном праве на свободу, приобретаемом каждым из них при рождении; и они пытались доказать, что рабство существовало в природе и будет существовать всегда. Мало того, все указывает на то, что те из древних, которые были рабами, прежде чем стали свободными, и многие из которых оставили нам прекрасные сочинения, сами смотрели на рабство с этой точки зрения.

Все великие писатели древности принадлежали к господствующей аристократии или по крайней мере видели своими глазами, что она установлена бесспорно, поэтому их ум, распространившись в разные стороны, оказался ограниченным с этой стороны, и нужно было Иисусу Христу прийти на землю, чтобы сделать понятной мысль, что все члены человеческого рода сходны и равны между собой.

В периоды равенства люди бывают независимы друг от друга, изолированы и слабы, не бывает таких, чья воля управляла бы постоянно толпой. В это время человечество всегда двигается само собой; поэтому для объяснения всего происходящего в мире приходится обращаться к каким-нибудь общим причинам, которые, действуя одинаково на всех людей, направляют их так, что они по своей воле идут по одному пути. Это опять стимулирует человеческий ум к образованию общих идей и к приобретению склонности к ним.

Раньше я указал, как равенство состояний приводит к тому, что каждый ищет истину собственными силами. Легко видеть, что подобный метод должен незаметно направлять человеческий ум к общим идем. Если я отрекаюсь от сословных, профессиональных и семейных традиций, если освобождаюсь от владычества подражания и только посредством усилий собственного разума нахожу свой путь, в таком случае я буду склонен черпать основания своих убеждений в самой природе человека, что необходимо и почти незаметно для меня самого приведет меня ко множеству общих понятий.

Все предыдущее окончательно объясняет, почему англичане оказываются гораздо менее способными и склонными к обобщению идей, чем их потомки американцы и особенно их соседи французы, и почему у современных англичан эта способность и склонность проявляется сильнее, чем у их отцов.

Англичане долго были народом весьма просвещенным и в то же время аристократическим. Их образованность постоянно направляла их к очень общим идеям, а аристократизм удерживал их в кругу частных понятий. От этого произошла та философия одновременно и смелая и робкая, и широкая и узкая, которая до сих пор господствовала в Англии и которая теперь еще держит столько умов в состоянии подавленности и неподвижности.

Независимо от указанных мной причин есть еще и другие, менее заметные, но не менее реальные, они вызывают почти у всех демократических народов склонность и часто страсть к общим идеям.

Необходимо делать строгое различие между этого рода идеями. Некоторые из них произведены долгим, подробным и добросовестным трудом ума: такие идеи расширяют сферу человеческого знания.

Есть между ними другие, легко порождаемые сразу быстрым усилием ума, которые дают знание лишь весьма поверхностное и неточное.

Люди, живущие во времена равенства, имеют много любопытства и мало свободного времени; жизнь их так практична, сложна, беспокойна и деятельна, что им остается лишь немного времени для размышлений. Люди демократических веков любят общие идеи потому, что они избавляют их от изучения частных случаев, они, если можно так выразиться, заключают многое в небольшом объеме и производят много в короткое время. Поэтому, когда после короткого и невнимательного рассмотрения им покажется, будто они видят между известными предметами общую связь, то они не продолжают далее своего исследования и, не рассмотрев подробно, чем данные предметы сходны или различны между собой, спешат подвести их под одну формулу и идут дальше.

Одним из отличительных признаков демократических времен является склонность всех людей к легким успехам и наслаждению настоящим. Склонность эта встречается в умственных профессиях, как и во всех других. Люди, живущие во времена равенства, преисполнены честолюбия, отличающегося одновременно и живостью и слабостью. Они хотели бы сейчас же иметь большой успех, но не прилагая усилий. Эти противоположные стремления приводят их к изысканию общих идей, с помощью которых они надеются без труда выразить очень обширные предметы и легко привлечь к себе внимание публики.

И я не знаю, ошибаются ли они, думая таким образом, потому что читатели их столько же, как и они сами, боятся глубокого изучения и в умственном труде ищут обычно только легкое удовольствие и занятие, получаемое без усилий.

Если аристократические народы недостаточно пользуются общими идеями и часто относятся к ним с необдуманным пренебрежением, то демократические народы всегда оказываются готовыми злоупотреблять этого рода идеями и слишком пылко воспламеняться ими.