Дверь квартиры Семенковых распахнулась, и на пороге возникла эффектная пара. Довольно худощавая дама на высоченных каблуках, в узкой юбке, украшенная неимоверным количеством меха и разноцветных перышек. Из-под лихо надетой набекрень шляпки с вуалью выглядывало розовое личико.

Сзади маячил дедушка, который каким-то непостижимым образом умудрялся держать три чемодана и круглую шляпную коробку одновременно.

Увидев застывшую в прихожей Варвару Николаевну, дама чрезвычайно оживилась и с криком бросилась ей на шею:

– Ах, дорогое дитя! Варенька, дорогая, как ты прекрасно выглядишь! Ах, какая прическа! Какое платье! Какие бусики!

Надо отдать должное Варваре Николаевне – она оказалась на высоте. Прежде всего крепко обняла значительно превышающую ее ростом гостью, резко отставив правую ногу в качестве опоры. Благодаря чему обе дамы не свалились на пол. Но, к сожалению, при этом Варвара Николаевна нечаянно пнула застывшего от изумления Виктора Петровича. Вскрикнув от боли и неожиданности, тот схватился за ногу. Проигнорировав мужа и пригвоздив его локтем к стене, Варвара Николаевна прижала к себе пестрое создание, угадав в нем дальнюю родственницу, тетушку Калиопу Львовну, и без запинки ответила на приветствие в том же духе:

– Тетя Капа, сколько лет! Как молодо ты выглядишь! Как чудесно!

Приветствие получилось что надо. В последний раз Варвара видела тетушку лет двадцать назад и даже под угрозой расстрела не могла бы сказать, изменилась та или нет. Но кое-что Варвара Николаевна помнила хорошо: неудержимую тетушкину болтливость. Нужно было срочно принимать решительные меры, иначе был высок риск застрять за разговорами в прихожей до глубокой ночи. Муж был временно выведен из строя, а Николай Семенович сгибался под тяжестью багажа. Так что Варвара Николаевна взяла дело в свои руки. Ласково улыбнувшись приезжей и приветливо обняв ее за талию, она продолжила щебетать:

– Познакомься, Витя, это тетя Капа. Заходи, тетушка, будь как дома! Кофе, чаю? А может, ты голодна? Или нет, сначала умойся с дороги! Как же ты замечательно выглядишь – такая молодая и красивая!

Надо признать, тактика имела успех: Калиопа Львовна, явно ошарашенная, позволила завлечь себя на кухню. В прихожую ввалился взмокший дедушка, поставил три чемодана и коробку у двери и отправился за следующей порцией багажа. Виктор Петрович, озадаченно покачав головой, пошел помогать.

Тетушка опомнилась только на кухне и сразу же заполнила собой все пространство:

– Прелестная кухня с видом на зелень. Я очень хорошо помню ваш милый домик, у меня и фотографии сохранились, завтра распакую вещи, покажу. Мне помогут, правда? Боже мой, как изменился Ленинград! Просто не узнать, какие улицы, дома! Ах да, теперь надо говорить не Ленинград, а Санкт-Петербург, но ведь так даже лучше, правда? Дитя мое, а где твой сын? Коля мне писал, что у тебя растет прелестный мальчик! Нет, я не желаю в отель. Я стосковалась по родным, а ведь вы – моя семья!

– Она всегда такая? – шепотом уточнил Виктор Петрович, внося чемоданы.

– Не помню, – пропыхтел дедушка. – Убей бог, не помню! Я ее и видел-то последний раз не помню когда.

Довольно просторная прихожая семейства Семенковых оказалась маленькой и тесной для багажа гостьи: шесть громадных чемоданов и две гигантские сумки возвышались, как гора.

– Может, ей у нас не понравится и она съедет в гостиницу? – высказал робкую надежду Петин папа.

– Никуда она не съедет, – разочаровал зятя Николай Семенович. И мрачно пояснил: – По дороге призналась, что мечтает пожить в семье, в теплой домашней обстановке. Посетить театры, музеи, у нас-де в Питере такая «насыщенная культурная жизнь».

– Так и сказала? – ужаснулся Виктор Петрович, прислушиваясь к бесконечному монологу из кухни. Редкие «да» и «нет» жены только изредка вклинивались в безостановочное щебетание приезжей тетушки.

– А вообще она хоть какой-то вопрос задала? – полюбопытствовал Виктор.

Николай Семенович вежливо удовлетворил её любопытство:

– И даже много вопросов. Но ответить мне не удалось ни на один, хотя я честно пытался.

– Да кто она вообще такая? – взъерошил волосы зять.

– Дальняя родственница. Лет, наверное, сорок жила в Москве, чем-то там занималась… Честно говоря, понятия не имею чем. Что-то связанное с искусством. Теперь вышла на пенсию и решила побывать в городе детства. Родственников в Питере, кроме нас, у нее не осталось.

– Жаль, – вырвалось у Виктора.

– Ладно, надо идти пообщаться, а то неудобно.

– Может быть, я пока в магазин схожу? И, кстати, где Петя?

– Виктор, будь мужчиной! – подбодрил непреклонный дедушка. – А Петя убежал куда-то с Волком…

– Как обычно, – вздохнул Виктор Петрович, но послушно отправился на кухню.

Варвара Николаевна уже заканчивала накрывать на стол. Тетя Капа вела бесконечный монолог:

– Петрушку листовую и сельдерей, а тебе, дорогуша, сырок, пожалуй, будет вреден… Нет-нет, милочка, салфетки непременно разложи веером. И свечи поставь, ни одно торжество не обходится без свечей. Ложки ближе к тарелкам, сначала эти, потом – вон те. А приправы где? А что касается салата, то возьми кочанный, он лучше. Под бокалы положи подставки. Как это нет? Вон же они! Не ленись, деточка, принеси. Скатерть неровно, поправь. Ну и где приправы? А, Виктор! – отвлеклась она на минутку. Судя по лицу Варвары Николаевны, та уже почти потеряла терпение. – Как кстати!

Папа нервно сверкнул очками.

– А я как раз спрашиваю, куда же подевались наши мужчины? Мне так хотелось принести вам с Варенькой свои глубочайшие извинения за причиненные вам с супругой хлопоты и неудобства, а также выразить самую горячую признательность за оказанное гостеприимство. Вы были так милы, что согласились приютить меня у себя, в вашем прелестном доме! Встретить в наше суровое время столь обязательных и услужливых людей – чрезвычайная редкость. Варенька, дорогая, тарелки тоже неровно расставлены, поправь, детка! Поверьте, я в отчаянии, что вынуждена злоупотреблять вашей добротой, и чувствую себя так неловко. Нет-нет, не возражайте (хотя никто и не собирался), я знаю, что злоупотребила! И, невзирая на это, хотелось бы тем не менее питать надежду, самую скромную надежду на то, что такие милые и доброжелательные люди не станут уж слишком сердиться на меня.

Звенящий монотонный голос изливался непрерывным потоком, и приостановить его не было никакой возможности. Варвара Николаевна и Виктор Петрович ошеломленно внимали. Но вот прозвучал вопрос, и, воспользовавшись паузой, Петины родители в один голос заверили тетушку, что не станут. Калиопа Львовна в ответ на это принялась сгибаться в поклонах, как гибкая березка на ветру.

– Смею ли я просить извинения за столь неожиданный приезд? – допытывалась тетушка и, не давая ответить, щебетала дальше: – Ах, как чудесно снова оказаться среди родных, в семье, в моем любимом городе. Как сейчас помню – вечера в Кировском… Теперь он, говорят, называется Мариинский, а тогда там работал такой симпатичный мальчик. Помнишь, Коленька, я рассказывала?..

В Викторе Петровиче постепенно зарождалось ужасное подозрение, что теперь до конца жизни им не избавиться от этой дамы, выключить которую не было никакой возможности. Первоначальное остолбенение на его лице сменилось сначала чем-то вроде восхищения, которое постепенно перешло в ужас. Предоставленный самому себе Николай Семенович тихонько посмеивался.

Калиопа Львовна же продолжала со все возрастающим энтузиазмом обсуждать свои планы пребывания в культурной столице, попутно делая Варваре Николаевне бесценные замечания о том, как следует сервировать стол и готовить ужин. Наконец папа не выдержал. Он издал какой-то сдавленный стон и быстрыми шагами удалился в спальню.

Калиопа Львовна продолжала свой бесконечный монолог, «обсуждая» дела давно минувших дней, громкие спектакли и выставки, где принимали участие ее знакомые, поэтические вечера в Политехническом и великих музыкантов, которых она называла «мальчиками». В голове у дедушки тоже начали зарождаться некие подозрения. Пока еще настолько смутные, что он даже не мог их сформулировать.