«Это я его убил», – эхом разносится по всей площадке и растворяется где-то под потолком. Я стою, повернув голову к Бьерну, и пытаюсь прочитать хоть что-нибудь на его непроницаемом лице, но оно совершенно безэмоционально. Будто Бьерн не улыбался несколько мгновений назад, не благодарил нас за праздник и не смеялся. Он сознается в убийстве так легко, словно давно планировал это сделать, а теперь просто настал подходящий момент.

Полицейские оборачиваются, Мадлен тоже. Он стоит с широко распахнутыми глазами и чуть приоткрытым ртом, явно удивленный, и потом делает шаг к Бьерну, но его останавливает властная рука человека в форме. Сандре легко толкает блокирующего в плечо и шипит в ухо:

– Ты что творишь?

Он явно пытается сделать это тихо, но нам, стоящим рядом, все равно хорошо слышно.

– Это можно считать признанием? – Эскиль прищуривается, с недоверием косясь на него. Бьерн недолго молчит, оглядывая команду, потом – Мадлена. Останавливается на наручниках, а потом решительно кивает:

– Да, это я его убил. Так что его можно отпустить.

Полицейские удивленно переглядываются, они растеряны и явно не понимают, как поступить. Мадлен оглушен событиями: он не может связать слов, пытается выдать хоть что-то, но речь путается. Мне кажется, еще немного, и он потеряет сознание – кожа становится не то что белой, почти серой. Я знаю это состояние, когда мир кружится, а потом наступает темнота. Но француз неплохо держится, машинально подает руки, чтобы ему расстегнули железные браслеты, а потом потирает запястья. В кандалы заковывают уже Бьерна, но он сам решительно протягивает свои запястья.

– Не делай этого, – прошу я. – Ты же не виноват…

Звучит жалко, а Бьерн даже не обращает на меня внимания. Он медленно поворачивается к команде и салютует нам рукой, прощаясь.

– Все будет хорошо! – обещает громко Сандре. – Мы что-нибудь придумаем, ты слышишь?

Все забывают о Юстасе, когда мы можем потерять Бьерна. Не сомневаюсь, что каждый из нас готов выступить в его защиту, но блокирующего уводят, чуть подталкивая в спину, а мы молчим. Только музыка из колонки тихо льется, а певица на красивом норвежском мурлычет о счастливом завтрашнем дне.

Фьер выругивается, тем самым передавая все те эмоции, что мы испытываем. Я беру недопитую Бьерном жестянку и несколькими глотками промачиваю горло. Ощущение, что я глотаю осколки, – так дерет от сухости. Я искусал губы в кровь, и теперь во рту постоянно ощущается металлический неприятный привкус.

– Как мы будем играть без…

– К черту игру! – неожиданно повышает голос Сандре. – У него судьба сломана, а ты про игру. Я не верю, что это он.

Никто не верит. Мадлен и вовсе устало опускается прямо на пол, закрывая лицо ладонями, и я протягиваю ему воды, но он отказывается. Просто отталкивает мою руку, и часть выплескивается прямо на пол.

«Вот и кто теперь лужу вытирать будет?» – запоздало думаю я, не понимая, почему это вообще лезет в голову. Я должен думать о чем-то другом, но никак не могу нащупать то зерно – мысли скачут в хаотичном порядке, но ни одна из них не задерживается. Я машинально, чтобы отвлечься, начинаю составлять тарелки друг на друга, чтобы потом выкинуть их. Стаканчики составляет Эрлен. Фьер отламывает вилкой кусочек от так и не тронутого торта, из которого все еще торчат двадцать свечей, только теперь они не выглядят празднично, а напоминают бесполезные и бездушные огарки.

– Может, у кого-то есть адвокат? – растерянно спрашивает Сандре. Ни у кого адвоката нет, и об этом знает и он сам, но все равно интересуется, словно выполняя долг. Только это не звучит формально – Сандре бледен, взволнован и явно переживает.

Всеобщее молчание убивает, а молчание Мадлена вколачивает последний гвоздь в крышку общего гроба. Мы хороним команду, будущее Бьерна, мечты и цели – все сразу. Замуровываем в деревянный ящик и бросаем мокрую землю сверху, как на кладбище Леурентиус, во время прощания с Юстасом.

– Не надо адвоката, – негромко говорю я. – Я все решу.

Сандре удивленно вскидывает на меня взгляд, а я слабо улыбаюсь и тоже отламываю кусочек торта. Вкусный. Шоколадный. Любимый у Бьерна.

Чтобы избежать дальнейших вопросов, я закидываю рюкзак на плечо и решительно иду к выходу. Меня, конечно, окликает капитан, но я уже не останавливаюсь. Узкий коридор спортивного комплекса ведет меня к выходу, и я толкаю тяжелую металлическую дверь. В лицо мне дышит ледяной ветер: несмотря на приближающуюся весну, зима не хочет уступать ей свои права. Пару дней назад мне казалось, что становится теплее, но нет, это было временно. Снова заметает, и так безжалостно, что льдинки метели бьют меня по лицу. Еще чуть сильнее, точно бы оставили царапины.

Весна наступит послезавтра. Но, кажется, не у меня.

Пытаюсь уверить себя в том, что все будет хорошо, но в груди давит, как будто у меня вот-вот остановится сердце. Я достаю телефон – сейчас не так поздно, около восьми, а значит, родители уже вернулись с исследований. Наудачу набираю материнский номер и присаживаюсь в тонких брюках прямо на заснеженную скамейку.

Сначала гудки идут долго. Когда трубку не снимают в первый раз, я звоню еще раз.

– Вильгельм?

Голос мамы – такой родной и любимый – прерывается помехами. У них всегда была не самая лучшая связь в исследованиях, но я просто рад услышать ее. Папа наверняка где-то рядом, крутится вокруг телефона и просит включить громкую связь.

– Мама, – бормочу я, сжимая скользкими пальцами телефон. – Мама, я так рад тебя слышать.

– Я тоже, родной! – она явно старается говорить громко, чтобы помехи не мешали мне ее слышать. – Как ты? Как ваш турнир? Как твоя учеба?

Она засыпает меня вопросами, но в горле стоит такой ком, что я не могу даже толком вздохнуть, не то что говорить. Она терпеливо ждет ответа, а потом уточняет, не прервалась ли связь. Глаза намокают, и я на мгновение думаю, что ресницы сейчас заледенеют, но капельки все же скатываются по щекам.

– Нормально, мам, все хорошо! – сдавленно уверяю я ее. В материнском голосе слышится улыбка, и это греет сердце. – Я хотел вам сказать, чтобы вы не приезжали на мой день рождения. Чего вам мотаться? Отметим как-нибудь потом.

Она вздыхает.

– Родной, у нас бы не получилось… Тут невероятные раскопки. Ты просто себе не представляешь, я верю, что однажды ты увидишь это и поймешь нас…

– Я и так понимаю, мам… – Я с облегчением перевожу дыхание и еле слышно шмыгаю носом, надеясь, что это скроется за несовершенной связью. – Все в порядке. Ты не волнуйся. Просто хотел сказать, что люблю вас.

«Пока еще могу сказать», – думаю отстраненно, стараясь не позволить этой мысли затопить весь разум. Прошу ее рассказать об исследованиях. То, с каким воодушевлением она говорит о работе, вдохновляет и меня. Чуть позже к разговору подключается и папа, и на громкой связи их становится слышно чуть хуже.

– Когда у вас следующий матч? – наконец, спрашивает папа, поведав мне обо всем, чем они занимались прошлый месяц, пока совсем не выходили на связь.

– Послезавтра играем с «Полар Линкс», – мягко отвечаю я. Не сообщаю, что почти без шансов: им эта информация ни к чему. Но зато еще раз говорю, что люблю их, и они отвечают мне тем же.

Линия телефонной связи сама обрывает наш разговор, и смартфон предлагает мне перезвонить, но я отказываюсь, нажав на серый крестик. Остаюсь в тишине, где мой собеседник только чуть завывающая метель. Становится холодно даже в пуховике, телефон грозит разрядиться, поэтому я отправляю единственное сообщение, которое хотел.

«Нужно встретиться», – пишу я Эскилю.

«Через час в малом читальном зале», – отвечает он через пару минут, и я успеваю прочитать его сообщение до того, как отключится телефон.

Чувствую себя утопающим, которому даже никто не бросит соломинку, чтобы он мог спастись. Пару раз глубоко вдыхаю, и морозный воздух обжигает легкие. У меня есть час, но что я за него успею?

Уже не сыграю с «Полар Линкс».

Уже не подниму чемпионский кубок.

Хочу убить память, но она живучая.

Откидываюсь на спинку скамейки, и мне уже не кажется, что замерзнуть насмерть под тонким слоем снега – худшая участь из возможных. Время резиновое, оно еле тянется, но я замираю в нем, забываю о секундах, минутах и часах, уже не пытаясь ухватить их за хвост. Телефон разрядился, и я больше не могу следить за временем, поэтому пытаюсь чувствовать его подсознанием, нащупывать в кончиках пальцев и, конечно, не опоздать. По ощущениям, сижу не меньше пятнадцати минут, поэтому на негнущихся ногах поднимаюсь и, даже не отряхнув штаны, иду к главному входу академии.

В восемь вечера там пусто. Только охранник лениво открывает для меня турникет, нажимая на кнопку. Я быстро прохожу через него, слабо улыбаюсь и двигаюсь к центру холла. Нет никого, ни преподавателей, ни студентов, только слабый свет от бра и приглушенных люстр падает на мощенный камнем пол.

Двигаюсь мимо фонтана Урд – древнего, со статуей норны и деревом позади нее. Кажется, самая старинная постройка в академии, но самая сохранившаяся. Я подхожу ближе и, запихнув руки в карманы, долго вглядываюсь в глаза норны. Она, конечно, смотрит на меня бесстрастно и равнодушно, даже не могу понять, что хочу увидеть в камне. Сочувствие? Сопереживание? Одобрение?

На счастье, нашариваю в кармане металлическую крону и недолго грею ее в ладони, а потом решительно бросаю в воду.

– Помоги мне.

Монетка шлепается в воду почти у самой статуи и тут же идет ко дну. Мне кажется, что ко дну иду и я сам. Перекатываюсь с пятки на носок еще пару раз, а потом, так и не узрев в глазах норны ничего, разворачиваюсь и направляюсь к трофейному залу, возле которого и находится малая библиотека.

Перед тем как зайти в читальню, я невольно подхожу к кубкам. Меня необъяснимо тянет туда, так сильно хочется увидеть кубок с нашими именами в последний раз. Трофейный зал меня встречает практически темнотой – в нем всего пара окошек, а луна убывающая, и мощи тонкого месяца не хватает, чтобы целиком осветить зал. Некоторые имена, конечно, находятся под серебристыми лучами, кубки бликуют и переливаются. Подхожу к нашему, и в памяти опять всплывают счастливые воспоминания – вот мы держим кубок, Юстас улыбается, Сандре собирает поздравления, я купаюсь в овациях. Сейчас это кажется таким далеким и нереальным, словно было не со мной, не в моем прошлом, а просто приснилось.

Мимо трофейного зала проскакивает тень Эскиля. Он оказывается в библиотеке первым, а я набираю в грудь побольше воздуха, провожу пальцами по витрине, за которой прячется кубок, и иду к выходу.

Он сидит за тем же столом, за которым сидел и в первый раз. Напротив меня ждет мягкое и уютное кресло, как и тогда, но я подхожу к нему осторожно, кладу руки на спинку, долго и внимательно смотрю на детектива. Он возвращает мне тяжелый взгляд, и по спине ползут мурашки. Я не знаю, с чего начать, а он после долгого молчания наконец бросает:

– Я ждал, когда ты решишься.